Тьма.

Листья шумели уныло

Ночью осенней сырой;

Гроб отпускали в могилу

Гроб, озаренной луной.

Тихо без плача зарыли

И удалилось все напрочь,

Только луна на могилу

Грустно смотрела всю ночь.

/1844г/

***

Крик, вырвавшийся из груди, был не просто звуком, а воплем первобытного страха и невыносимой боли. Он пронзил воздух, как острый нож, заставляя сердце сжиматься и руки дрожать. Это был звук, словно кто-то вырывал его душу вместе с криком, сотрясающий всё вокруг и заставляющий кровь стынуть в жилах. Голос возвышавшийся над ним был знаком и не лишён отвратительного звучания. Он казался звуком, пока гул в ушах внезапно стих, заменаясь тем самым осознанием. В голосе он узнал отца. И без того ослабевшие руки внезапно заломали над головой, сжимая с такой силой. Комната теперь была для него клеткой, пропитанная кровью и криками. Он попытался противиться, но отец сжал запястья силнее. До самого хруста костей. Сила принадлежащая мучителю была внушительной и наводящей ужас. Мир стал разрушаться перед глазами. Он словно находился в далекой пустоте, полный страха и беспомощности. Воздуха стало не хватать, а сердце не переставало колотиться. Разум требовал решения, но его не было. От отца не сбежать. Густой туман ужаса накрыл его с головой в пучину боли. Каждый вздох был переполнен болью и доводил его до криков. Его крики были громом среди ясного неба и тишины. Время застыло. Внутри отразилась резкая боль и крики вырвался из него вместе с душой. Крик, который прорвался сквозь его губы, был диким и неистовым, как звук раненого животного. Он напоминал нечто первобытное, вызывая содрогание и ужас. Слезы хлынули потоком, как давно сдерживаемый ливинь. Голос пропал, существовали только крики. Внизу боль лишь усилилась. Она нарастала, выбивая из него все новые и новые крики боли. Звуки выходящие из него были как остриё ножа. Слезы текли, оставляя мокрые дорожки. Он судорожно вздыхал, пытаясь набрать воздуха в грудь, но каждый вздох отдавался болью. Где-то там внизу истекла кровь и он не содержал крик. Вополь вырвался вместе с солёными слезами. Когда он пытался противиться, отец лишь сильнее выбивал из него вопли. Кровь растекалась по ногам. Вздохи отца сверху роздовались эхом по комнате, но по сравнению с тем что издавал Вару, это было лишь шумом на фоне. На лице мучителя расцвел оскал, столь же отвратительный как лицо его сводного брата. Вару замер, когда тень отца накрыла его снова, как всегда, с непривычной, ледяной тяжестью. Комната вдруг стала тесной, как будто стены сошлись, и воздух словно перестал доходить до лёгких. Знакомый страх подкатил к горлу — не такой, что вызывает крик, а тот, который парализует, лишает возможности шевелиться, дышать или даже думать. Он пытался сконцентрироваться на чём-то другом — на тусклом свете, что пробивался сквозь грязное окно, на шуме капель дождя, которые с трудом долетали до его слуха. Но каждый раз, когда его внимание ускользало от реальности, резкий холодный голос отца тянул его обратно, в бездну. Вару знал, что сопротивление бесполезно. Он научился это понимать с самого детства. Его тело — это просто объект, машина, которая больше не принадлежала ему. Оно выполняло то, что от него требовали, но мысли разлетались где-то далеко, как вороны над умирающим полем. Он всегда пытался ускользнуть внутрь себя, но кошмар возвращал его назад. Невозможно спрятаться, когда каждый его мускул предает его, а боль смешивается с чем-то ещё, вызывая тошноту и стыд. Стыд. Он всегда приходил в конце. Вару чувствовал, как он ползёт по коже, оставляя следы грязи на сердце, на душе. Это не просто страх или боль, это что-то глубже. Каждый раз, когда отец прикасался к нему, он чувствовал, как исчезает. Как его «я» растворяется, с каждым разом всё меньше остаётся от него, как от личности. Он уже давно перестал плакать, ведь слёзы не приносили ни облегчения, ни спасения. «Почему я?» Вару никогда не находил ответ на этот вопрос. Он ощущал, что его существование не имеет значения — просто инструмент в руках того, кто должен был быть его защитником. Ощущение предательства било сильнее, чем физическая боль. В мыслях всплывал образ матери, каторая его когда-то любила, и он отчаянно хотел верить, что она была другой. Что где-то, хоть кто-то мог любить его, не превращая любовь в боль. Отец говорил что-то, но слова сливались в кашу — смысл уже не имел значения. Вару слышал только гул в голове и удары собственного сердца, стремительно разгоняющегося от страха. В такие моменты ему хотелось исчезнуть, раствориться, стать ничем, чтобы никто не мог его тронуть. Но тело оставалось здесь, во власти другого человека, и он не мог ничего сделать. Когда всё наконец заканчивалось, пустота, оставшаяся внутри, была невыносимой. Вару лежал, едва дыша, не в силах поверить, что это действительно случилось. Опять. Он чувствовал себя грязным, мёртвым, как будто от него осталась лишь оболочка, пустая и лишённая жизни. Он боялся взглянуть на себя, ведь отражение всегда возвращало его обратно в тот момент, когда всё начиналось. Он чувствовал, что его сердце уже давно не бьется как раньше. Оно превратилось в камень, ледяной и безразличный. Но глубоко внутри ещё теплилась надежда — слабая, едва ощутимая, но она была. * * * Прежде чем выйти, отец бросил взгляд на сына. Алые глаза отца напоминали кровь и иногда Вару видел в них собственную. Они были в тоже время ледяными и также пропитаные той жестокостью с жаждой. Он чувствовал как грязь впивается под кожу, намертво закрепляясь рядом со стыдом. Ему казалось, что дыхание замедляется. Что бы сказала матушка увидев такое? «Ты же мальчик, — она бы прикрыла губы руками и он бы увидел отвращение в её глазах. — Как ты такое допустил?» Ему хотелось верить, что она все ещё любит его. Ни смотря на порочность его тела, ни смотря на его вину. Он ощущал настроение желание позволить слезам идти ручьем, однако во дворце не он один. Столько глаз и ушей. Вару ненавидел себя. За красоту, за жалость, за порочнось. Красота это — проклятие. Когда Вару приходит в себя, он думает об Эмили. Странно-неуловимое чувство расплылось в груди, хотелось увидеть её высокий и сильный силуэт. Однако, прежде чем узреть, стоит по крайней мере встать и дойти до покоев. И все же когда его ноги несут к покоям, через несколько сотен коридоров, он видит её. Эмили, высокая и достачно сильная девушка, как обычно ждет его у дверей. Многим показалось бы что её взгляд выражает холоднокровие, но Вару видит в них скрытую жалость. Обычно пятый ненавидел такой взгляд и в принципе жалость, но Эмили была исключением. — Не хотите принять ванну, ваша милость? — раздается голос служанки сверху. Вару приходится задрать голову. Он хочет ей улыбнуться, сказать что все нормально и не прочь попить чай. Однако, пятый буквально чувствовал каждой мышцой ту боль которую причинил отец. — Да, Эмили. Вару не думал, что вода окажется для него раем после того что случилось. Он медленно опустился в горячую воду и прикрыл глаза, ожидая пока его скрытая возлюбленная начнет натирать кожу его спину. Внезапно, вместо тряпки, он чувствует чужие губы на шее. Эмили оказалось настолько близко, что он ощутил её дыхание на коже. Прошло несколько секунд до того как она уперлась лбом в его шею. — Эмили…? — его голос охрип от криков. — Я люблю вас, ваш милость. Вару мнется прежде чем ответить. — Я тоже. — он удивляется своим словам, но позже продолжает. — Я тоже тебя люблю. Теперь же ему приходится задрать голову и обернуться к ней, ведь она втягивает его в поцелуй. Медленный и слегка нетерпеливый. Эмили напористо мнет его губы, чувствуя как ей становится приятно от дыхания рядом. Когда она остановилась, единственное чем она могла его успокоить это объятиям. В скором времени, по ту сторону сада во дворце, нашли трупы. Трупы озаренные луной.