скрепы

Антон — олицетворение слова «протест» в самом дешёвом и вульгарном его смысле. Антон носит фирменные толстовки с угловато-колючими принтами, подаренные кем-то из многочисленных папиков, учится — через раз и с горем пополам — на актёрском, носит носки в сеточку под джинсами и мажет глаза пошлым розовым. А ещё мастерски эмитирует удовольствие от многочисленных оргазмов. Наигранным удовольствием проще всего ежемесячно платить за квартиру, когда мозгов для нормальной работы не хватает — так он объясняет Чарли своё нихуя-не-плачевное положение. И та почему-то не уверена, что всё работает именно так, но всё равно кивает в ответ, больше не задавая вопросов. Да, всё так и работает. За исключением того, что денег едва хватает на полтора приёма пищи, которые по временным отрезкам не отнести ни к одному из общепринятых. Антону кажется, что в этом нет никакой проблемы. Да и вообще практика показывает, что болезненно худое — более востребованное. Значит, точно всё будет заебись. Потому, что именно так всё это и работает. Он сплёвывает сперму и вместе с пощёчиной получает копейки — и это ещё с учётом процента, идущего Валентино. Валентино-истеричная-героиновая-сука, слишком богатый и влиятельный, чтоб не ёбнуться однажды тотально. Настоящего имени Антон не знает — и хуй с ним, и слава богу. Не хватало только ассоциации с каким-нибудь мимолётным знакомым из обрывков жизни, оставшихся за всей этой дрянью. Валентино идёт нахуй — кроме, разве что, тех моментов, когда Антон принимает сигарету из его рук, стряхивая с лица мокрую чёлку. Валентино идёт нахуй, бесспорно — но Антон таскается к нему на другой конец города уж точно чаще, чем на пары. Квартира у Валентино как четыре-пять любых из многочисленных съёмных квартир за Антоновскими плечами. Ещё и вода горячая в ней есть всегда, а не пару раз в месяц — и то, если очень повезёт. И полоски обоев не свисают угрожающе, пока Антон, дрожа, морозит кости в уродском пледе и пересылает Чарли пачками скрины с угрозами от Валентино. Всегда с припиской «ахахсхсхсхм» и самыми уёбищными неуместными смайликами — ни дай бог ещё подумает, что ему нужна помощь. Антон давно не нуждается ни во внимании, ни в поддержке — он итак слишком много этого дерьма гнильём таскает под сердцем. Всё, что ему надо от жизни, это мешать водку с соком, завтракать никотином и целоваться с барменом под утро хуй-знает-какого-дня невесть какого года его жизнь. — Вот истеричка ёбаная. Незачем ему отвечать и перезванивать, — морщится Хаск, когда Антон, час назад выблевавший кишки на пол туалета, зачем-то показывает счётчик пропущенных, переваливающий за сотню и просит подлить. — Пошёл он нахуй. Нахуй. Единогласно. Антон, конечно, пиздецки далёк оттого, чтобы начать ногтями драть удавку на шее, или хотя бы заботливо не помогать чужим рукам её затягивать. Но тогда откуда-то берётся облегчение. Из бара он привычно уходит в рассвет с навеянной то ли недосыпом, то ли похмельем мыслью — может быть, он нуждается ещё в капле понимания. В капле хоть чего-то по-человечески доверительного. В капле чего-то, за чем продолжает неизменно возвращаться к Хаску, накидываться, переплетать пальцы, не ища ничего конкретного. Чтоб тот слушал, кивал, повторял время от времени почти ласковое «милый, ну ты и еблан,» а потом как на духу выдавал самые дикие моменты своей насыщенной биографии. И Антон истерически ржёт в голос без особой причины — они оба ебланы. Единогласно. Хаск Антону кажется отстранённым, пугающе пассивным – особенно для того, кому нет даже тридцати. У Хаска руки пахнут дешёвым табаком и бесконечной усталостью от всего мирского — Антон узнаёт в этом ту часть себя, которая не переполнена парадоксально-неумолимым желанием жить. Антон сам — сплошь парадоксы, тело с горячим сердцем, начинающееся разлагаться. Начиная очередное утро с настойчивой просьбой от арендодателя съебаться и побыстрее, Антон – неожиданно для себя и бесконечно драматично – не чувствует ровным счётом ничего. Жмёт плечами и наспех скидывает в сумку шмотки из шкафов. Потому что идти, вроде как, всегда есть куда. Он, вроде как, наученный горькой нестабильностью, никогда не привязывается к местам. Только внутри что-то — что-то вроде инстинкта самосохранения — колотит по вискам и затылку, крича, что искать длительного пристанища у Валентино — самая ебаная идея, которая может прийти в крашенную, ватную головку мальчишки, у которого за душой ни гроша. И Антон только улыбается искренне и бесконечно обречённо. Смотрит на небо, сплёвывает уверенность в своей почти смертельной переломанности в выпавший снег. Внутри что-то грохочет — все инстинкты и чувства, которые до этого момента считались Антоном выжженными палёньй водкой и затушенными о его ладони окурками. Значит, он абсолютно потерян, выпотрошен, расколот трещиной по центру от сердцевины. Но жив. И это почему-то радует. «Представляешь, я всё ещё живу,» — первое, что он хочет сказать Хаску при встрече, но вместо этого произносит только «всё прекрасно.» Вот так просто. Как факт. Хаск не кивает. Смотрит внимательно — в его мире двенадцатичасовых смен с придурковатым начальством подмышкой такими фразами просто так не разбрасываются. Особенно посреди рабочего дня в среду. — Всё хорошо, — повторяет Антон так уверенно, будто тот спрашивал. — Не считая того, что меня с квартиры попёрли. -…и тебе нужно где-то остановиться, — заключает Хаск. — Ниче такого я не говорил, — Антон паникующе хмурится, мигом теряя всю уверенность в голосе, и жестом просит подлить виски. — Будто без этого тяжело было догадаться, к чему ты ведёшь. — Чтоб ты знал: у меня дохуя мест, чтоб переночевать, — Антон, вроде как, даже не врёт — просто ни в одно из этих мест не стоит соваться в его просто-пиздец-насколько плачевном положении. — Слишком много о себе думаешь, раз решил, что я к тебе прошусь. Всё-таки плечи у него критически худые, угловатые и напряжённые до предела — Хаск знает, что акцентирует на всём этом гораздо больше внимания, чем должен. На Антона в принципе тяжело не смотреть дольше положенного. Вся его внешность — концентрация дурных особенностей, вроде россыпи веснушек или щели между передними зубами. Но Хаску нравится. — Как скажешь, — кивает Хаск с удивительным безразличием во всём, кроме взгляда. — Как эти твои дохуя мест кончатся — приходи. Антон не собирается отвечать — только закатывает глаза и небрежно стряхивает с чересчур бледного лица чёлку. Хаск и без его слов наперёд знает всё, что он сделает и скажет, так что грех не повыёбываться напоследок. А грехов у Антона итак вагон и маленькая трёхкалёсная тележка — ничего из этого не едет самостоятельно, так что большую часть времени покоится на его плечах. Он появляется на пороге бара снова тем же вечером — всё в том же тоненьком осеннем пальто, с той же тупой незаинтересованностью во взгляде и тем же дрянным глиттером, осыпавшимся на щеки. Только теперь ещё перебирает в подрагивающих пальцах ремешок потрёпанной сумки. «Чё, отовсюду попёрли?» — одним взглядом спрашивает Хаск — старательно экономит оставшиеся после смены силы, чтобы довезти их обоих до грязно-бежевой многоэтажки. «Не твоё дело,» — поджимает губы Антон. Губы, на тонкой сухой линии которых остаток блядского, вульгарно-розового блеска Хаск рассматривает чересчур долго. В его квартире Антон скидывает пальто с локтей на пол, бесцеремонно тащит первую попавшуюся футболку с сушилки и снова дрожит под ледяной водой. Сидит на бортике ещё долго потом и слушает, как из закрытого крана продолжает течь тонкой струйкой. В бетонных щелях между плиток прячется плесень. Антон думает: спокойно. Да так, что стук собственного сердца слышно. Антон думает: безопасно. Относительно безопасно, относительно стабильно. Хаск стелет ему на диване в гостиной так, будто не называл его «милый» приторно-прокуренным голосом и не давал вываливать на себя всё накопившееся за день эмоциональное дерьмо. Антона тянет сказать: ебать, а я почему-то считал, что у нас отношения немного другого рода. Но он затыкается, едва успев открыть рот — не хочется пиздеть так, будто разбирается в нормальных человеческих отношениях хоть на полшишечки. Хаск прислоняется к его рту сухими губами, и Антон никогда не узнаёт природу этих поцелуев. Хаск отдаёт ему единственное одеяло в квартире, а двумя ночами позже пускает к себе в кровать – тереться телами друг о друга без единого двусмысленного намёка. Хаск никогда не объясняет, Антон никогда не спрашивает. Вырисовывается стабильность. Антон — протест, стихийное бедствие, липкое похмелье, тлеющий сигаретный ожог на запястье. Антон — ебаная катастрофа. Так что в крошечный уголок жизни из тонкой иллюзии той самой стабильности и безопасности в виде Хаска он хватается обеими руками. Почти до сорванных ногтей.