Пустота

      Аллен не верил. Не мог поверить. Не имел права верить.       За окном лил дождь. Старая деревянная рама шатаясь от порывов ветра заставляла стекло дребезжать. Капли воды, скатываясь вниз оставляли дорожки похожие на слезы. Открытая форточка доносила звуки улицы: хлюпанье луж и высокие сигналы машин. Свинцовые тучи нависали над городом, а ледяной ветер задувал во все возможные щели.       Аллен неподвижно сидел на подоконнике, его невидящий взгляд был устремлён в даль. Шрам, проходящий через весь глаз и вдоль по щеке ныл и болел, но юноша совершенно не обращал на это внимания. Швы уже давно были сняты, но этот след останется навсегда. Глаз больше не сможет видеть, но воспоминания счастливых дней и моментов, теперь навечно будут запечаты в нём. И так же безвозвратно потеряны в реальности, как и зрение.       Седовласая макушка прислонилась к стеклу, бездумно напевая мотив. Мотив Его любимой песни. Marca dos los Pescadores (Марш рыбаков) какого-то там бразильского композитора. Аллен не помнил. Minha jangada vai sair pro mar (Моя жангада выйдет в море). Vou trabalhar, meu bem-querer (Я буду работать, моя дорогая). Se Deus quiser quando eu voltar do mar (Бог даст, когда я вернусь из моря), um peixe bom eu vou trazer (привезу хороший улов рыбы). Meus companheiros também vão voltar (Мои спутники тоже вернутся). E a Deus do céu vamos agradecer (И мы поблагодарим Бога на небесах). A estrela d'alva me acompanha (Утренняя звезда со мной), iluminando o meu caminho (освещает мой путь). Eu sei que nunca estou sozinho (Я знаю, что никогда не буду одинок) pois tem alguém que esta pensando em mim. (с тем, кто думает обо мне).       И так покругу. Тикки ведь сирота. (Аллен не мог заставить себя думать, не то, что говорить о нём иначе, чем в настоящем времени). Родившись в маленькой приморской деревушке, его родители однажды ушли в море и так и не вернулись. Ему, конечно приходилось выживать самому, пока его не усыновил какой-то граф, но это уже совсем другая история.       Аллен тоже сирота. Из-за уродства, его родители продали его в Цирк, и если бы не Мана… Юноша оборвал себя на этой мысли.       Сегодня были похороны, которых не было. Именно не было, потому что Тикки был жив. Тикки не мог умереть. Не мог оставить его одного. И именно поэтому Аллен не прольёт и слезинки. Тикки просто ушёл купить себе новых сигарет, как всегда это делал. Те самые, с ноткой ментола, которые в отличие от остальных мог терпеть Аллен. Юноша поднял руку, чтобы убрать длинную чёлку, что соскользнула на глаза и замер. Его ладонь была красная. Красная как кровь Тикки, которую он никогда не должен был видеть. Потому что у Тикки никогда не было раны от пули на спине, что пропитала кровью всю его одежду. Потому что у Аллена никогда не было белых волос, что стали такими в одно мгновение. И потому что у обычной уличной шпаны, что мстила за проигрыш в покер, никогда не могло быть заряженного пистолета.       Слёз не было. Их и не могло быть, потому что Тикки никогда не умирал. Это было настолько же верно, как и то, что Аллен никогда не проигрывал в покер.       Верно, покер. Именно с него всё началось. С той партии, которая изменила его жизнь. С той партии, которую пятнадцатилетний он впервые проиграл, но никогда об этом не жалел. — Сыграй со мной, малыш, и я спасу тебя от них. — были первые слова, которые он услышал от Тикки.       Чёрные лакированные ботинки (первое, что увидел Аллен), чёрные идеально выглаженные брюки, чёрное приталенное пальто и на контрасте белая накрахмаленная рубашка и белые перчатки. Чёрный цилиндр на голове и хитрый взгляд чёрных прищуриных глаз, заставили Аллена замереть и впервые в жизни потерять дыхание и дар речи. — Ну так что, малыш? — запах сигаретного дыхания и нежное прикосновение к лицу вернули его к жизни.       Первое, но не единственное. Сколько их было позже. Сколько было ночей. И сколько ещё будет. Аллен был уверен что будет. Что Тикки ещё покажет ему множество граней чувственных удовольствий. Несмотря на разницу в десять лет, они на удивление подходили подходят друг другу.       Взгляд метнулся в сторону от окна. Самую широкую стену в комнате закрывал огромный террариум. Любимое хобби Тикки, которое Аллен никогда не понимал и сейчас не понимает. Бабочки. Только он почему-то всегда называл называет их тизами. Целая коллекция представителей экзотической фауны, которые почему-то так хорошо подходят его любимому.       Чай, поставленный на журнальный столик давно остыл. «И почему Тикки так долго задерживается?» — подумал Аллен. Как и всегда, когда он оставался в одиночестве и скучал по своему возлюбленному, юноша на автомате взял пульт от телевизора и включил произвольный канал.       Это оказались новости, где диктор монотонным голосом сообщал об ужасной кровавой смерти пяти человек в камере предварительного содержания одной из тюрем. Изображение на экране было покрыто пиксельной цензурой, видимо тела были слишком сильно изуродованны. Потом на экране стали появляться фотографии тех при жизни и Аллен краем сознания отметил, что это были как раз те отморозки, что изуродовали ему глаз.       Стоило этой мысли оформиться, как в комнате мгновенно похолодало, а на оконном стекле образовался иней. Почувствовав фантомное прикосновение к слепому глазу, Аллен моргнул и перед ним начал вырисовываться силует. Черные лакированные туфли. Чёрные брюки. Белая рубашка вся покрытая брызгами и разводами крови. Маленькая родинка под левым глазом. Чёрные кудрявые волосы, зализанные назад. Серая кожа и ряд стигмат на лбу. Юноша затаил дыхание. Взгляд золотистых глаз внимательно следил за ним. И сказанное в мёртвой тишине комнаты мягким бархатным голосом, заставило его сердце остановиться. — Скучал, малыш?