Удачи

Фёдор Иванович, хотя, нет, просто Федя, Федька – он занимался своими делами на рабочем месте, монотонно заполняя документы. Чёртова бюрократия, на которую так и хочется плюнуть. Ненадолго оторвав взгляд, он вдруг замечает, что вместо знакомого коллеги Бурягина, дядьки за сорок лет с блестящей лысиной, сидит какой-то парень. Присматривается и понимает, что лицо явно незнакомое, значит новый человек в отделе… Но не похоже, что стажёр. Уж больно потухшие глаза, что совершенно не свойственно молодым парнишкам, только выпустившимся из академии. Федя решает подойти, во-первых, познакомиться, а во-вторых, всё же выяснить, что эта кудрявая макушка делает за чужим столом и с чего решила, что так просто можно копаться в чужих делах. - День добрый, - произносит негромко, слегка строго Федя, оказавшись практически вплотную. - Да какой он добрый, нихрена у вас тут всё не по-доброму, - отвечает неприветливо парень, не поднимая головы, продолжая перебирать пальцами документы и мелкие приложенные записки. Федя выдерживает паузу в пару секунд: - Да-а-а? И в чём же дело? В ответ молчание. По прошествию минуты, в течение которой от возмущения глаза у Феди лезли на лоб всё больше, он решил прерывать тишину. - Может, ты наконец прекратишь лазить в чужом рабочем столе и читать дела, которые тебе не принадлежат? - А я ищу как раз то, что теперь моё, - коротко обрывает мужчина, забирая со дна выдвижного ящика тонюсенькую папку. Федя кладёт руку на плечо, останавливая от ухода: - Объяснишься? - А обязан? - Ну, между прочим, да. Заявилось некое неопознанное лицо, вытащило рабочие документы во время отсутствия хозяина стола. Я что, по-твоему, думать должен? Ограбление весьма странное, но цели и мотивы разные бывают. - Константин Гром. С сегодняшнего дня работаю в отделе. И дело Тыщенко я забираю себе, потому что этот Бурягин, кроме как жрать свои бутерброды, ничего не может. Оказывается, потерпевшая уже как два выписана из больницы, а он даже не соизволил доехать или хотя бы вызвать на дачу показаний за всё это время. - А ты чужие дела не брал бы, а своих дожидался. Где ж видано, что так спокойно и свободно распоряжаться документами можно? Это своего рода, между прочим, тоже бардак. Да и нарушает рабочую этику, - Федя решил вступиться за коллегу, которого знает чуть ли не с первого рабочего дня здесь. - Хмурова лично разрешила мне вести это дело далее самому, так что я поехал, - чётко и быстро отвечает на обвинения в неправомерном действии Костя, стряхивает чужую руку с плеча с каким-то пренебрежением и поспешно удаляется. Федя смотрит вслед, переваривая произошедшее. С одной стороны, спасибо хоть за ответы на интересующие вопросы, с другой – а что это вообще было? Таких отчаянно жаждущих работать людей, не стесняющихся в высказываниях прилюдно и с незнакомцем, по сути, он давно не видел. Да и вообще, он же знает Бурягина: мужичок своеобразный, ну а кто без странных заскоков? Скорее всего, это просто недоразумение. В работе старается, жалоб на него практически нет, да и не из ленивых он, чтоб не ехать к потерпевшей. Задумавшись, он быстро поправляет неряшливо лежащие листы на столе и отходит к себе обратно. Фигура Константина мелькает ещё раз – в этот раз в наспех надетой не застёгнутой куртке и по направлению к выходу из здания. Он быстро преодолевает расстояние до входа в метро, не оборачиваясь, не рассматривая людей вокруг. Сильнее прижимает к себе документы, закрывая от чужих глаз краешком куртки. Мысли путаются и вьются, как и его волосы на голове. В первый день в новом коллективе люди стремятся показать себя с хорошей стороны, познакомиться с окружающими и нащупать некие негласные правила. Но откуда взяться желанию «вести себя доброжелательно», когда сплошь и рядом лентяи, которым место не в милиции вовсе? И болваны, которых людьми звать зазорно? За весь день, на его взгляд, более-менее вразумительна оказалась только непосредственно начальница – Елена Хмурова. Пусть и женщина, зато с каким-то цепким взглядом, серьёзным отношением к работе. Костя решил, что в этот раз поступит иначе. Он пришёл в отдел работать и будет делать именно это. А правила устанавливать свои. Федя задерживается за своим столом ненадолго, всего минут на семь, чтобы дописать рапорт. Поставив точку, быстро, но аккуратно складывает документы и остальную мелочь по местам и идёт на обед. В тесном проходе волею судьбы сталкивается плечом к плечу с Бурягиным. - О, дарова, Федька, запозда-а-ал ты… - лениво тянет гласную он, одновременно садясь на нагретое место, - Новенького видел? Ну такой, ужас какой хмурый и на язык острый. И кудрявый, как жопа барана. - Ещё бы, етишкин корень… Он у тебя, кстати, умыкнул дело из стола. Тыщенко, кажется. Мужичок только махнул рукой вместо ответа, прожёвывая бутерброд всухомятку. Федя достаёт небольшой контейнер с домашней едой, параллельно ставя чайник с водой на двоих, уж больно смотреть, как коллега давится едой всухомятку. - Да пусть хоть все забирает, мне же легче, - кивает вместо «спасибо» Бурягин за кружку горячего и сладкого чая. Федя садится рядом и неспеша приступает к еде. - Ты это, не мог бы мои бумажки-фантики отнести Хмуровой сегодня? Ну, тебе же всё равно идти к ней на ковёр, а мне пораньше сегодня надо освободиться. - Да, без проблем, - легко, без раздумий соглашается Прокопенко. Тот день начался взбалмошно для Феди по причине, именуемой Константин Гром, и закончился не менее суматошно всё по тому же поводу. Относя документы к Хмуровой, он получил предложение взять Константина в напарники. А после отказа, предложение переквалифицировалось в приказ. «Вы одного возраста, молодые, хорошо понимаете друг друга», - крутился первый довод в его голове по дороге домой. Но ведь обычно новеньких приставляют к более зрелым и опытным сотрудникам. «Сам видишь, он настоящий ураган, ему как раз нужен такой приземлённый человек, как ты. А тебе, соответственно, столь настойчивый и заводной», - справедливости ради хорошая тактика сводить людей, способных заполнить минусы друг друга. Но и ураган должен быть хоть сколечко укротимым, а не сшибать всех на пути. «Зачем в отделе держать двух одиночек, если их можно назначить партнёрами? Всем так будет проще, ты работал один только из-за неполной комплектации отдела», - Федя готов был шмякнуться головой об стенку. Если все остальные аргументы возможно было бы оспорить, то этот простой устрой коллектива нет. Оставалось только принять неизбежное. По совету новоиспечённой жены Федя постарался сохранять спокойствие и не прокручивать в голове то самое неизгладимое первое впечатление, что произвёл Костя. Ему действительно стоило как-либо наладить контакт с настолько нелюдимым – да-да, нелюдимым человеком. За неделю наблюдений за ним и его всевозможных стычек с другими сотрудниками отдела был вынесен такой вердикт. Чтобы то ни было, Костя лез на рожон и вступал во всевозможные словесные перепалки. Они как будто доставляли ему удовольствие, с такой охотой и лёгкостью начинал он их. К концу недели, кажется, никто уже не пытался даже заговорить с ним, а при его редком появлении в курилке – группа зевак расходилась, поспешно туша дешёвые сигареты. Их работу как напарников едва ли можно было назвать совместной. Костя как штык приходил с утра на работу и сразу же пускался во все тяжкие. Он постоянно куда-то мчал, кого-то притаскивал, спихивая всю документальную работу на засиживающегося в отделе Федю, который в определённый момент уже даже не мог точно и с уверенностью сказать, какие дела принадлежат им – Костя мог откуда-то взять новое и таскать в руках так, что Федя увидит материалы только когда настало время всё оформлять или подавать отчёт. Но именно Прокопенко необходимо было найти подход. «Тебе ещё с ним работать», - в этом Леночка была совершенно права. А работу терять не хотелось ровно так же, как не хотелось жить в аду. - Опять прочь из отдела? Ты куда хоть собрался? - В Парнас, - Костя бросает взгляд на большие часы на стене, привычно хмурясь. Федя отложил ручку и внимательно посмотрел на его сборы: проверка портупеи, оружия, патронов… Какого чёрта ему надо в этом районе за тридевять земель? - Что ты там забыл? - Что надо. По делу еду, по делу, - заканчивает быстро собираться и уже разворачивается, чтобы уйти. - Да стой ты, придержи коней хоть на три секунды, - непривычно спешно подходит Федя, гремя в руках вытащенными из стола ключами от мотоцикла, - поехали вместе. Всё равно ж… Работать вдвоём надо. По дороге поделишься, что нарыл? Костя одаривает его недоверчивым, скептическим взглядом и даже немного прищуривается. Но кивает. Добраться до Парнаса так будет явно быстрее. Они оставили мотоцикл в лесном массиве, прилегающем непосредственно к трассе. Далее прошли пешком вплоть до стройки завода «Балтика». Строительство сильно затянулось, изначальные сроки давно были сорваны, и кто в этом виноват – отдельная история. С каждым шагом воздух всё больше наполнялся пылью и песком. Оглядываясь назад, можно было любоваться великовозрастными деревьями, тонкими стволами берёз, пышными кустарниками, но цель впереди – а впереди только груда бетона, штырей и песчаных куч, а во главе данного зрелища вечно недостроенный завод. Промзона. По границе стройки были вырыты траншеи, земля из которых навалена рядом словно военное ограждение. Впрочем, им это было на руку – можно было совершать перебежки и осматриваться, оставаясь незамеченными, продвигаясь к центру. Хотя заметить их в принципе едва ли представлялась возможным. Несмотря на разгар рабочего дня, в данный момент строительство концертировалось вокруг основного цеха, где стояло несколько кранов, лениво поднимающих бетонные блоки. Участок с металлическими конструкциями, предназначенными для хранения танков – именно так в пивоварении именуют цистерны, стоял совершенно пустым и на вид даже не охраняемым. Кому есть дело до стальных штабелей, торчащих из земли? В самом деле, их даже на металлолом не спереть. Трубы, плиты, пачки с иными строительными материалами – всё было свалено на свободное место. Об аккуратности или надлежащим хранении тут никто и не думал. Сразу за вырытыми каналами проходили извилистые пыльные песчаные дороги, местами заботливо присыпанные щебёнкой. Протекторы машин за столько лет катаний сформировали отличимые транспортные пути – именно это поможет подобраться поближе к зданиям, избегая главных входов. Достаточно придерживаться более узких дорог, менее обкатанных, а лучше и вовсе – вытоптанных рабочими. Бесшумно проходили мимо деревянных построек без окон, стены которых уже покосились, да и в целом каждый подобный барак грозился вот-вот рухнуть. Не были они рассчитаны на столь долгую эксплуатацию, но кого это волнует? - И на кой чёрт кому-либо надо тащить людей сюда? Как будто в центре у нас мало заводов, амбаров, заброшенных зданий, в конце концов, - негромко бубнил под нос Федя, поднимая небольшую бурю из пыли своим шарканьем. - Если у тебя мозгов не хватает и нужен быстрый результат, то конечно, можно хоть на Сенной площади человека и пытать, и стрелять. А если ты нацелен на что-то долгосрочное и серьёзное, то вечная стройка, замудохавшая всех то открытием, то закрытием, самое то. Обустрой любой гараж, на который всем уже как несколько лет похеру, желательно подальше от главного корпуса, и пожалуйста. Здесь за организацию преступления отвечает кто-то умный, смекалистый… - Но не мог же ты пальцем в карту ткнуть и нацелиться именно сюда. - Пришёл ответ на мой запрос. Один из фигурантов как раз сюда грузотакси катает, сам понимать должен, за таким и не следят особо. И не палевно: тут таких десяток ехать может, хоть на тот комбинат. Можно пару раз вместо очередного мешка или поддонов каких и тело привезти. Больше некому. Да и по времени совпадает… До сюда как раз около часа ехать, - щурится Костя и вытирает нос о плечо, чувствуя, как забиваются пылью всевозможные воздухоносные пути, неприятно щекочет у основания ноздрей. А чихать сейчас точно не стоит. - Сюда, - тихо командует Федя, в момент утягивая за собой Костю за плечо. Они оказываются заслонены жестяной бочкой от нескольких строителей, вышедших прохлаждаться в тени навеса. Костя тряхнул плечом, избегая слишком долгого необязательного касания. - Надо обойти их. За ними гараж, - заключает Гром, чуть выглядывая из-под защиты. - Зачем? Тут таких гаражей может быть с десяток. Давай обойдём пока территорию и прикинем, какие места давно не используются… Как раз они потом уйдут. - Нет, - отрезает Гром и хмурится, сталкиваясь с отличным от его мнения высказыванием, - какой толк наматывать километры вокруг да около? Тем более за главным центром только что и есть как мясоперерабатывающий завод, там нам точно делать нечего. И свидетелей много. - А зачем идти за центр? Осмотримся по бокам, - старается вразумить его Прокопенко, не видя острой необходимости врываться в неизвестное здание прямо сейчас. - Я всё сказал, - и в следующую секунду Костя на свой страх и риск перебегает за какие-то бетонные трубы, небрежно сложенные одна на другую. Одними губами Федя беззвучно произносит «японский городовой» и идёт следом. Благо, небольшая кучка работников совершенно не заинтересована в том, чтобы высматривать происходящее в тридцати метрах от них. Они стоят, лениво переговариваясь, порой облокачиваясь на побелённую стену, что чревато появлением белых полос на рабочей одежде. Но и они работают не при министерстве, так что за неаккуратность санкций не наложат. Гром скрывается по другую стену гаража и тихо крадётся вдоль неё, пока не останавливается около двери, предназначенной для прохода людей. Вокруг никого, только раздражённо пыхтящий Прокопенко, скользящий следом как тень. Ободранными костяшками руки Костя слегка толкает дверь. Раздаётся шум трения края железной двери о бетонный пол, но Гром заглядывает в открывшуюся щель в несколько сантиметров, про себя подмечает – свет выключен, значит, никого. Смело толкает дверь дальше, в тот же момент его локоть хватает Федя и тихо шипит: - С ума сошёл?! Громко! - Да нет здесь никого. А те рабочие привыкли ко всякому рабочему шуму, даже головы не повернут, - уверенно и в полный голос заявляет Костя и входит в помещение. Прокопенко суетится около входа, повторно оглядываясь. - Идея гов-но, давай назад, - красочную характеристику его идеи произносит по слогам, словно так до Кости лучше дойдёт. - Не хочешь – не надо, - Костя оборачивается всем телом и прилегает плечом к дверному проёму, - ты меня только тормозишь сейчас. То расспросы, то уговаривания, как будто я какой-то ребёнок. Можешь вообще ехать домой, я справлюсь сам. Что называется, спасибо, что подвёз, - он нарочито сильно кивает головой, положив грубую ладонь на грудь на несколько секунд, демонстрируя некий поклон, что подчёркивает саркастичность этой благодарности, - таксист из вас, ФёдорИваныч, отличный, - зажёвывает обращение по имени-фамилии, - а я, пожалуй, продолжу работать тем, на кого учился. - Спешу напомнить, что мы работаем вместе, а не ты работаешь, когда я просто рядом стою, - непривычно самому для себя Феде приходится сводить брови к переносице. Ему показалось, что взаимоотношения только начали налаживаться, а совместная вылазка показатель хоть какого-то уважения и принятия его как партнёра отныне. Все смены до они проводили почти что порознь, а тут такой, казалось бы, прогресс. - Мы работаем вместе официально, таковы правила. Не более. А фактически мне твоя помощь не нужна. Я что, не добрался бы до промзоны без тебя? Или не нашёл бы ебучий огроменный завод? - Замечательно, вот как ты мне отвечаешь. А никакая мысль не посещает? Что я, например, не торможу тебя и не мешаюсь, а всего лишь желаю, чтобы ты тут не подох? Вот прикончат тебя тут, и будешь в гробу лежать вместе со своей самоуверенностью и гордостью, Гром. - Яркие ж у тебя фантазии по поводу смерти моей. Такой «напарничек» мне точно не нужен. Езжай в отдел, давай, отдохнёшь часок-другой и домой помчишь, а о себе я позабочусь сам. И работать буду один. Справлюсь. Не дожидаясь ответа, Костя разворачивается и скрывается в темноте гаража, теряясь среди груды металла и стоящего от стенки к стенке, как домино, оборудования. Прокопенко остаётся один, наедине со своими мыслями. Ему бы плюнуть на это всё, махнуть рукой и уехать из проклятого Парнаса. Да только что-то перемыкает внутри, дёргает стоп-кран и не даёт сделать второй шаг прочь. Опрометчивая человечность ли? Или игра судьбы-злодейки, удерживающий от чего-то неминуемого? В любом случае, Прокопенко остаётся сторожить, надеясь, что Костя хотя бы выйдет через эту же дверь. Он нервно оглядывается по сторонам, прислушивается, само собой. Благо стихли даже редкие возгласы рабочих – видимо вернулись к работе. Из любопытства и с некой надеждой заглядывает периодически в приоткрытую дверь, так и не находя смелости войти следом. Не нужно. Он остаётся здесь, на стороже. Хотя если что-то произойдёт, его увидят, застукают, или иное лицо выйдет наружу, то Прокопенко не знает, что будет делать. В голове не укладывается как можно будет выбраться из подобных ситуаций. Ведь ни убежать, ни предупредить этого больного на всю голову Грома он не сможет. В своих размышлениях он идёт дальше. «Хоть бы там никого не было», - думает он, понимая, что любой человек, бывавший в этом гараже хоть раз, имеет нехилое преимущество над Костей, который знать не знает ни проходов, ни тупиков, ни лазеек. И если этот «кто-либо» поставит перед собой цель устранить любопытное лицо – он сможет это сделать. «К тому же стрелять внутри здания – идея гов-но», - снова дробит это слово Федя, правда на этот раз мысленно. Он позволяет себе слабость, не в силах больше держаться спокойно и холодно, и проводит левой ладонью по лицу, вздыхая. Другую руку не убирает далеко от оружия. Всё-таки он помнит, что находится на работе. Федя всегда ярко сопереживает хорошим людям, и несмотря на говённый характер Кости, за него он тоже невольно побаивается. Потому мысленно выражает надежды: «только бы там было тихо», «хоть бы не было работников», «надеюсь, встречу его здесь». Костя решительно проходит внутрь гаража. По сравнению с бытовыми гаражами, три на шесть метров, этот был внушительного размера. Да если бы не внешняя отделка и привычные двери из листов металла, имеющих форму точь-в-точь, Костя бы не обозвал здание гаражом. Это больше походило на сарай, амбар в крайнем случае. Да и ему было не до разбирательства в тончайших строительных отличиях, его интересовало здесь другое. Найти хоть что-нибудь, что может быть полезно для дела. Или не найти ничего. Отсутствие результата тоже своего рода результат. Наверное. Тихими широкими шагами он преодолевает ряды стеллажей, сложенные в башенку стройматериалы. Осматривается вокруг, не забывая периодически задирать голову наверх – вот это новость, второй этаж по периметру зафигачили. От бетонных стен тянет холодным воздухом, и это не смотря на тёплую погоду снаружи. Каким образом внутри здания вообще может быть холоднее, чем на улице? Костя улавливает носом сырость, но никак не реагирует на это. После витающих в воздухе пыли, песка, мельчайших крупиц щебня, норовящих заставить чихнуть, втягивать влажный воздух оказалось даже приятно. А «амбре» было не так уж противно. Часто Косте приходилось сталкиваться с запахами и похуже. Например, к его некогда юношескому удивлению, утопленники пахнут столь зловонно, что сам готов бежать топиться, лишь бы избавиться от этого запаха. Мёртвое тело могут даже не достать из воды, а так – приблизить к мутной поверхности, как трупная вонь прорывается в атмосферу и ты, пленник человеческой физиологии, вынужден вдыхать кислород вперемешку с этим неописуемым ароматом. Но необязательно сталкиваться с трупом, чтобы иметь опыт столкновения с чем-либо более ужасным, чем сырость. И Гром мог бы написать целую статью, вредный совет, как проверить себя и свои рецепторы на прочность. Так, (кто бы мог подумать!), если утром заморочиться над завтраком, разложить на рабочей кухонной поверхности ингредиенты для яичницы по-отцовски (читать как: яйца и всё, что было в холодильнике, что можно бросить на сковородку), приготовить сие творение высокой кухни, а после спешно поесть, небрежно закинув тарелку да вилку в простенькую мойку, и убежать на пары, после которых совершенно спонтанно вихрь жизненных событий затянет сначала на продолжительную прогулку с горячительными напитками, стремительно стирающую из памяти информацию о времени работы Питерского метрополитена, а затем в квартиру едва знакомого приятеля со старшего курса, дабы не ночевать на вокзале аки человек без определённого места жительства (по простому – бомж), после чего, конечно же, по утру самый ответственный в мире человек отправится вновь грызть гранит науки, несмотря на сложности с пробуждением и доставкой тела в кабинет, вызванные головной болью и неуверенностью, точно ли это последствия высокоградусной жидкости или какое-либо лицо, злонамеренно, воспользовавшись состоянием, всё же огрело со всей силы и от всего сердца обухом по голове, а после сбежать шариться из любопытства в тайно открытый всего на ночь архив закрывающегося отделения милиции в связи с переездом, куда юнца, полного энтузиазма, пускает дядька – седьмая вода на киселе, и только после столь насыщенного путешествия вернуться через двое суток в родные стены дома, то окажется, что майское солнце, приносящее радость размеренно гуляющим прохожим, греющее их своими лучами, а в квартиру проникающее через большое стеклянное окно кухни, будет греть ещё и опрометчиво лежащую пару забытых куриных яиц. Стоял такой смрад, что пиздец. От вонищи «водяного» можно хотя бы сбежать домой, а вот протухшие яйца будут выветриваться пару месяцев, после чего изредка доносящиеся ноты будут вызывать самую настоящую паранойю, не произошло ли это вновь. На самом деле нет, это уже будут галлюцинации, игры разума, так сказать, чтоб не забывал, какой ты лох. Костя быстро обошёл весь первый этаж. Несмотря на внушающие квадратные метры, большая часть была заставлена всяким, на его взгляд, хламом. К счастью, никого больше он не встретил, ничего эдакого не заметил, а потому отправился на второй этаж уже без особых ожиданий. Невольно хмурился. Он делал это всегда, когда что-либо шло не по его, что случалось слишком часто. Нетерпимость к этому «не так» была столь явной, что колола его самого изнутри. При этом Гром не мог найти рациональных причин или внятно объяснить, почему именно его мнение должно быть истиной в последний инстанции. Это распознанное желание контроля давным-давно поселилось в средостении, умело прячась за рёберными дугами, заставляя воспринимать каждый колкий толчок за предательство заострённых концов рёбер, как будто такие уколы вообще были возможны. А тем временем ощущение давно прорвалось внутрь трахеи, прободав даже хрящевые кольца, чем вызывало напряжённые покашливания и кряхтения у Грома, стоило эту жажду контроля потревожить. Першение в горле – симптом, игнорируемый им годами. Да и не в Костиных принципах было обратиться к врачу, который мог бы помочь с этим контролем, назначить лечение, терапию. Костя так же не знал, что данное желание, завладев воздухоносными путями, норовит оплести следующую систему органов – кровеносную. Более того, оно уже нашло точную цель и построило путь к сердцу через восходящую дугу аорты. Желанию контроля остаётся только добраться до сердца, медленно, но уверенно пуская свои корни к нему. Железные решётчатые ступени слегка прогибались под весом шагов. Костя не мог этого видеть – ему было невтерпёж рассмотреть, что находилось на втором этаже. По мере продвижения по лестнице, спустя несколько мотаний головой, постепенно приходит осознание, что и здесь нет ничего интересного. Дыхание спирает, и со злобы он ухватывается за ледяные ржавые перила, кое-где острыми краями царапающие руки. Забравшись, он даже не разжимает руку, не бросает перила – куда-то свою взыгравшую злобу и раздражённость деть надо. По-тихому. Металл от его напора не пискнет. Сорок минут спустя Костя вылезает через ту же дверь наружу и щурится от солнца, глазам непривычно после едва освещённого гаража. Зрачок сузился, он проморгался, поднял голову осмотреться, и внезапно для себя столкнулся взглядами всё с тем же Федей. Тот уже успел незаметно выдохнуть от облегчения и уже принял недовольное выражение лица. Костя даже несколько шуганулся чужой фигуры, настолько он был уверен, что Прокопенко давным-давно уехал. Должен же был. После всего, что он наговорил. - А, и вместо того, чтобы уйти и делать что-либо с пользой, ты тупо меня тут ждал? Полезное дельце, ничего не скажешь. Федя вообще не понимал, за что ему прилетело в очередной раз. Он закрывал глаза на бесчисленное количество язвительных фраз, прощал хамство и грубость, а в особо трудные моменты вспоминал слова жены – надо быть спокойнее, надо наладить отношения. Но всему же есть предел. Даже безграничному, на первый взгляд, терпению Прокопенко. - Да ты совсем оборзел?! Я стараюсь работать с тобой нормально, вокруг танцы с бубном устраиваю, чтобы поговорить по-человечески хоть две минутки, еду в какую-то несчастную промзону на краю города, только потому что Костечке, - на последнем слове он специально увеличивает высоту голоса, выделяя, - видите ли, показалось, что это может быть как-то полезно! Ну и что? Оправдалось это? Давай, скажи, ты хоть что-нибудь отыскал или признаешь наконец, что идея была говно? Гром с силой сжимает челюсти. - Ничего там нет, но это тоже результат, - убеждает он Федю, не веря своим же словам, считая иначе, однако вслух свой прокол он признавать не намерен, - тебя никто не заставлял ни ехать сюда, ни вытанцовывать, ни помогать мне. Я работаю один, мне никто не нужен. Если ты не понимаешь русский язык, могу, не знаю, продублировать на немецком или на беларускай мове. - Да ну тебя, любой бы человек на твоём месте был бы благодарен, что с ним так возятся. А ты даже осознать не можешь, сколько я тебе прощаю. Стоял тут, как идиот, на шухере, всё думал, как бы помочь, если что произойдёт. А ты… - Да-да, я мудак конченный, у тебя пластинку заело? Мы это будем по сто раз прогонять? Ну раз еблан, так и отстань от меня. Прокопенко делает продолжительный вдох, сжимая губы. Он понимает, что адекватного разговора можно не ждать. Ему ничего не объяснишь, не докажешь. Как быть с таким человеком? Почему он ведёт себя так? Не принимает помощь, смотрит на всех вокруг как на грязь из-под ногтей. И то, если смотрит. Зачастую его взор направлен под ноги или на что-либо, касающееся работы. Не на людей. Он собирает последние силы в кулак и решает, что сейчас лучшее, что они могут – закончить проверять здешние здания, чтобы исключить бредни Грома, и разойтись. Хотя сперва Прокопенко необходимо проветриться, чтобы не броситься на «этого» с кулаками. - Там ещё небольшой сарай, что ли, - говорит он, уже отвернувшись, - давай уже осмотрим, что осталось, раз приехали. - Ага. Обход территории завода, с учётом остальных проникновений и игр в прятки с рабочими, занял в разы больше времени. И все эти часы они обходились без разговоров, лишь редкие короткие перебросы словами в крайней необходимости. Уже вечерело, чей-то рабочий день подошёл к концу и по пыльным дорогам уехало несколько машин. Работать, не боясь быть пойманными, конечно, приятнее, но вместе с этим появилась другая проблема – солнце спешно скрывалось за горизонтом и редкие последние лучи плохо освещали даже путь под ногами. Костя бросил взгляд на попавшиеся на глаза Федины часы и громко выругался: - Твою же, сука, мать! Федя, всё ещё в расстроенных чувствах после перепалки, хотел было промолчать – всю дорогу назад они, собственно, шли в тишине. Проучить. Но взглянув на Костю, он впервые увидел, как его глаза бегают туда-сюда, а после – рука закрывает лоб. Следом тяжкий вздох. Что-то защемило в груди Прокопенко, и тот после еле слышного «тьфу ты» подошёл к Косте: - Что ты так? - Время позднее. Надо ещё уехать, а по-хорошему дать пару кругов вокруг стройки, вдруг ещё что отроем… А через двадцать минут надо уже забирать сына. Садик закрывается. Думаю, что делать. Надо что-то придумать… - последнюю фразу говорит Костя негромко, с надеждой, словно в такой ситуации он действительно может что-то сделать. Их поездка и правда затянулась, он не уложился во время работы садика. И заберёт ли нянечка ребёнка домой, или вызовет милицию, или ещё что – он точно не знал. А проблем с комиссией по делам несовершеннолетних ему точно не хотелось. Федя опешил. За целую неделю он видел не человека, а какого-то робота, который думал о работе, выполнял работу, и вся его жизнь непонятным образом крутилась вокруг убийц, воров и прочих упырей. И тут вдруг оказывается, что у него есть ребёнок? За которого он так переживает, что это буквально единственный раз, когда он перестаёт строить из себя чёрт пойми что? В глубине души Прокопенко даже радуется. Кажется, что лёд дал трещину, раз такой человек наконец поделился хоть чем-то личным, сокровенным. - Как зовут? - Игорь. Федя смотрит как мечется чужой взгляд, прикидывает в уме – раз он работает с ним, значит, живёт недалеко и вероятнее всего сын ходит в ближайший детский садик. - Девятый сад? - Да. А что? – спрашивает Костя и смотрит, как Федя обгоняет его и быстро доходит до телефонной будки. Закидывает две копейки. Набирает номер. - Алло? Ленусь? Тут такое дело… Ты можешь забрать к нам одного ребёнка? Не-не, я на работе, поздно буду, а тут коллега… Да. Ну, да. Игорь Гром. Э.. – переводит взгляд на подошедшего, - Сколько лет? - Три года. Кудрявый такой… - Слышишь, Ленусь? Ну три года, кудрявенький, если тебе это что-то даст… Всё, спасибо. Давай, люблю. Федя вешает холодную трубку телефона и на пытливый, требующий объяснений взгляд Грома, отвечает: - Жена. Она няней работает в старших группках. Не переживай, хорошая… А у нас будет время «дать пару кругов вокруг». Про жену или помощь от бабушек, дедушек он не решает спрашивать. Ещё не время. - Спасибо, - кивает Костя, оглядывающий Федю с головы до ног. Он, кажется, делает это в первый раз. Раньше обходился коротким взглядом. «Даже после нашей ругани он просто так решил помочь и задержаться вместе, чтобы просмотреть территорию получше. Удивительно, зачем ему это… Почему просто не забьёт хер на меня?» - думает Гром. Они продолжают идти в тишине, но в этот раз иногда переглядываясь и уже сокращая расстояние. Добравшись до транспорта, действительно объезжают территорию, делая две остановки: вскрыть и осмотреть склад, изучить куда уходит незапертый подвал с тыльной стороны будущего завода. Кое-какие успехи даже имеются. Костя проходит в коридор следом за Федей и тихо закрывает дверь за собой, не думая даже раздеваться, снимать обувь. В комнате тепло и пахнет приятной смесью женских цветочных духов и домашней еды. В желудке предательские зажурчало, он, кажется, и так пропустил обед сегодня, а приехали они вовсе ближе к полуночи. Раздевшись, Федя проходит дальше и встречает лёгким поцелуем молодую девушку. Она улыбается, уставши глядя из полузакрытых глаз. - Проходите… Голодные небось? - она посмотрела на гостя и поняла, что начала не с того, - А с Игорем всё хорошо, героически ждал папу до десяти, наотрез отказывался спать идти, и только потом от усталости уснул… Меня Лена зовут. - Константин… Костя, - смягчается он. Когда дело касается сына, такое с ним происходит невольно. Он только открывает рот, чтобы спросить, может ли он пройти его забрать, как Лена продолжает говорить. - Чего вы в проходной стоите? Раздевайтесь и давайте на кухню оба… Только тихо. В самом деле, не будете же вы сейчас будить вымотанного Игоря и ещё тащить домой по темноте? В зале диван разобран, ребёнок спит, место есть. Гром чувствует себя так, словно его застали врасплох или приставили дуло пистолета к груди, а не предложили поужинать домашней едой и остаться на ночь, дабы не тревожить детский сон. Это, пожалуй, последнее, что он ожидал. Он даже не отреагировал бы, коль эта девушка накинулась со скандалом с порога, за безответственность по отношению к сыну, за втягивание мужа в непонятные ночные дела. Точно так же он был готов к любимому, по его мнению, женскому «а если бы не я, то что?». А вот неожиданные мягкость и нежность, понимание, причём совершенно необязательные, ощущаются как какой-то удар. Удивительно. - Давай, не ерепейничай, проходи, - тихо убеждает Федя, проходя в ванну вымыть руки после улицы и завода. Костя молча кивает, повинуется и вторит за ним – сначала моет руки, потом проходит на кухню, садиться неловко куда-то к стене и глядит на тарелку макарон по-флотски, появившихся словно из ниоткуда. Он постоянно ждёт от мира и окружающих ножа и в спину, и в грудину, и под рёбра, а по-настоящему ранит, когда те, кого не воспринимаешь вовсе, вдруг проявляют ласку. Гром чувствует, что в такие моменты на их фоне он не человек, а бездомный пёс, которого случайный прохожий почухал за ухом и дал кусок хлеба, после того как был облаян. И он, будучи недавно выкинутой на произвол судьбы собакой, вообще-то бросается на протянутые к нему руки. Но не в этот раз. Кажется, словно можно попробовать довериться ещё раз. Утром следующего дня Костя вместе с сыном ушли домой к себе, а Федя рассказал жене обо всём произошедшем, в том числе и о, вероятно, полезной находке. Благо, был выходной, и они могли вдоволь наговориться и обсудить всё. Лена оставалась непреклонна и напоминала, что мужу как ни крути придётся тесно работать с новым товарищем, да и, кажется, он не такой отчуждённый и повёрнутый, как Федя описывал и думал изначально. Во всяком случае с маленьким смешным ребёнком на руках Костя не хмурился привычно и частенько прижимал к себе, поглаживая по спине. И в каждом таком маленьком жесте читалась какая-то несвойственная мужчинам нежность и любовь. А значит, человеческого в нём очень много. Надо только войти в круг доверия. В понедельник Прокопенко прибыл в отдел не с пустыми руками. Он выловил Грома, ещё не сбежавшего из-за стола, и после приветствия положил небольшую коробку. Пересёкся взглядами и на недоумение в ответ подтолкнул коробок ближе к Косте. - В знак примирения. Ты прости, сам понимаешь, работка у нас такая, нервы иногда сдают. Костя колеблется несколько секунд, царапает ногтем заусенец, но после берёт в руки подарок и открывает. Часы. Простенькие, но надёжные. На кожаном ремешке. «Чтобы ты всегда видел, когда пора к Игорю», - Федя это не произносит, но фраза отчётливо мелькает в голове Кости. Он встаёт с места, надевает часы на запястье, неловко и неумело справляясь с застёжкой. Никакие украшения он не носил. Мнётся ещё пару секунд, поджимая сухие губы. - Ты тоже. Извини. Мир, - протягивает ладонь, и они пожимают руки. - Продолжаем работать вместе? Костя оглядывается по сторонам, несколько ухмыляясь. - Ага. А с кем ещё? Остальные тут полные придурки, как по мне, - Гром не признается, что новый напарник на самом деле полезен и работать с ним сообща оказалось продуктивно. И, если быть совсем честным, ему даже понравилось. Зреет мысль, что он неплохой человек. - Ну, ну, слишком громкие обвинительные слова, - Федя уже понял, что всерьёз эти колкие фразы воспринимать не стоит, больше не лезет кого-либо защищать, оправдывать. Просто закрывает тему, слегка улыбаясь в ответ, - Что у нас по планам на сегодня? Куда мчим, что копаем? С Громом нельзя не мчать. Фёдор Иванович, мужчина среднего возраста, уже не просто Федя, который только пару лет как закончивший академию, прокручивает воспоминания об их знакомстве, первой ссоре и, на данный момент, последней. С самого первого дня Костя показал свой упёртый и взрывной характер, который не думал даже смягчаться или ослабевать, несмотря на прошедшие года. Федя знал, что в очередной раз первый шаг к примирению делать именно ему. Костя даже если и приходил к мысли, что их ругань бессмысленна, и стоило бы зарыть топор войны и по-человечески извиниться, то не находил в себе сил сказать это. Признать. Поэтому именно на плечи Прокопенко ложилась задача подойти первым. «Всегда так было и так будет», - повторяет про себя Федя, ложась в постель к жене. Он прекрасно знал, что уже завтра всё снова наладится. Даже если придётся проглотить ту горечь за напрасно умерших людей. В конце концов, в какой-то мере Гром был прав.