Триада

***

      Нова знала, что этот день настанет. Рано или поздно, но ей пришлось бы столкнуться с последствиями своих выборов и действий. Она сама ступила на эту кривую дорожку, приведшую ее к краю пропасти. Внизу — непроглядная темнота. Насколько глубоко? Есть ли шанс выбраться или если упадешь, то останутся лишь звенящая пустота и забвение?       Нова с детства зазубрила: за всякое деяние прибудет воздаяние. Отец любил сей смысл и не забывал доказывать ей его правдивость.       Он готовил ее к пути по осколкам, внушал, что это — ее непреложная миссия. Единственный шанс очистить замаранную дьяволом душу. Единственное спасение такого проклятого существа как она. Нова внимала с горечью его словам. Верила в них, в свою неправильность. В свою оскверненность. А потому всегда была готова сделать этот последний шаг и пасть в горящую святым пламенем яму.       Нова знала, что обожжется. Сгорит, разметавшись пеплом. Надеялась, что тогда, возможно, обретет свободу и успокоение. Но все же надеждам ее не суждено было исполниться. Видит Бог — вопреки заветам Церкви — она действительно верила, что у нее получится обмануть судьбу. И потому сейчас было так больно признавать реальность.       Ослепленная новыми, неизведанными ранее чувствами, она летела мотыльком на тепло, подаренное ей Гнездом. Другие приняли ее так нежно, как свою. Как ведьму. Как друга. Как семью. Приняли ее в свой дом, окутав желанной заботой. Она почти поверила, что заслужила это. Что вот он — ее венок лавровый на склоненной голове. Ей казалось, что уже можно было подняться с отбитых в не услышанных молитвах коленей. Но ее вновь отбросило навзничь, заставив обнаженной душой и грудью принять на себя удары суровой реальности.       Она — шпионка.       Лгунья. Предательница.       С самого первого дня Нова врала тем, кто обманчиво доверился ей и улыбался нежно. Она жадно принимала чужую доброту, ошибочно закрывая глаза на собственные проступки. Сердце ее так сильно кровоточило всякий раз, когда приходилось сбегать под покровом ночи и раскрывать все тайное, подаренное ей в честной уверенности в ее искренности. В ее лояльности к Другим. Она выдавала планы Союза, кривя душой. Холодно отчитывалась перед церковью, а сама умывалась кровавыми слезами, всеми силами пытаясь удержать в дрожащих пальцах осыпающееся сердце.       Нова всегда была готова к тому, что ее предательство раскроется. Кардинал придумал отличный план, как ей поступить. Детально прописанная новая порция лжи. Браво, отец. От тебя другого и не ожидалось.       Но она не может более позволить себе участвовать в этом театре одного никудышного актера. Устала повиноваться велению чужих рук, жестоко дергающих за веревочки. Она не может более лгать друзьям. Не может и не хочет.       Она готова принять свое наказание. Готова отдать себя на растерзание, лишь бы это хотя бы самую малость умалило боль и разочарование Других. Ее место — на плахе. Ее палачи — преданные друзья.

***

      Боль.       Острая, мимолетная боль резким жжением опалила пунцовую от стыда щеку. Нова смотрит в стену. Ошарашено моргает медленно, словно саму себя погрузила в купол собственной магии, а после так же медленно поднимает холодную ладонь с окоченевшими пальцами.       На подушечках остается кровь.       Нова чувствует, как та начинает сочиться по лицу, тугими каплями собираясь на подбородке, и, наконец, тяжело срывается и падает на светлый ворот пижамы. Сердце ее в это мгновение тоже начинает кровоточить сильнее.       Внутри — пепелище. Кладбище собственных чувств, похороненных под гнетом обстоятельств и лжи. Поверх него — обжигающее пламя эмоций фамильяра. От ослепляющей ярости из-за обмана до безумного страха от собственной выходки.       Руки Оникс трясутся так сильно. Она немигающим взглядом смотрит на лицо ведьмы перед собой. Скользит по длинным, кровавым царапинам на нежной коже. Так неправильно. Им там не место. Она ненавидит себя так сильно сейчас. Ненавидит всю эту ситуацию.       Нову она не может ненавидеть при всем желании.       Хочется подлететь к ведьме, коснуться ее пострадавшего лица. Извиняться бесчисленное число раз… Вообще-то это Нова должна просить прощение. Оникс знает, она действительно считает, что во всем виновата Ловчая. Но идиотское сердце болезненно сжимается, отторгая происходящее. Это сон. Новы здесь нет, не она только что произнесла страшное признание. Не она растоптала то теплое, что начало зарождаться между ними. Это морок. Темный, бесплотный. Кровь на ее лице — тоже видение. Не могла анимаморф причинить намеренно боль своему фидельяру. Не Нове. Это точно обман разума.       Перед застывшим взглядом возникает темный затылок. Оникс моргает заторможенно и прижимает к голове уши, так надломленно, испуганно. Морок развеивается. Приходит тяжелое осознание: это все реально. Слова Новы — реальны. Кровь на ее лице и глубокие царапины — реальны. Боль внутри обеих тоже реальна.       Таллис осторожно тянет руку к лицу Новы, желая поближе осмотреть царапины, но та отшатывается. Оба анимаморфа вздрагивают. Ведьма выглядит затравленно. Бегает взглядом по их лицам, срываясь на предметы вокруг, словно не может зацепиться. Не может позволить себе смотреть на них после собственных слов. Выдыхает резко, хрипло. Стискивает испачканные пальцы в кулак и отходит еще дальше, замирая у двери. Оникс инстинктивно подается вперед, но одергивает себя, врезается плечом в плечо Таллиса и замирает. Сузившимся зрачками пожирает опущенное лицо ведьмы. Мысленно обращается к их связи, молит, чтобы Нова воспользовалась чертовым даром и отмотала время назад. Чтобы они могли начать все сначала без этого мучительного признания. Чтобы сидели здесь втроем, нежили друг друга в ласке и заботе, разговаривали по душам. Чтобы не было так больно. Так страшно.       Что теперь? Почему именно тогда, когда это так нужно, Ловчая не хочет и не может остановить время? Зачем нужно это чертово Присутствие, если оно не способно излечить раны?..       — Мне так жаль…так жаль…       Слова ведьмы обжигают хлесткой пощечиной. Они так нелепы. Они совсем не могут исправить содеянное, не перекроют ту бурю внутри от признания. А оттого так остро воспринимаются, отторгаемые сердцем. Не этим словам следовало звучать в комнате. Не этим словам следовало пронзать грудь.        Таллис нервно выдыхает. Оникс рядом сжимается еще сильнее и цепляется непослушными пальцами за его локоть. Ее чувства для него как на ладони. Он ощущает своим Присутствием все ее естество, вопящее в агонии. Ему самому больно. За Нову. За Оникс. За себя… Внутри плещется нечто похожее на разочарование. Вот только кем или чем? Ловчей, которая оказалась шпионкой церкви? Предательницей, обманщицей. Оникс, что не смогла сдержать животное начало и ранила близкого человека? Собой, потому что ничего не смог поделать в этой ситуации, кроме как совершить жалкую попытку утешить? Или собственными чувствами, которые так некстати пробились внутри слабым ростком надежды на счастье?..       — Простите меня… — совсем неразличимо шепчет вдруг Нова и, более не в силах сдержать позорные слезы, вылетает из комнаты рыжеволосым вихрем, оставляя после себя горечь.       Как они пришли к этому? Как докатились до подобного? В какой момент розовые цветы в их сердцах завяли и опали гниющими лепестками?       Как вернуть в их сад тепло?..

***

      Искупление. Наказание.       Два слова тяжелым бременем легли на понурые плечи. Нова приняла происходящее, смирилась со словами отца. Ведь за каждым проступком последует кара. Божья ли? Нова уже не уверена. Но знает точно, что будет больно. Уже больно.       Это было удивительно. Она так мало времени провела в Гнезде, чтобы так сильно упасть в людей. Чтобы начать чувствовать. Вечная тоска и холод ее души были очарованы теплом. Бедная девочка, никогда не знавшая ласки, слышавшая по несколько раз на дню всю свою жизнь о том, что любить должна лишь она и только Бога своего. Должна вымаливать у него прощение, любовь. Тогдашняя Нова даже подумать не могла, что настоящую, искреннюю любовь не нужно выпрашивать. Ты не должен заслуживать ее. Не должен молить. Тебя или любят таким, какой ты есть, или нет. Человек или твой, или нет. Такая простая истина, но прийти к ней удалось лишь ценой боли.       Прошло три дня с того злополучного вечера, когда Веспер раскрыла правду о ее личности перед Союзом. Три долгих, полных мук дня, в которые Оникс на нее даже не смотрела, избегая любого взаимодействия. Таллис здоровался с ней, даже позволял себе едва различимую улыбку при пересечении взглядов. Вот только Нова успела слишком хорошо выучить его, чтобы ясно видеть, как много кроется за этим слабым движением губ. Антрацитовые глаза не светились счастьем и надеждой, как было раньше. Они тихо тлели, вопреки этому обжигая так мощно, так болезненно. Уж лучше бы Таллис тоже игнорировал ее. Возможно, было было не так тяжело.       Нова пыталась придумать повод, чтобы прийти в комнату Оникс. Вслушивалась в гниющую обидой связь между ними, морщилась и кусала губы. Фамильяр отторгала ее. Запрещала приближаться. И ведьма покорно слушалась, не желая причинять еще больше боли. Вот только легче никому не становилось. Они не могли быть рядом, но и расстояние делало лишь хуже. Это было мучительно.       Царапины на лице, как позорная метка, горели хуже клейма на левом запястье. Хорхе ворчал и ворошил свои запасы, когда увидел ее в крови и слезах, желая дать заживляющую мазь вопреки общему охладевшему отношению к ней. Он всегда был таким, с самого начала. Был лучшим. Теплым. Верным. Нова не хотела получать помощь. Не заслужила. Ей нужно было чувствовать и видеть последствия своего проступка. Отметины от когтей были нужны ей, чтобы помнить о том, что не Оникс ранила ее, а она сама навредила ей и их связи. Лгунья. Предательница.       Стиснув в пальцах ворс ковра, Нова зажмурилась и заколотила пятками по полу. Невыносимо. Ей так хочется снова стать маленькой девочкой. Сидеть в своей келье, зарывшись в книжки, читать молитвы и заповеди божьи, мечтая услышать отклик. Когда из проблем было только отсутствие внимания отца. Ну или холодность гувернантки. Тогда было одиноко и страшно. Но все же не так больно, как сейчас. Под трепещущими веками вспыхнуло золотом. Нова зашипела сквозь зубы. Присутствие начало сбоить с тех пор, как она сбежала из комнаты Оникс. Будто бы ведьма все время пыталась сколдовать и отмотать время назад. Кончики пальцев закололо. Нова мотнула головой и открыла глаза. Комната сияла, окутанная золотыми нитями. Они вспыхивали местами, отражая бурю внутри Ловчей, показывали ей нон-стопом все, что происходило в ее жизни. Нове было впервые так страшно от самой себя. Она окунулась в фата-моргану сама собой, не заметив этого и не желая? Или желая?..       — Нет…       С губ сорвался клекочущий звук. По горячим щекам побежали слезы. Нова встряхнула руками раз, второй… Пыталась сбросить тянущиеся к ней нити. Но они змеями скользили по ее пальцам, опутывали запястья и тянулись к груди, шее. Было так чертовски страшно.       В голове сами собой возникли образы анимаморфов. Нова всхлипнула и потянулась к двери, но дрожащее тело, окутанное магией, не послушалось. Ведьма распласталась на ковре, скуля побитой зверушкой.       Сколько она пролежала, охваченная вспыхивающим калейдоскопом событий собственной жизни? Было трудно сказать. Нова не стала бы даже пытаться прикинуть. Но внезапно, когда уже начало мутить, дверь в ее комнату распахнулась. Ослепленные золотыми вспышками глаза столкнулись с затуманенными испугом глазами Оникс. Она тяжело дышала, держась за сердце. Хвост колотил по бедрам, задевая стоящего за спиной Таллиса, что пытался высмотреть ведьму из-за головы подруги. Он же первым пришел в себя и кинулся к Нове. Протянул к ней покрытые черными перьями руки, чтобы помочь подняться, но вдруг замер, округлив глаза. Нова тяжело поднялась, моргая слабо. С каждым движением век все больше нитей срывалось с ее рук, опутывая протянутые к ней ладони.       — Не надо… — прошептала она, силясь отозвать Присутствие и вызволить Таллиса из ловушки госпожи Времени. Но собственная магия не слушалась ее, насмехаясь.       — Нова, хватит!       Крик Оникс оказался неожиданностью. Нова дернулась и вскинула испуганный взгляд на фамильяра. Казалось, девушка сама только очнулась, осознав происходящее. Опасаясь приближаться, она нервно оглянулась на коридор в надежде, что Шен или какой-будь другой чернокнижник окажется на этаже. Она боялась происходящего с Новой. Боялась за Таллиса, истуканом замершего посреди комнаты. Что, если после проклятия он плохо перенесет такое мощное Присутствие, от которого основание хвоста Оникс вздыбилось?       Они были в комнате ворона, пытались отвлечься от тяжелых мыслей игрой на гитаре. Вот только оба ощущали чувства друг друга, оттого и тяжело было сместить фокус. Оникс ощущала раздрай в душе Новы, Таллис чувствовал смятение первой. Ядовитая змея, кусающая собственный хвост. Омерзительный уроборос. Они оказались в чертовой петле хаоса. Оникс и без того не могла отмахнуться от эмоций фидельяра. Но внезапная вспышка, прошившая болью все тело, оказалась слишком неожиданной. Это было больше, чем чувство вины. Оникс по-настоящему испугалась. Казалось, словно Ловчую начало разрывать изнутри. Она не могла оставаться в стороне.       Теперь же она боялась сделать неверный шаг. Необдуманные действия могли причинить вред как Нове, перепуганной собственной магией и неспособной вернуть над ней контроль, так и Таллису, оказавшемуся в ловушке. Выдохнув хрипло, Оникс в последний раз выглянула в коридор, окончательно убеждаясь, что помощи ждать неоткуда, и сделала решительный шаг — пусть и небольшой — в сторону ведьмы. Прижав уши к голове, она выставила ладони перед собой, чуть подсгибая трясущиеся пальцы. Ловчая смотрела расфокусированным взглядом. Казалось, собственное Присутствие ослепляло ее, а анимаморфа она ощущала лишь благодаря их связи. Чем Оникс и попыталась воспользоваться, взывая внутренне к чувствам ведьмы. И Нова прислушивалась, теряя напряжение в теле. Золотые нити все еще продолжали окутывать ее тело, обжигая, однако Таллису удалось чуть двинуться. Оникс счастливо дернула хвостом, продолжая успокаивать Нову. Она не могла видеть нити ее магии, но ощущала тугую завесу, нехотя подпускающую ближе.       — Ты в безопасности, Нова… Слышишь? Чувствуешь? Я рядом…мы оба с тобой, — мурчала она, скользя взглядом по влажному от пота и жутко бледному лицу Ловчей. Магия изматывала ее, причиняя вред организму. — Смотри на меня… Я с тобой.       Шаг. Еще один. Осторожный выдох. Нова чуть дергает подбородком, глаза ее вспыхивают, но тут же становятся тусклее. Таллис опускает медленно руки. Вслушивается в шепот Оникс, неотрывно следя за ведьмой перед собой. Ее лицо разбито чувством вины. Ее тело дрожит от боли и усталости. Ему так сильно ее жаль.       Еще одно мгновение, ощущаемое как вечность в этой коварной ловушке времени, и вот четыре руки смыкаются крепким кольцом вокруг вздрогнувшего тела. Анимаморфы сжимают ведьму в объятиях, жмурясь оба болезненно. Нову начинает лихорадить. Нити вокруг больно хлещут спины дорогих людей, пытаясь вновь поймать в плен. Обвиваются вокруг шеи Ловчей, подчиняя, приказывая. Она силится удержать Присутствие, втянуть в себя магию… Но вот она вновь вздрагивает. Перед глазами все плывет и вспыхивает золотыми мушками. А после на губах и под носом ощущается теплое, с металлическим привкусом. Таллис ругается, не удержав каркающий звук следом, бросает на Оникс быстрый взгляд и принимает на себя вес внезапно обмякшей Новы, удерживая упавшее тело в руках. Анимаморфикс подрывается с пола и вылетает прочь из комнаты. Теперь-то им точно нужная чужая помощь.       Нову схлопнуло, выкинув в забытие.