Ita existimas - существую ли я

Веритас тут же с тихим хрустом выпрямился. Если и мог он взглянуть на себя со стороны - за исключением огромной черной гематомы на его груди ничего не говорило о травме. - Когда? И пробовали ли вы звать ее? - спросил он, выдирая руку из хватки Авантюрина. - По заверению друга доброго, что приютил нас, всего часа так три назад ушла она из хаты. Хотя... С тем, сколько пробегал я, уже четыре. Рацио тихо цыкнул. - Не найдется на вас, молодых, управы, - проворчал он, - за столько ее уже могли украсть и увести хоть в Аргос. Что же вы делали такого, что глаз за ней не удержали? - Прошу вас, Веритас, подите лягте, - вставил Вельт, стукая тростью о землю, да так, что его следующие слова не требовали возражений, - я ими сам покомандую, а вы отдохните. Но Веритас продолжал стоять на месте, сверля первопроходцев взглядом. Вельт вздохнул, опуская обе руки на рукоять. - Девочка ваша носит гиматий под грудью подвязанный, да волосы высоко заплетает. При живом-то муже за другого не выдадут. Местные, может нам, афинянам, и кажутся дикарями, но Эллинские традиции даже они блюдят. - А с чего решили вы, что именно местные ее украли? - спросил Келус, - не разбойники или пираты, но местные? - Я только лишь размышляю вслух, - пробубнил Вельт в ответ. - Я предполагаю спартанцы ее забрали, - быстро вставил Авантюрин, - я даже знаю место. Все трое мужчин повернули к писарю головы в удивлении. Тот быстро понурил свой взгляд, сочтя свои сандалии более интересным видом. - Слыхал я, что обсуждали они, будучи уверенными, что никто не слышит. Решали тогда мужья могучие, всех граждан Делосского союза обыскивать, во имя великой победы их. Но друг-союзник говорившего ему доводы логичные в ответ приводил: начиная от очевидного сопротивления гостей, заканчивая тем, что действие сие нарушит договор о мире, что сами же спартанцы и утверждали. С того момента более бесед их я не слышал. Но видел лагерь их, недалеко от этого города. - Так чего стоишь разглагольствуешь? - в нетерпении рыкнул на него Рацио, - веди! - Рацио, мы вас не пустим, - вступился Вельт, завораживающе вытагивая руку, - негоже порядочному гражданину вступать в открытый конфликт. Позвольте мне договориться с ними. - Не признают они слова ваши, муж почётный, - отозвался Рацио, - что старческие слова их силе? Вам ещё до смертного одра жить и жить, себя поберегите. - Тебе тоже жить и жить. А доколе тело твое будет поломано в столь юном возрасте, сколько в нем силы будет в сравнении со мной, старцом? Ни мужества ни славы то тебе не сделает. - При мне ты смеешь говорить о мужестве и славе? - вспылил Веритас, - мою Светлячок украли, то оскорбление моей чести невиданное! - Да моей так-то тоже... - понуро вставил слово Келус. Вельт, будто вспомнив о его существовании, сжал свою трость и медленно повернулся к юноше: - Так с чего ты стоишь здесь, свои уши грея? Поди, кликни Дань Хэна, да пусть он ещё копьё свое, да дубинку твою принесет. Вот и пойдете вы разбираться с недоброжелателями. Келус кивнул и, чуть позадумавшись, побежал в обратную от беседовавших сторону. - Светлячок - жена Келуса. Тебе же она не дочь, не племяша и точно не внучка, - тут же начал давить Вельт, - только всего лишь твоя раба, которую ты успешно сосватал нам, первопроходцам. С чего же может пострадать честь твоя? Рацио опешил. Не ожидал он от старшего первопроходца такой нападки, хотя тот и был прав. Но с чего же такая перемена в чужом отношении к его девочке? А ведь действительно, если размышлять по справедливости, Светлячок ему более не принадлежала - она была чужой женой, частью чужой семьи. Жила только с ним под одной крышей, что до, что после женитьбы - но в один момент по всем законам она просто-напросто перестала быть его. Но знал он одно - сердце будет его обливаться кровью, покуда он сам не убедиться, что в порядке она. - Ранят меня ваши слова, друг добрый, - медленно произнес он, - но ходить я могу, и беседу вести многоумную. Известно мне, что есть дети у вас. - Сын один, - кинул Вельт. - Неужто не вступились вы за него, попали он в бой неравный, бесчестный? Не вступились бы за него, зная, что бесчестие его обесчестит и вас? Как его единственного отца, наставника и воспитателя? Вельт покачал головой: - Известно мне, что ты хочешь донести до меня, Веритас, - покачал он головой, - но нет смысла равнять сына с дочерью. Он вырос у меня мужем благородным и сильным, за него тревоги я не держу. Рацио крепко сжал кулаки, и тело затряслось его от злости. Не мог он напасть на старшего так же, как и не мог дать ему словесный отпор, в порыве момента теряя слова, словно воду из качающегося ведра. В момент, вся усталость прошедших дней свалилась на него холодным ушатом холода, заставляя пальцы неметь, а дыхание - становиться неровным. Взгляд Вельта смягчился и, вздохнув, он повернулся пойти следом за убежавшим первопроходцем. - Отдохните, господин, - мягко велел он, - а как решится конфликт, Дань Хэна отправим доложить вам. Рацио вздрогнул, когда чужие холодные пальцы коснулись его локтя. Авантюрин аккуратно обхватил его руку и потянул за собой в сторону катагогия. Философ поднял взгляд, что бы ещё хоть что-то сказать старику, хоть какую-нибудь колкость, но тот уже отвернулся от них, уходя прочь и тихонько постукивая своей тростью. Нехотя, поддался он потугам своего писаря, и прошел в катагогий. В полном молчании, Авантюрин помог ему улечься на клинию и подобно чудеснику, из неоткуда достал влажную ткань, принимаясь омывать ею раненного. В таком же молчании, он отложил ткань, накрыл философа хитоном и гиматием и вышел из комнаты. Недолго лежал Рацио на месте. Чем дольше находился он в состоянии покоя, тем более неспокойно становилось его уму. Боль от сломанных ребер пульсировала, и этот болезненный пульс распространялся по телу его с каждым ударом сердца. Сжав ткань своего хитона, он медленно сел, прислушиваясь ко звукам вокруг, а именно - оглушающей тишине. С небольшим усилием, он поднялся со своего места и, накинув на себя пеплос, прошел к двери. Но, приоткрыв ее и выглянув в перистиль, у выхода из катагогия он увидел Авантюрина. Тот поднял голову и помахал ему рукой, призывая подойти ближе. Тяжело опираясь о стену, Рацио прошел к нему, останавливаясь в паре метров. - Старик ушел. На улице никого не видать, - прошептал Авантюрин, - идём за Светлячок. Веритас нахмурился. - Ты не стал прислушиваться к словам старика? - А кто меня выкупил, ты или он? - вопросом на вопрос ответил Авантюрин, - кто целый год был моим учителем? То-то же. Идём. Ловко, писарь поднырнул под чужой рукой и открыв дверь, вывел их наружу. - Вдобавок, сомневаюсь я, что знают они где спартанский лагерь. Рацио усмехнулся ценой острого укола боли в груди, и пошел следом за Авантюрином. Заря, что до этого красиво заливала небо, слилась с ночной мглой, окутывая город в непроглядную черноту. Едва-едва среди мрачных холмов Рацио мог видеть трепещущий свет факелов, но то было настолько далеко, что по началу решил он, что ему показалось. Веритас повернул голову, чтобы взглянуть на своего писаря, но и того темнота полностью поглотила. - Видишь ли ты, куда мы идём? - Подходим к выходу из города, - тихо отозвался Авантюрин, - сейчас ногу повыше подними, а не то на палку наступишь. К чему вопрос был? Рацио опустил глаза вниз. Он даже не мог видеть что было под его ногами, как и самих ног, так что послушно сделал шаг подальше, пяткой задевая веточку. - Неужто ты видишь в такой страшной тьме? - удивился он. - Немного, не так, как днём, конечно. А ты нет, я полагаю? - удивился Авантюрин, будто то должно было быть свойственно каждому живому существу. - Не может человек ведать, что скрывает ужасный мрак. Персефоново царство не просто так ночным зовётся. Никто не знает что может крыться там, где не видит человек. В ответ Авантюрин что-то промычал, но быстро его голос был перекрыт чужими приближающимися шагами, а после - резким вскриком. - Ба! Дань Хэн! Тут что-то юркает в тенях, готовь копьё свое! - раздался гулкий голос Келуса. Без промедления, Авантюрин и Веритас обернулись, только лишь для того что бы столкнуться нос к носу с факелом, которым в них попытался ткнуть копьеносец. - Это всего лишь господин Рацио, - отозвался Дань Хэн, - не трави меня на людей нам дружных. - Ох, и то правда... Прошу вашего прощения, друзья, - виновато кивнул Келус, - как вы, Веритас? Как-то странно уж дышите вы... - Рану получил я в бою на Играх, - отозвался Рацио, - но ничего страшного не произошло. Ходить могу, а значит, и биться могу. Чьи-то пальцы легко ущипнули его за бок сквозь ткань, в небольшом расстоянии от травмы. Втянув воздух сквозь зубы, Рацио повернул голову к Авантюрину, но огня факелов в руках первопроходцев было недостаточно, чтобы увидеть его выражение лица. - В таком случае скорее идём, - мрачно сказал Дань Хэн, - вот уже как полчаса мы искали, где же могли спартанцы разбить себе ночлег, только чтобы проследовать за вашими тенями. - Их лагерь там, - без промедления указал Авантюрин себе за спину, - если уж не будем мы медлить, то в считанные мгновения дойдем. - Верно! - кивнул Келус, - а кто посмеет напасть - так наши орудия были благословлены по завету оракула! Так что будут нам эти спартанцы по плечу! Все трое единовременно шикнули на разговорившегося Келуса. - Любые распри и брани воспрещены на период заключения мира в честь проведения священного отрада, - сказал Рацио, глядя Келусу прямо в глаза- что включает и вызов на дуэль, и призыв к драке, основанной на конфликте. Мы идём с ними договариваться, слышишь? Тот в ответ несколько раз кивнул, опуская свою дубинку к земле. Наконец, убедившись, что каждый понимает цель их небольшого похода, Рацио осторожно сжал плечо Авантюрина, указывая, чтобы тот повел их вперёд. Теперь, когда факела первопроходцев освещали путь, идти было куда проще. К спартанскому лагерю вела небольшая протоптанная тропинка, по сторонам усеянная терновником и сухими кустами, о которые раз через раз цеплялись гиматии. Заприметили пришествие гостей караульные в считанные мгновения, как те приблизились достаточно ближе для того, чтобы быть замеченными человеческим глазом. - Здравствуйте, граждане добрые! Чего в столь час поздний привело вас к нам? - спросил караульный, в развалку подходя к небольшому отряду, тут же опасливо косясь на копьё в руке Дань Хэна. - Да это же Веритас с Эгины! Здравствуйте-здравствуйте! - тут же из-за его спины вышел второй караульный. Приглядевшись, что Авантюрин, что Рацио, увидели в нем того самого неудачливого спартанца, которого с позором выгоняли ранее с поля за нарушение священных правил боя. Только теперь его челюсть была осторожно подвязана, а все небольшие раны и травмы обработаны. Мужчина в несколько уверенных шагов подошёл к Веритасу уверенно кладя ему руки на плечи: - Имя мне - Скотт, сын Сотироса, спартанца могучего. Какая жалость не удалось мне с тобою сразиться! Видал я, какой боец ты хороший. Ну что же, говори, если тебе есть что сказать. Не привычно мне долго объяснений ждать, когда чужаки наши у порога. Рацио слегка скривился, когда чужие руки опустились ему на плечи, а потом так же и были убраны. Он отпустил плечи Авантюрина, чтобы предпринять попытку встать ровнее: - Приветствую тебя, Скотт. Да, я искали мы тебя, ибо слышал я, что ты человек дела, чтущий законы. Мне хотелось бы задать тебе вопрос о законности. Скотт тут же встрепенулся, очевидно, полагая, что беседа пойдет о его проигрыше. Он мгновенно смягчился, складывая руки на груди. - О законах я могу говорить. В Спарте им учат с детства. Спрашивай. Рацио участливо кивнул, искоса бросая взгляд на юных первопроходцев. Вот и будем им проверка, насколько смышленые их головы. - Прекрасно. Скажи мне, если один человек возьмет вещь, принадлежащую другому, без его согласия, будет ли это действие справедливым по законам твоего города? - Разумеется, нет, - ответил Скотт, хмурясь, - Это называется воровством, и оно позорно. В Спарте за такое избивают палками. Человек должен владеть только тем, что он заработал или что ему добровольно отдали. - Похвальные строгость и ясность, - разведя руками сказал Веритас, - а если человек берет чужое, полагая, что это необходимо для блага его семьи или даже всего государства? Меняет ли это суть поступка? - Нет. Поступок есть поступок, - твердо ответил Скотт, - цель не оправдывает кражу. Иначе каждый вор стал бы оправдываться мнимым благом. Закон един для всех. Даже я, защищая честь своей родины, за нарушение правил священных Олимпийских игр понес справедливое наказание. Мужчина повернулся, чтобы показать свою исполосованную от ударов кнутом спину. - Так что каким бы действие ни было благородным, идя против закона, благородносии делу то не даст. - Твои слова мудры, Скотт, - кивнул Рацио, - они заставляют мою душу радоваться такой ясности, особенно среди ещё столь неразумной молодёжи. Позволь же задать тебе еще один вопрос, исходя из твоих же принципов. Если бы я, Рацио, взял твой меч без спроса, даже если бы мне он был очень нужен, был бы я прав? Скотт тут же снова нахмурился, оглядывая Рацио сверху вниз. - Ты был бы неправ. И я бы потребовал свой меч назад, а с тебя — возмещения. - А если бы я не просто взял меч, а увел твоего раба? Того самого сильного критского раба, что носит за тобой щит? В мгновение, Скотт вспылил: - Это было бы верхом наглости! Я бы... Внезапно, спартанец замолк. Он поглядел на спокойное лицо Веритаса, выискивая в нем чужую истинную цель. В мгновение его глаза сверкнули и тут же потухли, покрываясь дымкой холодной расчётливости. - Теперь я вижу цель визита твоего. Уж дам тебе совет, чтобы знал ты в будущем: в Спарте почитаем мы четкость, ясность и краткость. Ум будет светлым только тогда, когда не отягощен он такими изворотами мысли, которыми так любят говорить афиняне. Ступай-ка ты за мной, да друзей своих тоже веди. Поговоришь с полемархом нашим, Фардусом. Провел их Скотт в небольшой лагерь, созданный всего из нескольких небольших палаток и тлеющего костра поодаль. Было очевидно, что никто в лагере ещё не ложился спать: воины, сидящие на самой полянке небольшим кружком, да просто показавшиеся из своих палаток, недоверчиво поглядывали на нежданных гостей. И самого полемарха долго ждать тоже не пришлось. Невысокий коренастый мужчина, покрытый небольшими шрамами, вышел из палатки с недовольством на лице. Он медленно оглядел поляну, прежде чем остановить свой взор на гостях. - Ты — Веритас, сын Кавеха? Говори, ибо времени у меня мало, - проворчал он тихо, но голос его был низок и зыбок, так что слышно полемарха было на всей поляне. - Приветствую тебя, полемарх Фардус, - поклонился ему Рацио, и непроизвольно рука его схватилась за бок, - Вижу по твоей поступи и плащу, что ты человек повидавший и набравший мудрости этой жизни. Я — тот, кого ты назвал. Не сочтешь ли ты за грубость обсудить со мной дела насущные, да идеи какие? Скотт быстро шепнул что-то полемарху на ухо. - Я не стану я играть в игры твои словесные, эгинец. Слава твоя опережает тебя, так что знаком мне говор твой. Я — Фардус, полемарх царя Освальдо. Я выхожу только по делу. Может, известно тебе, что несколько лет назад у царя была похищена дочь, ребёнок по имени Сэмида. После долгих поисков мы нашли её. Её выкрали наши воины несколько часов из дома местного гражданина. Большего тебе знать не должно, коли ты гражданин честный. Но коли что знаешь - велю: рассказывай. Радостный чужому признанию, Рацио кивнул. - Так это были твои люди. Я думал, что это снова проникли разбойники с Коринфского перешейка, грабить дома мирных жителей. А тебе я вот что расскажу: привез я девушку, свою рабыню, Светлячок, к оракулу, ибо больна она тем, что ни один знахарь вылечить не может. А после, получив от оракула наставление, приехал вместе с ней в сюда Олимпию, чтобы поучаствовать в играх, а она могла округу увидать. Оставил я ее у друга моего друга доброго, да вот только сегодня пропала она, часами ранее. Говорят, украли ее. Уж не может ли такого быть, что ты говоришь о девушке, которую я зову Светлячок? Та, что жила под моим кровом последние два года? - Её имя — Сэмида, и она дочь царя! - тут же зарычал Фардус, хватаясь за свой меч, - и ты, эгинец, виновен в том, что купил царскую кровь, как кусок мяса на рынке! - Интересное обвинение, Фардус. Позволь спросить: если человек подберёт на дороге выпавшего из гнезда птенца, не зная, орёл это или воробей, и будет кормить его и оберегать, станет ли он от этого виновным, когда обнаружится, что птенец — орлиный отпрыск? Фардус нахмурился, упирая руки в бока и выпрямляя спину: - Его вина в том, что он не пытался найти хозяина! - А если птенец был болен, напуган и не помнил своего гнезда? Следует ли бросить его умирать на дороге в поисках неведомого хозяина или же сначала дать ему кров и пищу, чтобы он выжил и смог рассказать о себе? Когда я купил её у купца с Крита, она была худа, больна лихорадкой и не помнила ни своего имени, ни происхождения. Разве врач, лечащий незнакомца, виновен в том, что не знал его родословной? - Твои слова убедительны, эгинец, но они ничего не меняют. Она — дочь царя и должна вернуться в Спарту, к своему отцу, который всё это время страдал по ней. - И здесь, друг Фардус, мы подходим к самому сложному вопросу. Ты говоришь, она должна вернуться. Но кем она должна вернуться? Ребёнком, каким её украли? Или тем, кем она стала? - Что ты хочешь сказать? - Я хочу сказать, что за два года птенец оперился и свил своё гнездо. Светялчок… прости, Сэмида, не просто жила в этом доме. Она стала моей приёмной дочерью по духу, если не по крови. И месяц назад, с моего благословения и с приданым, которое я ей собрал, она вышла замуж за моего друга, юношу из рода первопроходцев. Она теперь замужняя женщина, хозяйка. Её сердце и долг принадлежат теперь её мужу. - Что?! - в мгновение вспылил полемарх, в один шаг оказываясь напротив Рацио и хватая одной рукой его за грудки, и склоняя вниз, к себе - ты выдал замуж царскую дочь без согласия её отца?! Это неслыханное вероломство! - Опять ты возвращаешься к знатности крови, Фардус. Но давай рассмотрим иной путь. Что есть благо для самой девушки? Вернуть её в Спарту, где она всех забыла, как чужестранку, и выдать замуж за незнакомого ей спартанского воина по воле отца? Или оставить её там, где её любят, где она счастлива и где её брак основан на взаимной привязанности? Что более справедливо: вернуть её телу отца или её собственной душе? - Закон и обычай предписывают первое! Она — дочь царя! Рацио кивнул, хотя и положение, в котором он был, оказалось больно неудобным. Дыхание вырывалось из его рта небольшими рывками, а набрать в лёгкие побольше воздуха означало только больше боли. - Тут поспорить я не могу, законы даны нам богами, чтобы их слушаться. Но что делать в ситуации, подобной нашей? Какой закон сильнее? Закон, что отныне Светлячок является женою Келусу из рода первопроходцев, - он осторожно кивнул себе за спину, - и закон, о том, что не может быть дочь выдана замуж за мужа, хоть худого хоть благородного, если отец на то благословения не дал. - Глазу очевидно, что сильней закон о том, что нельзя выдавать ее замуж без согласия отца! Кто же представлял ее семью, кто приданое давал для брака подобного? - Тот, кто принял ее под свой кров как родную дочь, - спокойно ответил Рацио, - то есть, я. Полемарх в ответ замахнулся рукой, но тут же был остановлен угрожающе поднятым копьём Дань Хэна в его сторону. Наконец, спустя долгое время молчания, первым заковорившим оказался Келус: - Так дайте нам хоть взглянуть на нее. Может, о разных девушках говорим мы? А так, вдруг окажется, что только зря мы друг с другом спорим здесь. Мою драгоценную я и во тьме узнаю. Наконец, Фардус отпустил гиматий Рацио, отходя на шаг в сторону и кивая Скотту. - Проведи их к девчушке. Может, правду первопроходец говорит, и другую потеряли они. Веритас тоже сделал небольшой шаг назад, и уже было повернулся пойти следом за Скоттом, но полемарх его быстро остановил: - Пусть муж со своим слугой на ее взглянет. Ты же, правонарушитель, стой здесь. Рацио бросил на Фардуса косой взгляд, но остался. Очень вовремя плечо Авантюрина оказалось как раз в нужном месте, что бы философ мог об него облокотиться. Втроём, они проводили взглядом Келуса и Дань Хэна, что направились к дальней палатке. - Кажется, я помню тебя, - скрестив руки на груди произнес полемарх. И Рацио, и Авантюрин повернули к нему головы. Но к этому времени Фардус уже прикрыл нижнюю часть лица рукой, погружаясь в раздумия. Но не прошло и секунды, как из дальней палатки раздался возмущенный вскрик Келуса: "Светлячок!", но после тут же был заглушен не менее разгневанной речью. В считанные мгновения первопроходец, резко раздвигая ткань палатки в стороны, словно шторм вышел и направился к полемарху. - Пошто связали вы ее? Она не зверь и не чудище, а добрая и ласковая! А вы ее по рукам и ногам опутали! Да разве можно так с хранительницей очага? Но чем ближе подходил он к Фардусу, тем менее устремленных становится его шаг. - Может к тебе она добра и ласкова, но все же она дочь из спартанской семьи - и то было видно, - произнес с некой гордостью в голосе полемарх, - она билась и дралась мощнее, чем некоторые из моих солдат. Вон, обернись да взгляни на Скотта: и половина этих увечий не принадлежит его противникам с боёв этого дня, но ей - точно. Келус послушно повернул голову, чтобы осмотреть смущённо переминающегося с ноги на ногу Скотта. - И не только ему досталось, - покачал головой Фардус, - так что приняли мы решение единственно справедливое. - Тем не менее, я должен потребовать ее пустить, - сжав кулаки и нахмурившись произнес Келус, - да и тем более, как могли вы узнать, что именно она и есть спартанского царя дочь? Может, всё-таки воры здесь вы? Рацио уже хотел было отчитать юного первопроходца за наглость и неосторожность его слов, но благо, полемарх оказался достаточно мудр, чтобы лишь снисходительно прокачать головой. - На имя свое она отозвалась, то-то и всего, - ответит он, - а после и показала свою силу нечеловеческую, только дочери великого царя свойственную. Кто, как не она? Ещё и лицом на него и на мать больно схожа. Я, как друг закадычный нашего Освальдо, уж точно ни с кем бы не спутал. - Даже на имя то отозвавшись, - тихо произнесла Светлячок, осторожно выступая из-за спины Келуса, заставляя того подпрыгнуть на месте, - я решила в то мгновение, что может, друг старый меня зовёт, али союзник какой из дней моего детства. Но я давно сама решилась Светлячок зваться, и с царской родословной не знаться. Скотт, завидев ее, тоже вздрогнул, и со всех ног побежал в палатку, в которой до этого была спрятана их заложница. Кисти ее натруженных рук были покрыты красными вмятинами от тугих пут, от которых высвободилась она одним мощным рывком. А с ноги, на которой не было сандалия, до сих пор свисала одна веревка, которая вглядела будто просто сама по себе лопнула. У девушки, что до этого всегда были аккуратно собраны, наполовину выбивались из некогда плотного пучка. Светлячок осторожно взяла Келуса за руку, потирая его ладонь между своих, сказала: - Великий и могучий воин Спарты, прошу вас, произошла ошибка. Извинитесь перед мужем моим, и разойдется мы, подобно птицам морским над водой. - Не тебе то решать, девочка, - мгновенно рыкнул на нее Фардус, - собственник у тебя один, и он - твой отец родной. Так что ему решать, что с тобой делать. Мне не в чем извиняться перед этим молодым человеком. - Отцом своим признаю я только этого человека, - она указала пальцем на Рацио, - хоть и согласна я, что мне он не родной, но только ему я обязана жизнью своей. - Точно ли то ты хочешь сказать в лагере моем, что переполнен мужьями крепкими и духом стойкими? - насмешливо спросил у нее Фардус, переводя взгляд на Веритаса, - да и слыхал я, что не женат он, "отец" твой, так ещё и вон, бороды даже не выросло у него. Не слишком ли уж молод "отец" этот? В одиночку ради тебя справится ли он с бойцами моими? - Не будем говорить мы о кровопролитии пока не окончилось перемирие на время священных игр, - в то же мгновение встрял Рацио, выкраивая всеми силами возможность мирного договора, - и негоже угрожать гостям нашим метекам, к коим теперь и Светлячок относится. Пустите их домой заночевать да завтра, и, клянусь Зевесом, что не сбегут они прочь, так как первопроходцы - издавна являются теми метеками, что своим именем честным и справедливым славятся. А с вами я один потолкую, может, найдем выход какой. - Снова к законам ты взываешь, - покачал головой Фардус, - но проксения действительно нерушима. Полемарх ненадолго задумался, потирая подбородок. - Есть друзья у меня здесь, в Олимпии, - медленно молвил он, - коли не сбегут сегодня, завтра попрошу их вернуть нам то, что принадлежит царю моему по праву, и выдвинемся мы в Спарту. Из всех, больше всего воодушевилась Светлячок: полностью прильнув к руке Келуса, она поклонилась Фардусу, и теплая улыбка растеклась по ее лицу. - Ах, спасибо вам, мудрое сердце и светлая душа! - он ещё раз, будто на всякий случай, поклонилась, потихоньку подталкивая Келуса к Дань Хэну, что все это время стоял почти неподвижно, будто ожидая атаки, - уж надеюсь встретимся мы в куда более доброжелательных обстоятельствах и лучшем расположении духа. Фардус вальяжно махнул им рукой, и Келус, подхватив Светлячок на руки, быстро побежал прочь. Дань Хэн, же, ненадолго остановился, сверля взглядом Рацио. Он медленно подошёл и молча протянул свое копьё Авантюрину. - Негоже в чужом лагере оставаться беззащитным. Стоило Авантюрину осторожно взять копьё, как Дань Хэн со всех ног поспешил за Келусом. Когда скрылись они в дали, и только видно было мелькание факела, полемарх снова подал голос: - Ты пришел сюда договариваться, Веритас. Ну так говори. Наболтался я с тобой, а болтать у нас не принято. - Так дилемма выходит у нас с тобой, могучий Фардус, - как ни в чем не бывало сказал Рацио, - не лучше уж будет выслушать друг друга, а после решить? - Что тут решать? Моя позиция чиста и ясна, да и твоя тоже. Только судом народным то можно решить или столкновением прямым. Суд устроить сможем только после игр, а после игр мой отряд уже возвращаемся в полис родной. А что до битвы... - Почему бы не устроить сражение один на один? - спросил Авантюрин, - о нем не будет нужды уведомлять кого-либо... - Священный закон нарушить предлагаешь? - тихо спросил полемарх. Рацио тоже замер, затаив дыхание. Ему показалось, что он знал, к какому решению ведёт его писарь. - Вовсе не обязательно его нарушать, - пожал плечами Авантюрин, - просто придумать как решить нашу проблему его не нарушая. - Знакома мне хитрость твоя, - сказал полемарх, скрещивая руки на груди, - но идея, бесспорно, моей воинственной душе по нраву. Он поднял взгляд на Рацио: - Ну так придумывай что-нибудь, философ-рассудитель. Веритас поднял руку, осторожно сжимая свой гиматий в том месте, где под тканью болела его грудь. Может, дать бой он и сможет, но спартанцы - противники сильные, и битва с одним требует тщательной подготовки. Но драться с таковым раненым и обессиленным? Исход такого столкновения только лишь смерть бесславная, да и только. А Веритас даже не попрощался со Светлячок - слишком быстро уж она упорхнула. И не имеет он права в полемархом в бой вступить. С другим каким спартанцем? Тоже нарушением закона то будет. Только если... - А я даже скорей придумал, - щёлкнул пальцами Фардус, - коли умный у тебя такой раб, так пусть рабы наши и бьются. Кто победит, у того на стороне и будет правда. Ты, я погляжу, хозяин богатый, раз такую редкость подле себя водишь, да жизнь царской дочери устроил такую, что она от всех благ своей родословной отказывается. Кликни своего сильнейшего, да так и посмотрим. Я может, и сам подраться не прочь, но смотреть за таким зрелищем порой бывает веселей. Пока говорил полемарх идею свою, его глаза не покидали лица Авантюрина. Что-то было в них: то ли вызов, то ли насмешка. Прежде, чем Рацио успел запротестовать, Авантюрин уверенно кивнул: - Бесспорно, хорошее решение. Мгновенно, Рацио впился пальцами в плечо своего писаря. - Неужто ты с ума сошел? - тут же зашипел он, - не пущу я тебя к ним! Но Авантюрин только вздрогнул от чужого резкого движения, но более не дрогнула его решимость. Тем временем, полемарх повернулся к Скотту: - Позовика-ты критянина своего. Дело быстрее пойдет. - Чего распереживался ты так? - удивлённо спросил Рацио Авантюрин, приподнимаясь на носках, чтобы шепнуть Веритасу тайну на ухо, - уже сражался я со спартанцами, приходилось. Опыт у меня есть, а у тебя других рабов нет, только вон, ребра сломанные. Кто биться будет? - Ты мог бы сбегать да кликнуть Келуса, иль Дань Хэна, - начиная действительно переживать, ответил ему Рацио. - И ополчить против первопроходцев спартанцев? А вдруг в пути придется им через эти земли проходить? Кем им Пелопонессу быть выгоднее - гостями или врагами? - Не пойдут первопроходцы в войну по этим землям, только и всего, - покачал головой Рацио. - И тем не менее, есть ли у тебя другие идеи, мысли, Рацио? Я человек по жизни удачливый и пока что, за все два десятка лет моей жизни я ещё не проигрывал. Разве не будет мое решение наиболее логичным? Веритас сжал кулаки. Не может Тюхе даровать пожизненное благословение удачи. Да и что-то ни разу он ещё в жизни не видел этой "удачи", о которой все твердит Авантюрин - уж точно не с тем, как складывалась жизнь этого человека до момента того знаменательного суда. Но копьё чужое всё-таки держал писарь, не Рацио. И действительно, единственный, кто мог дать бой - Авантюрин, не Рацио. Но не может же Веритас позволить себе вот так потеряться сразу двух своих людей: и Авантюрина, и Светлячок. Он осторожно положил свои руки писарю на плечи, осторожно сжимая. - В таком случае... Не умри. И желаю тебе удачи. На что Авантюрин только пожал плечами. Их небольшую беседу прервал зычный голос Фардуса: - А ну-ка подъем, товарищи! Сейчас зрелище вам будет! Из палаток повыходили спартанцы, что до этого тихо подслушивали развернувшиеся события. А те, что сидели на поляне, притворяясь безразличными, тут же повскакивали со своих мест, сливаясь с первыми в небольшую массу, ожидающую представления. Вместе с ними снова возник и недовольный Скотт, который махнул гостям следовать за ним. Вышли мужья на небольшую поляну за лагерем, и некоторые взяли с собой факела, освещая пространство вокруг и заполняя его треском огня. В такт треску, по земле плясали и тени созерцателей, что в нетерпении ждали, когда же уже начнется обещанное зерлище. Наконец, быстроногий Скотт привел за собой и своего раба - мужчину, по телосложению уж больно напоминающего Платона, с которым ранее днём боролся и Рацио. Хотя, этот был ссутулен и очевидно отягощен бременем тяжёлых работ, о которых говорили шрамы от бича на его оголённых руках, спине и ногах. Когда кто-то из спартанцев ткнул Скотта в плечо, тот выудил свой ксифос и протянул его рабу. Завидев его, Авантюрин молча развернул копьё Дань Хэна и отвязал острие, ловко выдергивая его из древка. Затем он быстро стряхнул со своих плеч гиматий, оставаясь лишь в одном хитоне. Глаза Рацио метались между вышедшим противником и Авантюрином, что стоял ещё рядом с философом и с абсолютным спокойствием готовил себе оружие. Взвесив острие на руке, Авантюрин протолкнулся между спартанцами и вышел в пространство на поляне, вставая поодаль от своего противника. Мгновенно, все зрители в голос засмеялись, тыкая пальцами и хватаясь за животы. Даже борода полемарха задергалась от едва сдерживаемого смеха: - Что ты, мыслитель, не решил кого другого себя представлять? Может, тебе девчонка не так уж и нужна, а? Али парнишку ты для потехи отдать на растерзание захотел? Да я б такого у тебя за любую цену купил, а ты его вон, на бой ставишь, - подойдя ближе и раздвигая перед собой своих людей, он тяжело опустил свою ладонь Рацио на плечо, - хотя я даже за его бездыханное тело сколь угодно отдал бы. Судорога пробила все тело философа и снова услышал он шепот, что не слышал уже давно: - Плохое решение, Веритас. Очень плохое. Будто невидимые демонические когти впились в его сердце и куда больнее, чем сломанные ребра - в лёгкие. Но что ему оставалось делать? Иное решение было попросту поздно искать, и он, по собственной глупости, не смог быстрее его отыскать. - Ну, чего стоите? Вперёд! - рявкнул Фардус. Авантюрин только лишь ещё раз взвесил свое оружие в руке и поднял глаза на своего противника. Громила на мгновение застыл, после чего сжал меч покрепче и ломанулся вперёд, замахиваясь. Авантюрин быстро отскочил в сторону, тыкающим движением попытавшись попасть в чужую руку, но промахиваясь. Быстро пробегая вперёд, он создал достаточно расстояния между собой и соперником. Другой раб почти сразу же развернулся, рассекая воздух снизу-вверх перед собой, в надежде попасть по Авантюрину, но тоже промахиваясь. Быстро, Авантюрин перекинул наконечник копья в правую руку, и, пригнувшись, провел левой по песку, пока критянин вновь замахивался, чтобы обрушить снова мощный удар. В мгновение ока подобравшись к противнику вплотную, авгин почти что всунул рабу песок в глаза. Тот, обескураженно сделал шаг назад, и Авантюрин, ловко зацепившись за чужую руку, перекинул через нее и ногу, полностью повисая на чужой руке, словно змея на ветке. Критянин тут же немного потерял равновесие от веса чужого тела, и потратил драгоценное время на вновь нахождение баланса. Этого времени было достаточно, чтобы Авантюрин, вцепившись в чужую руку, вставил наконечник копья противнику между плечом и лопаткой по самую рукоять. Затем, со скоростью молний громовержца, опираясь об образовавшийся рычаг он приподнялся, и, вытянув указательный и средний палец, вставил их в чужие глазницы. Раб по-звериному взревел, выпуская меч из руки и другой пытаясь ухватиться за Авантюрина, что намертво приклеился к его конечности. Но каждое движение критянина приводило лишь к тому, что вогнанное в его тело железо двигалось из стороны в сторону, причиняя ему только больше страданий. Вдруг Авантюрин единовременно выдернул свои пальцы из чужих глазниц и наконечник - из плеча, и спрыгнул с противника, плавно приземляясь и отходя назад на пару шагов. И вновь раб взвыл, падая назад, а после и вовсе распластываясь по земле, не понимая, за что хвататься: за кровоточащую рану или глаза, что больше не смогут видеть. Авгин недолго стоял в стороне, смотря на чужую агонию. Будто бы отсчитав нужное время, он медленно двинулся к поверженному противнику и осторожно опустился на одно колено у его головы. Его рука надёжно ухватилась за чужие волосы и осторожно потянула, раскрывая шею. Будто уже давно натренированным движением, Авантюрин вставил между перстневидным хрящом и сонной артерией свое орудие, после чего тут же достал. Черная кровь брызнула из открытой раны, и он повторил движение, а после - ещё и ещё, и продолжал методично наносить удары, пока звук железа рассекающего мышцы и хрящи не стал похож на звук ступни, наступающей в слякоть. Работая обоюдно острым наконечником копья как кухонным ножом, Авантюрин вставил его в то, что осталось от чужой шеи и разрезал последние мышцы, что удерживали голову. Чуть запыхавшись, авгин, все ещё надёжно удерживая чужие волосы в ладони, поднялся, поднимая и отрезанную голову. Над поляной царила только тишина и треск факелов, и тени зрителей продолжали танцевать на сухой траве. Будто не понимая причины такой оглушающей тишины, Авантюрин принялся оглядываться по сторонам, пока не нашел Рацио. Они глядели друг на друга, и Веритас почувствовал, как боль и тревога в его груди отступили, оставляя место лишь животному страху. Неестественного цвета глаза смотрели на него словно из самой тьмы черной тени, что обрамляла лицо Авантюрина, и ни на каплю она не умаляла их потусторонний блеклый свет. Наконец, Рацио понял, как должны выглядеть чудовища, чей взгляд так боятся увидеть люди в темноте. - Так вот почему Освальдо так упрашивал меня приходить на его пиры, - произнес Фардус, о существовании которого Веритас совершенно забыл, - что же, как выходец Спарты, я не имею права требовать с тебя возмещения ущерба за смерть столь ценного раба. Он махнул рукой своим воинам, и ещё несколько мгновений, никто из них не решался послушаться чужого молчаливого приказа. Только лишь Скотт, что до этого прятался за другим спартанцем, толкнул высокого мужа вперёд. Тот едва было не начал возмущаться, но, оглянувшись по сторонам и всеми силами стараясь избегать всё ещё смирно стоящего Авантюрина, сделал неловкий шаг вперёд. Затем, растянувшись, он вытянул руку и, ухватившись за предплечье погибшего, потянул на себя. Поняв, что опасность ему не грозит, воин быстро утащил мертвое тело с поляны. - Забирай своего раба, - буркнул Фардус, - и чтобы не было и духа той девчонки на территории Пелопонесса. Мы, спартанцы, в отличие от вас, свое слово держим. Полемарх подошёл к Авантюрину вплотную и забрал из его хватки отрубленную голову. Критично оглядев вид перед собой, он швырнул ее Скотту. Авантюрин осторожно обошел спартанца и, приблизившись к Рацио, забрал у него свой гиматий. Накинув ткань себе на плечи, писарь просто поднял с земли древко и одним резким движение вогнал острие обратно, а затем приподнял руку философа, молча поднырнув под нее и вновь занимая роль "опоры". В том же молчании, Скотт вывел их из лагеря, на последок отдав непрошеным гостям факел и сплюнув им под ноги. Рацио молча позволял Авантюрину тянуть себя вперед, но он искренне надеялся, что в какой-то момент он сказал писарю: - Спасибо, что выжил. Потому что в ответ услышал: - Да ничего, - Авантюрин тихо выдохнул, - я ужк боялся что вообще ничего не скажешь. - Да тут говорить нечего... Только что ты прав оказался. Авантюрин поднял на него удивленный взгляд. - По поводу удачи твоей. Да и сил, тоже. Но писарь лишь покачал головой, подводя их к катагогию. - Может, поговорим? - внезапно спросил Авантюрин, открывая дверь в их комнату. Рацио постарался набрать в лёгкие чуть больше воздуха, но его, как и весь прошедший вечер, очень не хватало в груди. - А давай. Все равно наверняка до утра не уснем. Не ранили ли тебя? - Нет, - просто ответил Авантюрин, ставя копьё у стены, а после забрав и рук Веритаса факел, поставивл его в лукошко на стене, чтобы полностью освободить руки для помощи Рацио сесть, - только хитон надо помыть. Рацио опустил глаза, где действительно было видно чёрное пятно на ткани. - И то верно, - кивнул Рацио, ложась на клинию, - не чувствуешь ли ты усталости? Авантюрин только покачал головой. - Неужто только мысли о спартанцах отягощали твою голову последние дни? - осторожно спросил философ. Но его собеседник промолчал, каким-то хитрым изворотом стагивая с себя хитон, оставаясь в гиматии. - И не только, на самом деле. По завету твоему, я весь последний год усердно тружусь, да науку познаю. И если раньше то приносило мне радость и удовольствие, весь год этот, то что-то с недавних пор мысли становятся все менее и менее... Приятными. Не те, которые хотелось бы иметь в голове. Веритас аккуратно сложил руки на груди. Его тоже такие мысли одолевали не редко, так что состояние своего друга ему было легко понять. - Чем больше изучаешь - тем больше понимаешь насколько ты мелок по сравнению с великим. С богами, с природой, с хаосом... - пробормотал философ, каждые несколько слов делая осторожный вдох, - понимаю я тебя. Но чем больше я изучаю, тем больше я чувствую восхищения перед всем живущим и существующим. Авантюрин издал нечто похожее на смешок. Он некоторое время глядел на свой хитон, после чего подошёл к углу комнатки и опустил его в небольшое ведро, которое успел утром наполнить водой. - Истинно верно, - буркнул он, принимаясь растирать ткань - но знаешь, столько бесед мы с тобой проговорили, столько тем обсудили, но... Как-то реже и реже наши беседы проходят. Рацио уставился в потолок. Правда есть правда. О науке общались в доме они редко, оставляя свои перепалки в гимнасии. А в доме о чем, кроме быта говорить? - Может и так, - пробормотал Веритас, - по началу у тебя было вопросов полно, что мне бы и недель не хватило, чтобы на них все ответить. Авантюрин снова пожал плечами. - Я тоже нашел удовольствие в рассуждениях. Просто так же я понял, что лучше иметь собеседника. Он поднял голову и улыбнулся Рацио. Почувствова чужой взгляд, Веритас тоже повернул голову и улыбнулся краем рта. После, писарь вновь принялся растирать ткань: - Но знаешь, чем дальше время идет, тем сложнее мне думать, - опустив глаза, произнес Авантюрин. Затем, на секунду зажмурившись, помотал головой, - нет, не сложнее. Тяжелее. Особенно когда я пытаюсь тебе уподобиться. Я понял, что все никак не могу рассуждать о людях, о их поведении. Может, кажется все таким простым, но... Писарь немного нахмурился, поднимая перед собой ткань. - Потому что у меня о людях совершенно другое мнение, отличное от твоего. - Вот оно как, - выдохнул Веритас, - и чем же оно может отличаться? - Да во всяком. Говоришь ты: жизнь — это не просто существование, это жизнь с целью, подлинностью и моральной чистотой. Что закону обязанны люди подчиняться, счастье свое находить... Он снова опустил гиматий в воду. - Враньё это все. Веритас осторожно смотрел за тем, как писарь работал над своей одеждой. Почему-то в комнате стало слишком душно. - Например раньше своим счастьем я считал те мимолётные мгновения перед тем как уснуть. Когда все зло что надо мной творили кончалось, и я мог представить, что закрываю глаза в последний раз. А вот с прошлого года счастьем мне стала вся моя жизнь. Будто воздалось мне за те долгие годы, что я попадал от хозяина к хозяина. Но знаешь, когда научил ты меня своим тому, как мыслить, рассуждать, и прочим основам... Его руки на мгновение опустились, и Авантюрин немного откинулся на коленях назад, разглядывая потолок. Затем, он снова принялся за работу. - Несправедливо это все. Что было мужественного в убийстве моей сестры, матери? Мы были кочевым народом, на чужие земли ни разу не ступали. А когда я в рабство попал - разве могло быть счастье хозяевам в насилии надо мною, когда был я дитём неразумным? В хвастании предо мною благами, в которые они были рождены? - Нет в том справедливости. Твое заявление верно, - ответит Веритас, когда Авантюрин замолк, - справедливым место человека будет только тогда, когда занявший его человек будет приносит благой вклад в общее дело. Но авгин только продолжал осторожно смывать кровь. Он долгое время молчал, после чего слишком низким голосом произнес: - Знаешь, раньше я считал те знания, что ты мне дал, благом. Счастьем. Но теперь я понимаю, что ты проклял меня, Рацио. Веритас нахмурился. Он уже хотел было ответить, но Авантюрин продолжил: - Чтобы рассуждать о тех вещах, о которых ты говоришь, я должен буду прожить то же, что и ты. Но оглядываясь, я вижу совершенно не то. Ты был рождён в семье великого человека, взращен учителем, которого почитают все, совершал подвиги и сейчас продолжаешь упорно продолжать свой путь, преодолевая препятствия и получая похвалу за каждый вклад, что ты производишь. Но тем не менее, обречён ты кануть в лету. Начиная раздражаться, что кромка темной крови все никак не отстирывалась, Авантюрин попытался тереть сильнее. - Ну а я что? Меня благословили удачей. И усваиваю идеи, что те, кто по праву своему могут быть мне хозяевами, познают годами, я познаю за недели. Тяжело вздохнув, он снова опустил руки, после чего снова начал тереть. - И тем не менее, ты - хозяин, а я - раб, - он повернул свою голову к Рацио и сверкнул глазами, - и молю тебя, прекрати твердить мне обратное. Светялчок может быть тебе приемной дочерью, Эхоп - другом, и Агафия - кухаркой. Но я... Он положил свою ладонь себе на шею, прямо поверх искалеченной на веки кожи. - Подобные тебе лишили меня быть свободным там, где свободу предоставляют за бесценок. Будто с новыми силами, он принялся вновь растирать ткань. - Я был всем: и виночерпием, и волом, и воином, и наградой. И все жить хотелось. Жить, жить... Говорили нести вино - я нес. Велели бить других рабов досмерти - я бил. Говорили после того, как мне руки от крови отмоют, к хозяину в покои идти - я шел. Будто вовсе и не человеком был, а животным послушным. На мгновение он остановился и поднял мокрую ткань. Порвался хитон. - А потом я убил своего хозяина. Забил его так же, как забивал и каждого раба, что выпускали его друзья против меня, - сказал он почти шепотом. Опустив одежду в ведро, писарь поднялся. - И ты был на войне. Гоплитом. Может, тоже себе честь сделал убив кого. Подвиг совершил. Но вот сколько я дел не делаю - легче не становится на душе. А как думать начинаю - так совсем тошно. Он медленно подошёл к клинии и уставился на Рацио. - А тебе только дай поразмышлять о чем. А как одному - так совсем хорошо. Рассуждаешь, о чем пожелаешь, и делаешь, о чем пожелаешь, в пределах своих убеждений. Но почему каждый раз, когда я чего-то желаю, я получаю это... Таким ужасным путем... Человек всегда цепляется за надежду, вот и я цеплялся, и от того желания все никак не пропадали, и даже сейчас - когда на мгновение посмел пожелать я свободы, Троеокая Гаятра послала мне именно такого, как ты?! Прежде чем Рацио успел опомниться, холодные руки сомкнулись на его шее. Боль втройне запульсировлала и будто огромный вал опустился на его грудь - но это всего лишь Авантюрин перекинул ногу через его торс и уселся на принявшемся извиваться философе. - Как ты смеешь быть таким хорошим, да кто дал тебе на то разрешение? Кто подсказал тебе, как тебе быть таким? Рацио открыл рот, и, словно благодаря чуду, кусочки воздуха всё-таки достигли его лёгких. Но заприметив, что его жертва всё ещё может дышать, авгин слегка сменил позицию, плотнее сжимая пальцы. - Однажды они выпустили против меня мальчонку. Я тогда тоже невысоким был, а он мне и вовсе по пояс, - прошипел он, наваливаясь всем телом на руки, - и знаешь, это была самая лёгкая победа. Я тогда ещё понял, что им очень нравится, когда рабы друг другу головы отрезают. Но в тот раз мечей нам не выдали, и я никак не мог понять что мне делать. Но когда он перестал дышать... Я просто провернул его голову трижды, и она сама отвалилась . Я тогда ещё всё надеялся, что меня хозяин не позовет, если бой ему понравится. Рацио все пытался поймать ртом хоть крупицу воздуха. После целого дня, нет, недели изнурительных физических нагрузок, он был слишком слаб. Его руки только бесцельно цеплялись за чужие плечи, пытаясь скинуть, казалось бы, лёгкого Авантюрина, но каждый раз его потуги были встречены только пульсирующей болью в груди. - Рано или поздно и ты меня позовешь, и не смей говорить, что это не правда. Я достаточно живу на этом свете, - Веритас попытался вглядеться в чужое лицо, но факел отбрасывал на лицо писаря лишь тень, но и та стала постепенно расплываться, - я просто убью тебя прежде, чем это случится. И потом просто буду делать это каждый раз, как буду попадать к новому хозяину. А может... Постепенно, с каждым словом, чужая речь прекращала достигать сознания Веритаса. Он мог только беспомощно барахтаться и впивать свои ногти в плечи на нем сидящего, но не более, пока глаза не стали закатываться, а все перед ними - исчезать. Все, о чем мог думать мыслитель в то мгновение: "Может, так и должно было все случиться". Но едва он не потерял сознание, как чужие пальцы вдруг отпустили его горло. В то же мгновение, Рацио вдохнул столько, сколько мог, и тут же взвыл от боли, хватаясь за грудь, но продолжая жадно глотать ртом воздух. В ушах стоял лишь пронзительный шум, как если бы волны бесконечно и беспрерывно разбивались о скалы. Наконец, напасть потихоньку отпустила, и его дыхание вновь стало рваным, поверхностным, но ритмичным. Он медленно открыл глаза, находя взглядом Авантюрина, что забился у края клинии. Его рот открывался и закрывался, но только приложив усилие, Веритас смог начать отделять меж друг другом его слова. - ...не тому же сестра меня учила... Не тому! - рука его, будто сама по себе, зарылась в его пшеничные волосы, а другая все сжимала и без того помятый гиматий, - пёс я неблагодарный: вот так кусаю руку, что кормит, и только о себе одном твержу. Я же должен был тебя благодарить, и Троеокую Гаятру восхвалять за удачу такую, так что же творят руки мои.... Его мысли будто более не были связаны между головой и языком. Медленно, с усилием, Рацио сел, не сводя глаз с Авантюрина. Он осторожно протянул руку, и писарь, вздрогнув, замолчал. Веритас, одной рукой осторожно притянув того к себе за плечи, уткнул чужое лицо себе в плечо, а вторую руку положил Авантюрину на лопатки: - Что-то у тебя лоб горячий.