𓆝༄⋆｡°✩
28 октября 2024 г., 16:28
Примечания:
Советую читать с треками под конкретные части данной работы, хотя бы на минимальную громкость!! Или же читать вслух, чтобы произвело большее впечатление.
you not be same - slowed down version.
Начало учебного года никогда не было легким бременем. Особенно, когда в твоей жизни случается резкий переворот, когда ты меняешься настолько быстро, что даже ты сам иногда садишься за рабочий стол дома и не понимаешь, как быстро все стало таким. Как говорится, осень без осенней меланхолии и апатии – уже не то время года с золотистыми и яркими листьями под ногами и теплым пальто. Вечера стали длиннее и тише. Вместо смеха и веселья вокруг царила слишком уж громкая тишина, а скрежущее по сердцу одиночество давило на плечи. Парень оставался один, наблюдая, как природа меняется, а вместе с ней и он сам. Листья начали желтеть, и свежий ветер приносил с собой тоску и давящее напряжение. Друзья словно исчезли в какой-то момент. Они ещё были рядом, старались помочь, но их присутствие теперь давало лишь скудное напоминание о том, что он должен держаться. Сам, но никак не с ними и не за них. Теперь дни были наполнены постоянными учебниками, конспектами, новыми формулами, произведениями и постоянными головными болями из-за недостатка сна, переутомления или обычного давления. Парень усердно готовился к экзаменам, но с каждым часом, проведенным за учебой, накатывало чувство вины и концентрация попросту терялась. Подобное часто сопровождалось строгим "Ты должен.", "Ты обязан" от себя самого внутри. Подобные мысли действовали на нервы, как и сама невнимательность. Каждый раз, когда он отвлекался на минуту, чтобы просто посмотреть в окно, становилось страшно и холодно от осознания того, что лето прошло, и вместе с ним ушла беззаботность и тепло, что спасали от тревоги в одинокие дни. Осень была холодной, можно даже сказать, что холод пробирал до самых костей, обжигал своим холодом сильнее, чем любая жара, но в ней оставались теплые всплески лета, которые мальчик хранил в своем хрупком сердце. Ветер приносил запах увядания, а мысли о постоянных гуляниях, пикниках, посиделок у кого-то дома или же обычных просмотрах фильмов по интернету, становились все более редкими и неуловимыми, как само лето... Некогда было думать. Тревога, как тень, преследует в каждом уголке сознания. Она блокирует другие мысли, оставляя лишь глухие сомнения и дрожащие страхи, что превращает их в бесконечный поток "а что если...". Не получается сосредоточиться — каждый звук, каждое движение вызывает волнение. Внутренний мир, что буквально терзается хозяином, словно трясется от неуверенности, и кажется, что парень постоянно находится на грани, на грани своих возможностей , да и самого себя! Беспокойство становится постоянным спутником, только вот отнюдь не к финишу с торжественным пирствованием, а к самому Эпиметею или же вовсе Танатосу, заставляя сомневаться в каждом шаге, в каждом решении и даже в течении времени. Временами одолевает странное ощущение, что может пробыть рядом слишком долго, мешая не только выполнять дела, но и слушать что-либо. Да, раньше подобное точно было, но очень уж редко. Не то, чтобы парень причислял себе разные синдромы, травмы и в принципе диагнозы так таковые, но, копаясь в интернете, решил всё-таки хотя бы найти похожие понятия, потому что подобное чувство, что могло внезапно накатывать, очень затрудняло. „ Состояние деперсонализации — как будто идет наблюдение за собой со стороны, как будто жизнь – это лишь фильм, в котором я сам не играю главную роль. Я теряю связь с тем, кто я есть, и становится вязко и по-грязному тревожно, даже до истерики страшно. Смотреть на своё отражение в зеркале и не понимать , не узнавать себя самого. Лицо, казалось бы, знакомое, становится чужим, а ненавистные порой мысли о собственных недостатках заполняют разум, как черные, грубые тучи на ясном и нежном небе. Постоянно сравниваю себя с другими, и это сравнение становится моим внутренним бичом. Что-то внутри, липкое и густое, постоянно заставляет меня стремиться к идеалу, который, как мне кажется, недостижим. Я не могу позволить себе ошибаться, позволить испытывать радость от простых вещей, если не достигну желаемого результата, потому что не заслуживаю этого. Каждая неудача оборачивается для меня непоправимой катастрофой, даже если головой я понимаю, что я смогу всё исправить, а все мысли складывается в тугой узел, что прямиком тонут в этом густой бездне, что повинует мною и моими чувствами, эмоциями и ощущениями. Я сам становлюсь этой жижей, сам начинаю себе её напоминать... Бесполезную, ненавистную, а от неё останется лишь след, если и его не смоют. Я чувствую, как жизнь проходит мимо, а я сижу в клетке своих страхов и ожиданий. Приходит банальное и глупое сравнение в голову, как, например "птица в клетке", верно? Так нет, я не ощущаю себя птицей, у птиц есть крылья, а у меня внутри дыра, что размером, наверное, с меня самого. Птица бы не смогла этого в принципе испытать в силу своих инстинктов. На самом деле люди недооценивают пернатых, говоря, что у них "куриные мозги", хотя на самом деле структура мозга у них сложная, вырабатывающая разные формы, что помогает им в приспосабливании в разнообразных ситуациях. Они бы попросту не успевали бы тратить время на сдирающие их самих мысли, предпочитая поедать лакомство получше: например рыб в воде, крошки хлеба на скамейке парка или же себе подобных. Они не страдают ерундой , не внушают себе что-то, как некоторые,Your Best American girl – Mitski
" Смешанные чувства к тебе как будто переплетены в сложный узор, что ты часто презираешь за то, что не способен аккуратно его вырезать. Я ощущаю то самое "материнское" раздражение, как ты сам это называешь, когда ты снова пренебрегаешь собой, ведь это словно удар по моим собственным чувствам; по мне, я словно испытываю это тоже. В такие моменты мне хочется встряхнуть тебя, заставить осознать, что ты достоин большего, чем холодное равнодушие. Ты постоянно сталкиваешься с подобным от "друзей", знакомых, одногруппников и даже от родной семьи. Почему ты применяешь это к себе сам? Обида на твою холодность и избегание проникает в мою душу, словно ледяной ветер, что резко оказался в теплом городе летом. Это попросту невозможное событие, верно? А я ощутил это. Меня резко окатило ведром воды со льдом, когда ты снова отвернулся, снова не ответил на сообщение и снова решил,что врать мне – лучше, чем сближаться. Я жду тепла, но вместо этого чувствую дистанцию, которая растет между нами в математической или может квадратной прогрессии. Это ранит, заставляя задумываться, что же я сделал не так, что ты не можешь открыть мне хотя бы каплю своей души. Я могу понять тебя, могу попытаться поддержать и успокоить, но ты словно... Ты словно не видишь этого или не хочешь видеть, ощущая себя паршивее, чем когда тебя втаптывают в грязь. Это ли твоя слабость? Неужели тебе бы так было легче? Но потом, когда ты неловко и стыдливо улыбаешься, пряча свою редкую, но обворожительную улыбку, мир вокруг начинает светлеть. Твоя мимолетная забота, что выражается даже в обычном запоминании всего, что я говорю или делаю, пробуждает во мне мягкое чувство комфорта и уюта даже в самые сложные и тяжёлые дни, а отсутствие этих приятных ощущений трудно игнорировать, желая снова заметить шаг ко мне от тебя. Я забываю о злости и обиде на мгновение, ведь твоя нежная , слабая улыбка способна растопить холод, который ты сам принес внутрь меня. Я принимаю тебя таким, какой ты есть, со всеми твоими недостатками и страхами, но ты постоянно убегаешь от меня, постоянно прячешься и пытаешься убедить меня самого в обратном. Ты словно знаешь мои чувства лучше, чем я сам. И тут же меня снова раздражает твоё напускное высокомерие, когда я знаю, какой ты на самом деле, пока ты сам стараешься стать кем-то другим. Однако с каждым новым ощущением приходит и отчаянная тревога. Боязнь симпатии, боязнь того, что эти чувства могут стать слишком глубокими, слишком настоящими. Я боюсь, что открою душу, снова отдам последний кусочек сердца, а ты снова отступишь и он упадет на пол. Это смешно слышать... Мы оба боимся, но я хотел бы попытаться, но именно твои догонялки и вгоняют меня в терзания и мучения, словно игра происходит между смертью и потерянной душой, а та, в конце концов, точно будет поймана и обречена на один и тот же финал. И в этом круговороте сплошных чувств я теряюсь, не зная, как двигаться дальше. Я устал делать шаги за себя, и тебя. „ Гас снова ощущает себя до смеха разочарованным не только в себе, но и в том, в какой он ситуации оказался. Он с самого начала знал, что дружба с Мэттом будет не похожа на остальные, потому что и сам Тхоломью совершенно другой, непохожий на привычный круг общения. Он пропитан неизвестным пренебрежением собой, отталкивающим холодом и отрицанием , в то время как Гас – постоянная уверенность в себе, что движется на встречу чему-то, а не от чего-то, помогающая всем, кто нуждается в опоре и буквально светящаяся от радости и её тепло передается воздушно-капельным путём. Он строит антагониста, а сам Гас – героя. Но только вот они оба полные придурки, что даже иногда самим смешно с себя. Разве сама судьба не видит и не желает хоть немного помочь с этой проблемой? – Естественно нет. – сказал бы Мэтт. Он ненавидит подачки, ненавидит ярлыки, ненавидит в принципе глупые вопросы Гаса и его присутствие. Он ненавидит быть мечтательным ребёнком и не любит наличие надежды, как и веры в людях, считая, что это просто каноничное событие у всех в жизни, дабы все не стали с крыш прыгать из-за непонимания смысла жизни. И Гас абсолютно не знает, как реагировать на его ночной визит, но точно знает, что он сильно устал и Мэтт пришел сюда, спустя недели три, явно не для того, чтобы его добить. Хотя, учитывая жестокость Тхоломью, то тот ради этого и наведался ночью в пасмурную и до дрожи морозную осень. Портер устало встает с насиженного места за рабочим столом, видя одну лишь грязную от кофе кружку, а не несколько, как в драматичных американских фильмах с глупыми подростками, что обожает смотреть Мэтт. Он надломленно шмыгает носом, накидывая на сутулые плечи синий плед со звездами, который никак не спасает замершего парня от пронизывающего холода за окном. Он понуро спускается к входной двери со второго этажа, ощущая тоскливое одиночество и видя отражение луны в разных комнатах, лишь это и давало небольшую опору: Портет всё же видит что-то и не запутается в собственных же ногах. Парень неспешно открывает входную дверь, видя ночную улицу и машины, что с гроким звуком проезжают, мигая фарами. Именно так иногда Гас представлял других, весь мир в целом, ощущая себя стоящим на месте фонарём, что лишь помогает им, машинам, видеть путь, но сам не двигается с места, являясь лишь... Жалким предметом. Не только в своих глазах, но и в глазах других. Гас смотрит прямо на Мэтта, что стоит виновато и чуть дрожит от холода... "На улице дождь" – не сразу понимает Портер, снова сонно потирая чуть опухшие глаза и немым движением приглашая друга зайти, как можно тише закрывая за ним двери. Тхоломью неловко мнется, заходя в чужую обитель, что видно по его поджатым губам, взглядом в пол и непривычному молчанию, что следовало после подобных сообщений, что он отправлял недавно парню. Он выглядит побитым, как котенок, что хотел ласки и тепла от прохожего, а тот его лишь пнул, разбив не только надежны, но и самого малыша. Гас хочет – даже не так, – слишком хочет его обнять. Но тот мокрый и явно хочет что-то сказать, может действительно что-то стоящее, замечая это по его хмурому лицу(когда он научился различать его постоянно хмурое лицо по отельным испытываемым эмоциям внутри него?). Портер просто надеется, что тот снова не скажет чушь; что тот снова не будет делать вид, что ничего не было. – Одежду дать? Или не останешься? – Гас сам чуть удивляется своему хриплому и низкому голосу, словно он и его потерял. Атмосфера становится слишком нервной вокруг, а парень лишь подрагивающими пальцами мнет плед, сжимая его в слабом кулаке. Мэтт смотрит изучающе и с виной, словно чуть-чуть и он заскулит, но тут же резко отворачивает поникшее лицо, выглядя недовольно. – Ты снова... Эм.. – он словно придумал, что сказать, но тут же потерял то, на что хотел жаловаться. Словно одна лишь мысль выбила его из колеи и он снова становится ещё более мнительным и тише, хотя куда ещё? Гас уже попросту устал. Вот правда. Неимоверно устал от постоянных пристающих друзей, от давящих и занижающих оценки учителей, от игнорирующего его слова отца, от... От далекости Мэтта. Он снова ощущает режащую боль в голове, что отдается на всё ослабевшее тело, и он снова ощущает мурашки по коже, вздрагивая. – Ты можешь сейчас хоть не быть подонком на секунду и просто ответить на вопрос. Я не хочу тратить время на то, что ты снова скажешь мне что-то "важное" намеками, а после игнорировать будешь ещё три недели. – Гас говорит четко и твердо, несмотря на хриплость и нервозность в теле, то выходит действенно, если Мэтт ещё больше пытается сжаться и смотрит лишь вниз, словно если поднять глаза выше, то он лишиться большой суммы, которая может быть даже не в деньгах. На самом деле Портер хотел бы подойти и обнять его, защитить и утешить, но... Но он правда устал. Устал бегать за ним... За всеми всегда. Мэтт лишь стыдливо кивает, но при этом не может никак поднять глаз. "Гордость мешает? " – проносится в голове, хотя парень явно не искренне и изучающе интересуется, а лишь верит в предоставленные факты, что пытается показать Мэтт. Он всегда пытается показать свою худшую сторону. Гас устал разглядывать что-то хорошее. И как всегда: Гас вновь отдаёт ему свою одежду, ожидая его прихода с ванны. Различие заключается в том, что теперь он не переживает за Тхоломью и его состояние, а пытаеться не забиться в безобразной и нелепой истерике. Смеяться только и хочется с себя и того, что творится. Он старается сконцентрироваться на чем-то более важном, например конспекте, что он должен закончить... Или произведении, что должен прочитать. Глаза пульсируют и каждый раз, фокусируясь, саднят. Гас прикрывает их, ощущая прохладный воздух с окна и невыносимую сухость,от которой глаза чуть мокнут. Приходится зажмуриться. Мэтт не заставляет долго ждать, проходя в комнату не нагло, как обычно, а медленно и аккуратно, словно вся комната – это музей, начиная от пола, заканчивая улицей снаружи. Он словно боится нарушить здешнюю идиллию, хотя и её тут давно нет. Парень подходит к открытому настежь окну и громко закрывает его. Руки его чуть дрожат и он бы смог скрыть усталость и вину, если бы хотел и у него были силы, – Гас знает. Парень , сутулясь и заметно трясясь, подходит ближе, смотря в пол, а после переводя взгляд на Гаса. И Портер понял. На рассеченной брови виднелись кровоподтёки, словно обидчик хотел ударить в скулу, но успел попасть только туда, при движении вниз жертвы. Теперь на подрагивающих руках видны небольшие желтые синяки, хотя, даже если чуть реже, видны и сине-фиолетовые, как жалкое подобие космоса. Портер видит красные глаза Тхоломью и его припухшую губу, что разбита и кровь на ней засохшая, как на брови. – Прости. – вырывается слишком смазано, слишком не вовремя и слишком... слишком не так. Мэтт – это нарциссическое мелкое создание, что только кривляться и умеет, но никак не признавать свою вину, стоя напротив и выглядя слишком уязвимо и открыто прямо сейчас. Он бы никогда не поставил себя в такое положение, даже в обмен за свою давнюю мечту. Потому что... – Правда... Прости меня, пожалуйста. Вся усталость словно испаряется, а забота по поводу конспекта засели в горле поперёк, напоминая о себе, но не находясь уже в голове. Портер изучающе, чуть щурясь, смотрит, пытаясь найти ещё какие-то травмы, но видит лишь Тхоломью, что уже ходячая травма для всех и для себя в том числе. – Что случилось? – если у Мэтта голос плачущий, дрожащий и просящий утешения, то у Гаса он серьёзный, отчего-то осознающий и твёрдый. Он знает за что друг может просить прощения, но что случилось с ним. Мэтт мнется, отводит взгляд и нервно ломает пальцы на руках, не зная, куда их деть, а Гас лишь ждёт ответа, ощущая новую порцию головной боли. – Я знаю, что лишь мешаю тебе и... – он буквально заикается и лишь при голосе слышно небольшое всхлипы. Значит, пришел после панической атаки? – Прости, я хреновый друг. Гас болезнено встает, что сопровождается тяжелым вздохом: от мыслей Мэтта или от саднящих частей тела? Он чувствует слишком остро абсолютно всё тело, которое он, видимо, не ощущал несколько минут назад вообще. Портер подходит ближе и тут же обнимает мальчика, прижимая к себе. Одна рука ложится на острые лопатки, а другая зарывается в мягкие волосы, чуть массируя корни. – Прости, я не заслуживаю и капли уважения от тебя и... – Мэтт не успевает договорить и его голос ломается и вместо сухих всхлипов приходят на смену шмыганье носом. Он плачет, уткнувшись лицом в шею и обнимая так, словно Гас – его единственный кислород. – Но ты пришёл. – Гас звучит слишком твердо и отдаленно, даже далеко, вовсе не похоже на себя самого. Непохожие на поглаживания по спине и макушке слова ударяют Тхоломью под дых, но знает...сам заслужил. Давно пора... Надо было заранее привыкнуть, раз сам хотел. Он стоит, ощущая предательские слезы на щеках и мокрые следы на чужой футболке, жмурясь и снова отчаянно всхлипывая, пока Гас успокаивающе гладит его. Он хотел бы остаться в этих объятьях навечно, несмотря на свою нелюбовь к прикосновениям... Его прикосновения – это исключение, что делать для других Мэтт не хотел, панически боялся. – Я знаю, что.. Я.. Я веду себя, как кретин... Я неблагодарный и эгоистичный нарцисс с разбухшим эго. И ... – Мэтт пытался придумать, что говорить, но все слова словно выходили изо рта исковерканные и неправильные. Жалкие. – Хорошо, тихо. – на этот раз Гас ломается, как и его терпение. Он идёт с Мэттом в объятьях и садится на кровать, а тот боится словно и посмотреть на неё, на что Портер недовольно стонет, закатывая и так больные глаза и притягивая к себе, чтобы мальчик сел между его ног, на что тот всё же поддаётся, стеснительно пряча лицо в шее. – Я понял. – звучит уже лёгким и спокойным шёпотом. Парень аккуратно и медленно ведет к подбородку Мэтта руку, и не встречая сопротивления, он берет его лицо в свои ладони, рассматривая привычную кривую чёлку, темные глаза и хмурое выражение лица, но только одно непривычно – открытость и уязвимость во взгляде ,что граничит с разбитостью. Мэтт не отводит взгляд, но явно хочет, видя требовательный взгляд и упрямство в глазах другого. Гас сидит рядом с Мэттом, скользя взглядом по родным очертаниям лица, но взгляд предательски останавливается на рассченной брови, опухших губах, и Портер также помнит маленькие желтые синяки, как и встречающееся чуть реже, – фиолетово-синие, как жалкое подобие космоса. Это не просто раны, это последствия решений. Он снова не подумал о последствиях, не прислушался к здравому смыслу; не стал попросту думать, словно выйдя без защиты на поле боя с мыслью: "И так умру, так смысл надевать?". Гас крепко обнимает парня напротив, пытаясь хоть немного успокоить, хоть понимает, что может лишь давать поддержку присутствием, ведь прямо сейчас Мэтт не в состоянии даже на него глаза поднять. Гас видит, как он устал, видит лучше, чем другие, а самое главное ещё и чувствует, — плечи Тхоломью поникли, а взгляд, что видел в последний раз Портер, был потухший, словно всю жизнь выкачали из него, как в глупой сцене в Гарри Поттере с дементорами. Тихие рыдания и всхлипы звучат в тишине, и Гас хочет защитить мальчика, укрыть от всех невзгод и просто дать надежду, снова и снова, но он сам создал эту ситуацию, и нужно учиться на своих ошибках, поэтому Портер лишь слабо проводит ладонью по спине, гладя, а Мэтт же отчаянно хватается за него, не требуя ничего больше, кроме как немого понимания и тишины в ответ на накатившую внезапно вторую истерику. Эти синяки — не просто больные следы на теле, это напоминание о том, что жизнь не всегда игра; не всегда бремя; не всегда скукота и страдания. Как же Портер желал, чтобы Мэтт это понял; перестал строить из себя того, кем на самом деле не является. Он мечтал, чтобы Тхоломью перестал делать из себя большого и непоколебимого льва, хотя являясь обычной дворовой кошечкой, что хочет внимания и такого же уважения к себе и своей жизни. – Мэтт, ты не ребенок, чтобы делать глупости и надеяться, что все обойдется. Прекрати быть таким беспечным. – Гас всё же подаёт голос и снова он звучит, как очередная усталая нотация от мамы трудного подростка. Тхоломью лишь шмыгает носом потираясь горячим лбом о прохладную, в отличие от своей, шею. Гас здесь, чтобы разделить эту гнетущую боль в груди Мэтти, но помня, что он должен научиться справляться с последствиями сам. Он обязан научиться брать на себя ответственность за свои слова. Парень в то же время с отчаянием вспоминал и про свои заботы и дела, ощущая ту же усталость, как и в начале вечера. Он ненавидел этот омут мыслей, ненавидел это разочарование в себе и то, как же он запутался в себе. Мысли скачут, как непослушные шары в игре. Учеба, тесты, контрольные и самостоятельные... Мелочные для парня задания, которые растут в сознании до размеров горы. "Успею ли я?" — твердит внутренний голос внутри, словно не понимает с первого раза сути вопроса и его проблемы. Дедлайны, поставленные самим собой, кажутся неумолимыми, и Гас ощущает, как страх сжимает грудь и желудок внутри, как губку. Каждое задание — это не просто задача, а проверка на прочность. С другой стороны, сообщения от друзей, которые остаются который раз без ответа, даже не прочитаны с утра. Синеглазка прокручивает в голове болезненные мысли и опасения, чувство вины накатывает новой волной, что теперь снова царствует над только чуть успокоившимся морем. "Что, если они обидятся? Может, они решат, что я не хочу общаться?" – но Гас не может найти слов, не может понять, почему именно такие мысли пробираются в голову. Он знает, что его друзья явно не такие, но разум словно резко становится неважным, по сравнению с чувствами, что сжимаются при упоминании таких речей. Кажется, что мысли застряли в каком-то бесконечном цикле, и парень правда не знает, как вырваться оттуда; как прервать цепочку. А если отец скоро вернется с командировки, а мысли о нем вызывают болезненный и полный надежды трепет, словно он, Пэрри Поттер, молодая взрослому, сможет унять этот беспоконечный мыслительный процесс в голове. "Что если он разочаруется в мне?" – страх его ожиданий давит еще сильнее, чем учебные задания. "Как мне объяснить, что я не справляюсь?" – Гас не может его огорчать, но при этом чувствует, что не может его обмануть. И вот, рядом с ним его личное несчастье, весь в ссадинах, плачет в шею. Его слезы — это отдельная боль. "Я должен быть сильным для него", — снова повторяет Август себе, словно данное обещание на жизнь, а не по воле случая. Но как быть сильным, если в душе такая неуверенность? "Он смотрит на меня, и я не могу показать свою слабость". Каждая мысль, каждый страх накладываются друг на друга, образуя плотную завесу, через которую трудно пробиться и что-либо увидеть. "Как же выбраться из этого хаоса?" — спрашивает внутренний голос у себя снова и снова, в то время как внутри нарастает ненавистная тревога. Но парень понимает, что должен найти способ, чтобы справиться не только за себя, но и за того, кто сейчас нуждается в помощи.I Bet on Losing Dogs – Mitski
Гас берет в свою чуть дрожащую руку другую, Мэтта, что сейчас была чуть потной и дрожала сильнее, чем его. Портер начинает массировать внутреннюю часть ладони, чуть надавливая большим пальцем на середине, как бы стараясь привести того в чувства или успокоить таким жестом. Парень правда не знает, сколько он так просидел, стараясь успокоить друга. Он в какой-то момент крепко обнял его, прижимая к себе и опираясь на его макушку, ощущая, как затекла шея. Мэтт же более менее успокаивался, лишь иногда были слышны всхлипы, последствия панической атаки, и шмыганье носом, сопровождающееся прерывисто дыханием. Портер ничего не говорил, никак не реагировал, лишь иногда проводя ладонью по спине, уже не стараясь успокоить этим жестом, а лишь давая понять, что он всё ещё рядом, на что Мэтт иногда чуть вздрагивал. Может даже в какой-то момент Гас, поддавшись соблазну темноты и тишины, мог прикрыть глаза и вздремнуть, всё ещё крепко держа в объятьях мальчика. Признавать подобное было бы стыдно в любой другой ситуации, даже слишком совестно, но сейчас Портер был не в состоянии даже мыслить, не говоря об своих моральных ценностях и принципах. Когда наконец Мэтт двигается в его объятьях, успокоившись до состояния, когда мог хотя бы более-менее спокойно себя вести, Гас чуть дергается резко поднимая руки в жесте: "Спокойно, я сдаюсь", как бы и вовсе не причём, на что Тхоломью горько усмехается, опуская его руки и кладя свои на его плечи. – Прости. – звучит уже твёрдо и уверенно, разве что осипший голос выдает сложившуюся ситуацию. Гас не знает, что говорить, который раз. Теперь же Мэтт смотрит упрямо, как обычно, ожидая хотя бы малого движения руки, как реакции на свои слова. Парень знает, что лучше сейчас не начинать разговор про его ссадины и синяки, лишь тихо хмыкает на слова Мэтта, который поджимает губы, на минуту опуская взгляд вниз, не понимая, как сделать так, чтобы его извинения были ещё искренне, как доказать, что ему правда жаль. – И почему же сейчас? – Гас звучит даже чуть разбито, нервно хихикая, потому что другой реакции он предоставить не в состоянии. Он бы выслушал, он бы помог, он бы заверил, что всё в порядке с ним, но не сейчас уже. Ответ звучит запоздало, словно собеседник старается найти нужные слова, правильно подобрать интонацию и сделать всё наконец правильно. Он нервно мнется, всё ещё сидя между ногами Гаса и стараясь сделать своё дыхание менее громким, как кажется лично ему. – Конец четверти? – звучит даже с легким смешком, а глаза напротив чуть блестят, если учитывать ещё приятный свет гирлянды. Его слабая, наконец наполненная надеждой и жизнью, улыбка так и пленяет. – Поздравляю! – Мэтт чуть ерзает на месте, стараясь придать более непринуждённый вид, хотя делает его ещё более нервным. На заявление Гас реагирует удивленно, даже слишком, словно даёт себе рукой по лбу, говоря то самое: "Точно!", как в тех самых несмешных ситкомах. Мэтт, сразу же реагируя на этот взгляд, выглядит растерянно и слишком очаровательно с его обеспокоенным взглядом, а сам и не знает почему: из-за реакции синеглазки или же боязни, что он снова что-то спутал. – Эмм.. – звучит первее, чем парень успеет придумать, как именно спросить об этой неоднозначной реакции. – Ты чего? – звучит так невинно, а сам Тхоломью так непонимающе хлопает глазками, внимательно следя за движениями Портера, что тот сам удивляется его поведению. Это подарок на новый год? На самом деле ситуация действительно пробирает Гаса на чистый смех: он тут весь вечер учиться, делая домашнее задание на несколько недель вперед следующей четверти, боится не успеть и просто не ощущает себя, а тут появляется это чудо, говоря, что это, так-то, можно было не делать, потому что уже пришел заслуженный отдых. А заслуженный ли? Мэтт всё также с волнением смотрит, ожидая хотя бы смазанного ответа, хотя бы какого-то, чтобы он понял, что дело тут не в нём и смеются не над ним. Гас ласкает взглядом такие яркие и насыщенного цвета глаза, что сейчас полностью открыты и смотрят на него так искренне и веряще, что Портер уверен, что если он скажет, что сейчас 2030 год, то ему беспрекословно поверят.eyes don't lie – Isabel LaRosa
Его глаза всегда были серыми, такими темными, что иногда карий сам терялся на фоне этой темноты. Глаза были бесстрастно расслаблены, как любят сравнивать подобный взгля с „если подойдешь – убьёт“. Но прямо сейчас эти же глаза, цвета горького-шоколада, были совершенно другими, но от этого и любимыми. Гас даже забывает, что от него требуют конечного ответа, рассматривая глаза напротив, забывая и о головной боли, и о ненужной учебе, и об остальных „неотложных“ делах. – Видимо, я снова немного потерялся во времени. – Портер нервно усмехается, на что Мэтт на секунду замирает, брови чуть поднимаются, а после на место приходит нелепая улыбка, которую парень прикрывает рукой, чуть смущаясь своей открытости. Август внезапно даже для себя убирает руку, держа теперь её в своей, на что Мэттью с легким непониманием на него смотрит, а парень смущается своей резкости. – Ладно, я не удивлён. – Тхоломью решает не обращать внимания на это движение, снова включая режим „язвим, потому что сказать больше нечего„, в прочем, есть же в мире стабильность. Портер на это закатывает глаза с полуулыбкой, впервые радуясь, что это движение оставили без внимания, хотя бы на словах. – Заткнись, эмо. – вырывается привычный ответ, что звучит с саркастичной ухмылкой, на что парень напротив недовольно возмущается, снова, но уже твердо, кладя руки на плечи Августа, решая его встряхнуть, а тот лишь обнимает его за талию, как бы не боясь этого, ожидая своей участи, но чуть удивляется тому, что Мэтт после этого лишь кладёт лоб на его плечо. – И что, решил пощадить? – снова решил отшутиться, ссылаясь на частые "оправдания" друга. – А ты по-другому просто сломаешься. – звучит сдавленный ответ, который опять заставляет Гаса по-глупому заулыбаться, притягивая парня чуть ближе к себе за талию, тот же не спешит снова смотреть на друга. В воздухе повисло неловкое молчание, словно время замерло для них двоих. Они сидели рядом, едва ли смея поднять глаза друг на друга, каждый утопая в своих безобразно быстрых мыслях, что сменялись одни за другими. Каждый из них чувствовал, как напряжение нарастает, и сердце бьется чаще. Нежные, невольные касания, поглаживания, когда один случайно двигался, дотрагиваясь до другого, с словно оповещая о том, что руки друг друга оказались на них, вызывали смущающий трепет внутри. Когда Мэтт наконец поднял голову, а позднее и взгляд, что встретился с чужим на долю секунды — этого было достаточно, чтобы они словно почувствовали удар под дых, что сопровождался невероятной неловкостью. Смущение заполнило пространство; один невольно улыбнулся, а другой покраснел, отворачивая взгляд. Каждый искал слова, но они застревали в горле, словно боялись разрушить этот хрупкий, но приятный момент. Симпатия, как нежный цветок, распускалась между ними, и оба чувствовали, что это чувство может изменить всё, оба словно сами уже знали ответы на все свои вопросы, лишь дожидаясь, когда это невероятное смущение утихнет. Но пока они просто сидели, укутанные в тишину, ощущая, как близость становится невыносимой, и понимали, что этот миг — больше, чем простая неловкость по воле ситуации. Мэтт резко тяжело вздыхает, на что Гас не успевает даже отреагировать, ощущая на своих искусанных губах чужие, такие мягкие и нежные. Руки на талии другого крепче её обхватывают, притягивая ещё ближе, что между телами остаются лишь жалкие миллиметры, а руки Мэттью так и сжимают плечи, плавно переходя на щеки Августа, чуть гладя мягкую кожу большими пальцами. Поцелуй получился смазанный, нелепый, попросту глупый, – первый. Гас не понимает, как реагировать уже на это, хотя получается откровенно счастливая улыбка, а после и ухмылка, видя смущение и растерянность Мэтта напротив. – Ты отвратительный. – звучит через несколько секунд, на что Гас поднимает одну бровь, что не укрывается, конечно же, от Мэттью, который сгореть готов со стыда. – Прекрати! – звучит слишком жалобно и смущённо, а сам парень прикрывает лицо Гаса руками, не желая как бы и смотреть на его самодовольную улыбку. – Ага, конечно. – звучит саркастичный ответ на возмущение, что снова выходит с нотками веселья, хотя Мэтт точно расчел это, как издёвку. Вечерний свет и освещение гирлянды мягко окутывал их, создавая атмосферу волшебства, в которое один не то, что не верил, а не переносил, хотя Гас знает, что это чистое враньё. Они сидели слишком близко друг к другу, в воздухе витала тихое трепетное волнение, ведь этот поцелуй бесследно пройти не мог, сделав спокойными всех, ага, как же. Взгляды скользили, искренние и полные ожидания, но каждый перекидывал ответственность друг на друга с однотипными фразами в глазах, пока сердце билось в унисон. Портер всё же отмер первый: медленно наклонился, чувствуя, как губы подрагивают от волнения. Мэтт, в свою очередь, чуть прикусил нижнюю губу, смущение снова заполнило его щеки, а взгляд был устремлен на чужие губы. В этот момент всё казалось таким простым и одновременно сложным. Их губы встретились — мягко, почти неуверенно, словно два детских поцелуя, полных наивной беззаботности. Теперь это уже походило на реальный поцелуй, а не внезапный всплеск. Две противоположности, что уж сказать. Тень и свет, резкость и спокойствие, неуверенность и самодовольство. Это был целый мир, заключённый в одну секунду: ощущение нежности, тепла и легкого смеха, который уже невозможно было сдержать. Он был коротким, но таким чудесным, незабываемым. Они отстранились, оба растерянно улыбаясь, понимая, что это был не просто поцелуй — это было что-то большее, что связывало их, как невидимая нить, как связывание двух таких непохожих душ. Смущение и радость смешивались, создавая атмосферу, в которой хотелось оставаться навсегда. – А теперь ты с гордостью и повиновением можешь идти делать мне чай. – Мэтт говорит это хоть и самодовольно, но нотки смущения и желания „ дай мне это обдумать“ звучали и читались между словами. – Вау, как красноречиво, Мэтти, что, решил попытаться блеснуть умом? – колкое прозвище, на которое Мэтт снова закатил, в своей манере, глаза звучало так правильно. – Да, девчонку решил закадрить, но она умница-разумница, по-другому никак. – Мэтт криво усмехается, зная, что Гаса это не заденет, но нужный эффект даст. – Ты-то сам ещё не дорос до такого. – звучит так победно, слыша чужой недовольный вдох. – Ах ты.. – Гас хочет уже что-то сказать, но вместо этого злорадно усмехается, хватая Тхоломью за шею, притягивая ближе и целуя в уголок губ, касаясь осторожно и тут же отстраняясь, вставая с кровати и оставляя Мэтта неловко пялить в стену. – Так уж и быть. Ликуй. Мэтт всё же несколько секунд растерянно хлопает глазами, а после с криком убегает к Гасу на кухню, недовольный тем, что его победу повернули против него.
Примечания:
Буду рада отзывам!!
