Игры больших

Семь лет назад       Глеб не думал, что когда-нибудь сможет пережить свое горе. Не верил, что снова сможет взять гитару без чувства вины и удушающей тоски. Не подозревал, что сможет выйти на сцену и отдаться игре полностью, без остатка.       Если бы тогда, почти год назад, ему сказали, что он влюбится в музыку снова, он бы покрутил пальцем у виска. Если бы еще добавили, что вместе с этим отыщет настоящих друзей — и вовсе ударил бы, за подлую насмешку.       Оказалось, нет ничего невозможного. Пальцы бегали по струнам, будто точно для этого были созданы, сцена ощущалась родной, энергия зала наполняла душу, а присутствие рядом друзей и их совместная работа сделали выступление незабываемым. Восхитительным.       Глеб не первый раз прокручивает в голове новогодний концерт. Тот самый, о котором в начале декабря счастливо заявил Данил и с которым слезно упрашивал помочь. Сначала он подумал, что попросту побудет вторым ведущим: не станет лезть в Данино и Сашино выступление, побудет сторонним наблюдателем. Но что-то переменилось, стоило понять, что ему по-настоящему открылись. Что не прогонят и не осудят, а будут рады, если он присоединится к игре.       «Хочешь играть — играй. Времени потом не вернешь».       Вот что значили эти слова. Играть — значит жить, красочно и чувственно. Даже если чувства не всегда будут приятными. Теперь Глеб понял.       Репетиции перед концертом сплотили их троицу окончательно. Встречаясь после уроков несколько раз в неделю, они разучивали песню, прогоняли текст ведущих, смеялись и ссорились, исправляли ошибки и доводили материал до идеала. Всем, конечно, заправлял Данил.       Увидев его в свете софитов, поработав с ним как лидером, Глеб понял, почему ему так сильно доверяют: он стремится к безупречности всегда и везде. Поручать ему что-либо — значит быть уверенным, что дело будет выполнено на пять с плюсом.       А если что-то пойдет не так, его спину обязательно прикроет один ворчун.       За пролетевший месяц Глеб сдружился с Даней и Сашей крепко. Успел познакомить их с родителями, несколько раз побывал у каждого в гостях и даже пересекся с Даниной семьей — оказалось, он живет с отчимом — и Сашиным младшим братом: милым мальчишкой, добродушным и с большими глазами.       Успел заглянуть поглубже в каждого и позволить заглянуть в самого себя, открыться. И послушать миллиард бессмысленных споров, уже совсем привычных. Например...       — Саш. Пушкин или Петр Первый?       — Ты дебил?       — Пушкин или Петр Первый?       — Это несопоставимо.       — Пуш...       — Господи, да отвали!       Саша швыряется подушкой. Разместившись на Даниной кровати и выгнав того на пол, он кидается всем, что попадается под руку — уже третий раз.       — Как ты генерируешь это дерьмо? Достал!       Данил ловит едва не сбивший стеллаж снаряд. Глеб прыскает со своего безопасного стула.       — Может, у меня экзистенциальный кризис? Вот, Глеб, Пушкин или...       — Я вне игры!       Саша саркастически выгибает бровь.       — Ты даже его достал.       — Вы очень скучные...       — Ты на каникулах с ума сходишь? — хмыкает Глеб.       Новогодние праздники наступили быстро и неожиданно. После концерта, с началом каникул, троица разъехалась: Данил праздновал в деревне с родственниками, Саша уезжал с семьей за границу, куда потеплее, а Глеб провожал Старый год в узком семейном кругу. У́же, чем во все предыдущие годы.       До Рождества они не виделись — Данил только слал тупые приколы в общий чат, созданный им же. Тупые, но смешные.       Только сегодня, седьмого января, получилось встретиться. Снова у Дани: его родителей вечно нет дома.       — Мне абсолютно нечем заняться, — вскидывает он руками, — я дочитал все недочитанные книги, прочитал новые, пересмотрел старые и посмотрел новые фильмы, поменял на гитаре струны и даже убрался. Мы переиграли во все мои настолки по сто раз и во все игры на компе — тоже. Всё, что мне осталось — задаваться вопросами о жизни.       — О жизни Пушкина и Петра Первого, — Глеб насмешливо качает головой.       — Да какая раз... Ой, черт! Слава Пушкину, вспомнил: мне пару дней назад писала наша завуч!       — Господи, опять она... — Саша прячет лицо в ладони.       Речь идет о той самой женщине, что вечно подкидывает Данилу — и остальным — работенку. Она же по совместительству учительница русского и литературы — уж точно, слава Пушкину...       — Только не говори, что ей опять что-то нужно.       Данил, роясь в телефоне, увлеченно кивает:       — Именно так! Ты же в курсе, скоро конкурс талантов...       Саша мученически стонет. Глеб оживляется:       — Что за конкурс талантов?       — Ты не слышал? Твоя бывшая школа, вроде, всегда участвует...       — Конкурс талантов, — Саша кривится, — это мероприятие, на котором собираются разные школы и демонстрируют, что умеют. Он проводится среди старших классов и от каждого требуются участники. Чаще всего ставят музыкальные и танцевальные номера, актерские сценки... много разного.       Данил поддатливо кивает.       — Все выступают перед судьями, а потом они распределяют, какие участники какое место заняли! Да где же ее сообщение... О, нашел! Короче говоря, мероприятие проходит в нашей школе, и в прошлом году я был ведущим, а в этом нас просят принять участие! Настолько понравилось наше выступление на концерте!       Глеб вскидывает брови. В бывшей школе он был такой белой вороной, что даже не слышал об этом. Но звучит... заманчиво. Значит, можно будет еще раз выйти на сцену?       — Нас очень просят выступить от лица класса. Блин, всегда хотел поучаствовать!       Саша морщится.       — Это без меня.       Данил отрывается от телефона.       — Что? Почему?       — Потому что это слишком... слишком. Я не люблю сцену, Данил, я уже говорил.       Но на концерте Саша сиял.       Глеб смотрит на него с удивлением. Как получается, что человек, поцелованный настоящим талантом, избегает его проявления? В тот день, стоило Саше взять первый аккорд, стоило запеть... сразу стало понятно, почему Данил так яро борется за его появления на сцене. Неужели Саша действительно не считает ее своей естественной средой? Будучи колючим и замкнутым, в музыке он такой... открытый.       Его душа оголяется, стоит только голосу прорезаться. Неужели в этом и есть проблема: он не хочет, чтобы ее видели?       «И не железен он, не вечен. Душа его, как темный вечер: мрачна, печальна, рвет тоска. Ничейный сын он навсегда».       Так сказал о нем Данил. Сказал о его душе — даже не заподозрив, что описал сразу двоих людей. Что-то такое Глеб уже слышал, слышал от другого. — Мне кажется, ты создан для сцены. Так сказал бы он.             На Глеба поднимаются две пары глаз.       — Это... В каком смысле? — мнется Саша.       — Тогда, на концерте... Ты как будто светился. Мне так показалось. Неужели тебе правда не понравилось выступать?       Саша уводит взгляд.       — Может, ты прекратишь упираться? — поддакивает Данил.       — Не упираюсь я! Просто... Боже, Рубецких, только у тебя всё легко.       — Или только у тебя всё сложно.       Саша пуляет убийственный взгляд. Данил настырно смотрит в ответ.       Глеб поджимает губы. Может, не только у Саши всё сложно. Может, у него самого нелегко. Может, пора поделиться и частью своей души.       — Почему ты избегаешь сцены? Такой разговор Глеб однажды слышал между ними.       — Потому что... потому что слишком много внимания, — Саша сдается. — Не люблю, когда все так смотрят.       Глеб уже слышал этот ответ.       — Как — так? — не понимает Данил.       Он уже слышал этот вопрос. Почему настигает чувство дежавю?       — Пристально. Изучающе. Чувствую себя музейным экспонатом.       — Разве, наоборот, не круто, когда все тебя видят? Ты в центре внимания.       — Это «круто» только тебе. Но и быть полностью незамеченным — не самое лучшее чувство. Глеб по себе знает.       — Иногда лучше, чтобы тебя видели, чем быть пустым местом.       Саша поднимает к нему глаза. Данил поглядывает на усыпанный наградами стеллаж.       — Не будь лучшим, но будь лучше. Не стой первым, но стой впереди. Поверь, что всего заслужишь. Поверь, что не будешь один.       Почему Глеб знал, что услышит это? Горькая улыбка лезет на лицо. Может, Данил прекратит цитировать его песни? Это слишком больно. Какого черта они так похожи?       Саша хмыкает.       — Хорошая песня.       — Моя любимая, — Даня понижает голос. Теребит чехол от телефона и неуверенно хмурится. За окном разворачивается метель.       — Саш, я понимаю, что тебе страшно.       Понимаю, что у тебя на это есть причины, но ты... ты даже не представляешь, какой талант зарываешь из-за своих сомнений. Я уверен, что, если ты продолжишь заниматься музыкой, то многого достигнешь. — Даня поджимает губы. — Мне очень нравится с тобой играть. С вами обоими! Я и не думал, что с тобой, Глеб, будет так легко сыграться. А он не думал, что получится держать гитару так легко. Давно забытое чувство — прошел почти год. На лицо лезет благодарная улыбка.       — Неужели тебе так нужно мое участие в этом шоу? — Саша кривится.       — Ну... Знаете, это что-то вроде эгоистичного желания.       — В смысле? — Глеб неуютно ерзает на стуле. В окно стучится ветер.       Данил продолжает теребить чехол.       — Саша уже в курсе, но тебе я еще не говорил. Может быть, это прозвучит самонадеянно, но в будущем я хочу создать свою группу. Это что-то вроде мечты. Мне безумно нравится музыка, я написал несколько песен. Я хочу посвятить этому свою жизнь, как бы трудно это ни было. С Сашей мы дружим с пятого класса, но познакомились по-настоящему музыкальной школе: попали на один поток по гитаре. Сыгрались очень быстро, как и с тобой, и с тех пор, как я думаю о группе, я хочу, чтобы ты, Саш, заведомо стал ее участником — а теперь и ты, Глеб, тоже! Мы все гитаристы, но какая к черту разница, писать музыку под гитары вместе тоже круто...       В груди разливается тепло, и в то же время сердце наливается тоской. Так приятно, что с ним хотели бы сочинять музыку, и так больно, что это самая музыка оставила неизгладимый отпечаток. Саша какое-то время молчит. Данил не поднимает глаз.       — Группа, значит... Ты как обычно решил всё за всех.       — Неправда. У тебя всегда есть право отказать.       Саша закатывает глаза.       — Когда я отказываю, ты начинаешь настаивать.       — Я знаю, как звучат твои настоящие отказы, Саша. Если бы ты действительно всего этого не хотел, то не участвовал бы в концерте. Не писал бы свои песни. Проблема не в том, что ты не хочешь, а в том, что тебе страшно.       Саша поджимает губы. Впервые он кажется задетым за живое, оголенным. Как будто кто-то содрал защитный слой. Глеб мнется.       — Ты тоже пишешь песни?..       Узнать это о Даниле не было удивительным: сразу ясно, что он способен на всякое. Но Саша...       — Редко. Я занимаюсь гитарой нечасто в целом. Дома... — он уводит взгляд, — не та обстановка.       — Его песни весьма душещипательны, — фырчит Данил.       В этом Глеб почему-то не сомневается. Интересно, музыка так и продолжит преследовать повсюду?       — В общем, — Даня продолжает, — если вы не против, я бы хотел заниматься музыкой с вами обоими. Мне безумно понравилось играть в месте на концерте, и на этом конкурсе мне бы тоже хотелось выступить вместе.       Саша ковыряет кожу у пальцев. Глеб напрягает губы.       Играть правда хочется. Так, как это было на концерте: легко и непринужденно, с горящими азартом глазами. Одна мысль, что это мгновение можно повторить, греет душу — особенно учитывая, что с ним действительно хотят играть.       «Петь — значит быть, Веселиться, любить, Играть, танцевать, Петь — значит, себя отдавать»       Глеб наконец осознал смысл его строк. Осознал это чувство. Мало было понять головой: нужно было понять сердцем. А Саше следует принять, если это чувство в нем действительно есть.       Глеб искренне хочет этому поспособствовать. Сказать то, что сказали ему после самой горькой утраты. Поделиться каплей своей души.       — Саша, знаешь...       В горле встает ком. Груздья снега валятся с неба, закручиваются в воронки. Когда-то он тоже боялся. Возможно, боится даже сейчас. Но теперь страх не кажется всепоглощающим.       — Я ведь не рассказывал, почему перевелся в вашу школу?       Данил с Сашей вдруг переглядываются. Забавно, учитывая, что они поцапались минутой раньше.       — Кажется, нет, — Даня неуверенно качает головой.       — Честно говоря, история не из приятных...       Глеб грустно хмыкает. Всей правды рассказать не получится: она слишком личная и слишком... запретная. Но какой-то частью он обязан поделиться. Две пары заинтересованных глаз уже устремлены на него.       — В бывшей школе у меня не заладились отношения с одноклассниками. Меня задирали, иногда доходило до драк. Я попросту никому не нравился. Учителям не было дела: даже если кто-то видел наши недомолвки, разнимать бы не полез. Мне было слишком неловко рассказывать родителям об этом. Мы живем очень небогато, они всегда были заняты работой, и я не хотел их тревожить. Помимо прочего, у меня всегда было желание участвовать в школьных мероприятиях, но из-за отношений с коллективом я не рыпался. Но однажды все-таки решился выступить кое-где. Это был конкурс — разумеется, не в нашей школе, но кто-то из одноклассников пришел и узнал меня. На следующий день я осмелел и заявился в школу с гитарой...       Грудная клетка сжимается. Воспоминания лезут в голову одно за другим, самые мерзкие и невыносимые.       — Ее мне подарил очень близкий человек: она была простая, акустическая. Одноклассники посчитали ее чем-то грандиозным и стали отбирать по очереди — мне это не понравилось, конечно. С одним из них завязалась нешуточная драка. Тогда от меня отстали, но после уроков подкараулили и загнали в угол большой толпой. Меня самого не тронули, но гитару... разломали на кусочки.       Картинка того дня до сих пор отчетливо стоит перед глазами. Обломки дерева, торчащие струны, тупой звук битья инструмента об асфальт... Звон в ушах. Это была подаренная им гитара. Она, разорванная на части, валялась на грязной улице в мерзкую мартовскую морось. На тот момент не прошло и сорока́ дней.       Сил не хватило даже на злость. Страшная обида и глубокое разочарование заполняли полностью, до дрожи. В глазах застыли слезы. Рассказать правду не позволила совесть: он не сумел сохранить свой самый ценный подарок.       Уголки губ напрягаются.       — Гитару мне подарил дядя. В феврале прошлого года он умер. Говорить правду было настолько стыдно, что я соврал, будто ее украли.       Это была самая тупая ложь.       — Так глупо... Всё случилось весной. Я доучился в той школе, а потом мы переехали, и я забрал документы. Переезд случился спонтанно, поэтому к вам я перевелся в середине осени, а не в начале.       — Потом мне подарили новую гитару. Точнее отдали ту, на которой я играю сейчас — электро, личную дяди. Было страшно взять новый инструмент в руки и снова начать играть: казалось, будто я всех подвел. Но однажды мне сказали, что бояться и медлить нельзя. Что нужно играть, если я хочу, ибо времени потом не вернешь. Это я к тому, что не нужно тратить себя на сомнения.       Слабая улыбка ползет на лицо.       — Если ты хочешь что-то сделать — сделай это здесь и сейчас. Потом может стать поздно. Я хочу сказать спасибо за то, что позволили сыграть с вами на концерте. Это полностью избавило меня от страха держать гитару в руках. И отвлекло от скорби.       Саша, поджав губы, уводит взгляд в бок. Данил замирает с поднятыми бровями. Метель врезается в окна устрашающими завываниями ветра и клочками снега, устилающими вечерний город. Набежавшие тучи сгущаются, застилают небо грязным серым покровом — нечто схожее ощущается и внутри. Грудь сдавливает жалким грузом вины: он не успел попрощаться с тем, чей голос больше не услышит, за чьей игрой не сможет понаблюдать. Испортил подарок, положивший начало его музыкальным исканиям — тот, что должен был беречь как зеницу ока. Минувшие десять месяцев он сам чувствовал, будто мертв.       Знакомство с несуразной, вечно воюющей двоицей заставило снова научиться дышать. Вдыхать полной грудью смело и уверенно, не бояться шагать вперед и ощутить твердую почву под ногами. Скорбь никуда не делась — просто она перестала быть чувством, с которым просыпаешься и засыпаешь каждый день.       — Я не думал, — Саша робко подбирает слова, — что для тебя музыка — это что-то настолько сокровенное.       — Она помогает мне держаться. Пускай иногда кажется, что мои руки созданы только для того, чтобы ломать.       — Это не так, — отрезает Данил, поднимая на Глеба глаза. — Мне жаль, что игра приносит тебе столько боли, но я рад, что ты научился с ней справляться. Твои руки — это то, чем можно создавать прекрасное, но явно не чем разрушать.       В его взгляде залегает печаль.       — Ты прости, если мои слова про конкурс и группу звучали слишком резко...       — Ты всегда звучишь слишком резко, — бурчит Саша.       Глеб слабо прыскает.       — Всё в порядке. Я правда хотел бы принять участие и в одном, и в другом. Может быть, когда-нибудь он даже достигнет его уровня. Вспомнит дорогие сердцу песни и придаст их огласке, перестав вздрагивать, когда кто-то их цитирует. Может быть, однажды расскажет всю правду, не побоявшись быть осужденным.       Данил несмело улыбается, поджимая уголки губ. Саша театрально закатывает глаза.       — Рубецких, ты невыносим.       — Тебе, знаешь ли, нелегко угодить! Глеб, вот скажи...       — Я выступлю.       На миг комнату окутывает молчание. Только трещит от мороза оконная рама.       — Что?       — Выступлю с вами на конкурсе. Раз уж вам обоим это так важно...       — Саша-а-а!       Даня умилительно тянет гласные, подрываясь с места. Никогда раньше Глеб не видел, чтобы он налетал на Сашу с объятиями — особенно, полными благодарности, и уж точно не видел на Сашином лице такой недовольной гримасы.       — Что за телячьи нежности? Отцепись!       — Ты лучший! Я бы без тебя не выступил!       — Рубецких! Боже, нет, беру свои слова обратно!       — С тобой мы займем первое место!       — Глеб, убери его!..       Воздух разрывает громкий, раскатистый смех. Данил остается виснуть на Сашиной шее — скорее из желания раздражить, нежели из радости, а Глеб не движется с места, разве что снимая двоицу на телефон исподтишка.       На короткую секунду вдруг кажется, что на школьной скамье их совместный путь не кончится: что будет тернист и извилист, но оттого лишь сильнее заманчив. Дорога не разовьется натрое, она общими усилиями избавится от ям. Станет не продолжением пути, а положит ему начало.       Согреет даже в самую лютую зиму.