не переживай, я работаю в перчатках

      Выстрел раздается прямо рядом с ухом, но благо за спиной. Сергей, тряхнув рыжими волосами, оглядывается, видя дырку в стене, и тут же падает на пол, соприкоснувшись щекой с холодным дорогим паркетом. Раздается еще один выстрел, прямо в то место, где должна была оказаться секундой ранее голова Разумовского. Метко.       У Сергея эта ситуация не вызывает ничего, кроме гнева. Праведного гнева. Не хватало еще костюм замарать из-за каких-то недоумков с пушками. Пол, увы, уже не первой свежести — мытый всего-то с утра. Вот и будет замечательный повод проверить, насколько хорошо домработница справляется со своими обязанностями. Если хоть один росчерк грязи останется на белой рубашке, она сама лично будет языком все слизывать.       Выстрелы, увы, не стихают. Человек, явно новичок в этом деле: шабашит по стенам, не беспокоясь о сохранности чужих обоев. А стоило бы. Разумовский раздражается. Который раз уже за месяц переклеивать будут? Сколько можно? Но это несильно уже даже выводит, ибо привык. Привык к такой жизни, вечному страху смерти в непосредственной её близости. Ведь был бы чуть порасторопнее тот болван с пушкой, и парень бы уже не отделался легким испугом. Решето бы из него сделали, как пить дай. В голове пролетает мысль, чью удачу он сейчас на себе носит, и от этого осознания становится смешно. Видимо, удача половым путем передается.       Пока пули носятся на головой, Сергей оглядывается. Ну и где ж он, черт его побери! Будет даже несколько обидно умереть от рук неопытного стрелка. Замечая чьи-то грязные ботинки, ему чуть ли не плохеет. Надо же, заперся в чужой дом не только с оружием, да еще и в немытой обуви. Незнакомца все это явно мало волнует, потому что стреляет он наугад, а одевается, видимо, тем более так. Это удручает. Разумовский выдыхает мученически и ползет, точно змея, под свой рабочий стол. Настолько отработанное движение, что его не то чтобы не замечают, а как будто в упор не видят.       Дверь распахивается, о чём сообщает холодок, пробравшийся под рубашку. И запах. Мерзотный запах сигарет, которые постоянно курит Олег. Зубы скрипят от раздражения. То есть, его наемник, телохранитель стоит и курит, пока его, Сергея, тут убивают? Возмущение заседает внутри. Он помечает для себя в голове припомнить ещё это.       Тем временем сверху слышится какой-то глухой стон. Волков, очевидно, вырубил недоумка его же прикладом. Ну и поделом. Разумовский встает неспешно, выпрямляется, с ухмылкой глядя на Олега. Тот как обычно в черном. Щетиной оброс. Нужно непременно заставить его побриться. В зубах зажата недокуренная сигарета, возмущение от вида которой так и пышет. Но Сергей сдерживается. Пока что. Только из уважения к тому, что минуту назад его, вроде как, спасли. Руки Волкова обтянуты черными кожаными перчатками, на которых не так заметно, но виднеются кровавые следы.       Олег молчаливо присаживается на корточки, не комментируя. Не боясь испачкаться, лезет в нагрудный карман стрелка, доставая оттуда документы. Время на то, чтобы разглядывать, не тратит, сразу механически кидает на стол. Рука в черной перчатке тянется к кобуре, привычно вынимая оттуда пистолет, и, сняв его с предохранителя, стреляет в голову валяющемуся в ногах мужику. Чтоб наверняка.       Разумовский уже не удивляется, не пугается. Остается лишь инстинктивное чувство брезгливости, когда кровавые брызги разливаются по полу, слегка оставляя капли на стенах. Оценивая масштабы трагедии, взгляд само собой опускается на собственную рубашку. Уже серая. Кажется, домработницу придётся всё-таки уволить. Сергей бросает быстрый взгляд на раскуроченную сверху вниз стену, тут же ошалело смотрит Олегу в вечно спокойные преданные голубые глаза. — Еще попозже не мог подойти? — возмущенно. С надменностью. Волков улыбается на эту фразу.       И, даже не считав ещё с лица удивление, Олег тут же оборачивается, быстро выставив пистолет в сторону второго незнакомца в безвкусной балаклаве со знаком анархии, выпускает ему в лоб пулю, прямо в этот самый знак, точно в прицел. Разумовский слегка удивленно выглядывает из-за его плеча, видя как на Волков движутся еще два идиота. Какие же великолепные бестолочи. Кругом одна кровь. Паркет заливается красной жидкостью, когда Олег раскидывает мужиков, так и норовящих неумело заехать ему в глаз или в челюсть. Волков ни слова не говорит, даже не шипит от боли или напряжения. Четко выполняет свою работу. Мужики валятся на пол, стонут от увечий. Кажется, у одного из них вывихнута рука. У другого — искривлена носовая перегородка точеным ударом в нос, из которого долгой струйкой льется кровь. Кровь, кровь, кровь, одна лишь кровь. Волков усмехается и выпускает патрон из пистолета бедняге меж бровей. Как великодушно это — оканчивать мучения человека.       Второму бедолаге не везет больше. Олег склоняется над ним, выпуская весь магазин в живот и выворачивая кишки орущего нападавшего наружу. Картина мерзотная. Хочется блевать. Сергей морщится, когда от заключительного выстрела в труп ему брызгает струйка крови в лицо. Брезгливо вытерев ее со щеки, Разумовский видит, что только в этот момент Олег окончательно выдыхает. И улыбается. В комнате с четырьмя трупами он улыбается Серёже. Потому что защитил. Потому что смог. Потому что подоспел вовремя. Эта бесконечная преданность вызывает ухмылку.       Не оставлять никого из нападавших в живых — жизненное кредо Волкова. Потому что когда речь касается Разумовского, злость внутри на обидчиков кипит с двойной силой. Олег затушивает сигарету о лицо одного из несчастных, шагает через тела к Разумовскому, даже не задумываясь. Желая увидеть одобрение. Поощрение. Улыбку. Да хоть что-нибудь!       Но Сергей отнюдь не улыбается. Лишь насмешка. Насмешка, насмерть приевшаяся к красивому лицу. — Ты чуть не опоздал. — цокает он языком, скрестив руки на груди. — Но не опоздал же. — парирует Волков. Разумовский закатывает глаза. — Посмотри, какую мерзость ты здесь развёл. Тебе не стыдно? — не шутит. По взгляду предельно ясно — он совсем не смеется. Раздражение на лице уже становится чем-то привычным. Но Олег радуется даже этому. Это же Сергей. Как ему можно не радоваться? Пускай вечно недовольному, пускай язвительному. Момент любования пресекает сильная пощечина. Это отрезвляет Волкова, выводит из мыслей и обжигает израненную душу. — Ты слышишь меня вообще? Я же говорил тебе не дымить в моём кабинете. Что в этих словах тебе было непонятно, м? — бровь взмывает вверх. Олег лишь разводит руками. Заслужил, видимо. — Прости, Серёж… — протягивает руки в перчатках, но Разумовский не дается. Брезгливо уходит в сторону. — Ты весь в крови. Не трогай меня.       От этого больнее в десять раз больше, чем от всех вместе взятых ударов по ребрам наотмашь. Но Волков почему-то вновь улыбается. Слова Сергея не оставляют гематом, потому что это же Сергей. Его Сергей. Как на него можно обижаться? Даже если он отталкивает, даже если ругается. Его нельзя не простить. Его невозможно не любить.       По другой щеке прилетает еще одна затрещина. Очевидно, за долгое молчание. Пускай вопроса и не прозвучало, значит, нужно было угадать, что было на уме.       Олег молчаливо стаскивает перчатки, откидывая их на пол. Сергей не любит грязь. Просто ненавидит ее. Как же можно было допустить себе попытаться прикоснуться к нему окровавленной рукой. — На колени. Извиняйся. — чеканит строгий голос.       Голосу нельзя не повиноваться. Волков падает на колени, не заботясь о сохранности тела. Ничего, синяки пройдут. Главное, чтобы не было печали в глазах парня. Главное, что подпустил после таких вольностей. Стало быть, любит. Ценит. Верно ведь?       Но в глазах Разумовского не находит на это ни намека. Он выжидает, притянув к собственному паху Олега за металлический обруч на шее. Сплав жжется, будто раскаленный, но это только собственные предубеждения. Знак принадлежности. Верности. Покорности. Смысл к существованию. Ибо это — подарок. Ибо подарок от Сергея нужно носить с честью. И бог с ним, что в этом дорогом ошейнике взрывательный механизм. Все ради одного — ради спокойствия Разумовского. — Прости меня, пожалуйста… — шепчет Волков.       Рука на шее ослабевает. Олег тут же падает вниз, чуть ли не языком начиная вылизывать чужие лакированные туфли. Сергей хмыкает, тянет за короткие волосы, не размениваясь на нежности. В глазах огонь. И это главное. Радужка поблескивает желтизной.       Волков утыкается носом в бедро, прекрасно просматривая вставший член через одежду. Намек понимается мгновенно — не первый раз, не первый год. Упорная дрессировка дает свои плоды.       Олег расстегивает ширинку зубами. Сергей не любит, когда он использует руки. Сергей не любит, когда к нему прикасаются без спросу. Сергей не любит, когда Волков заставляет его ждать. Сигналом довольно-таки прямым снова доходит сильная пощечина. Олег ускоряется, стараясь не зависать на уже привычных действиях. Рывок, и белье спущено. Волков торопливо вбирает в рот вставший орган, преданно глядя в глаза Разумовского. Тот, наконец, выдыхает, запрокинув голову назад.       Сосет Волков отменно. Чуть хуже, чем стреляет, но он работает над этим. Годы тренировок все-таки. За это время уже давно было усвоено, как Сергей любит, и что критически не стоит делать. Покорный взгляд сопровождает каждый рваный вдох Разумовского. Губы правильно смыкаются на члене, чтобы ни дай бог не задеть зубами. Олег берет глубоко, на глаза наворачиваются слезы, но он их игнорирует. А Сергей стонет. Протяжно, полно. Красиво. Очень по-музыкальному красиво. Волков старается двигаться в темпе, не отставая, и все же не может отказать себе в слабости заглядываться на парня. На эти дрожащие ресницы, на красивый профиль, на изгиб спины. Это заставляет возбуждаться мгновенно.       В комнате раскаляется воздух. Почему-то трупы отнюдь не беспокоят. И даже Разумовский, вечно возмущающийся чему-то мерзкому, отчего-то молчит, наслаждаясь движениями языка на собственном члене. Глаза закатываются от удовольствия. Он никогда не зажимается, отдаваясь процессу на полную мощность. Всегда давит на то, как именно нужно ему, а не кому-то еще. И отчего-то именно эту черту характера Волков в нем обожает. Ненавидит, но обожает.       Олег ласкает головку, проходится по всей длине языком, зная — играется с огнем. Но как будто нарочно. Как будто позволяя себе маленькую шалость. Сергей прекрасно видит это. Усмехается, подозрительно мягко впутывая в чужие волосы свои пальцы. Резким движением он удерживает голову, быстро вгоняя член на всю длину. Олег давится, легонько хлопая рукой по чужому бедру. Но на это как-то всем наплевать. Разумовский входит в раж, методично на большой скорости вдалбливаясь в чужой рот. Еле-успевая глотнуть воздуха, Волков мычит, посылая вибрации. Перед глазами все плывет от слез. Простая реакция тела. Хочется откашляться, но ему не дают, методично продолжают иметь его рот. И на это не возразить. Это же Сергей. Если он так хочет — значит, так нужно.       Зареванный взгляд замирает, когда на лице Разумовского застывает удовольствие. В горло проходит горячее семя, чуть ли не заставляя подавиться. Сергей любит так. Любит, чтоб до боли и до всхлипов. Любит, когда глаза глядят то ли с вожделением, то ли со страхом.       Лишь когда Разумовский скоро одевается, натянув на себя обратно брюки, Олег начинает дышать, закашливаясь. В груди все жжет. Наверное, от любви? А черт знает, может ли так жечь от любви. Волков загнанно дышит, опустив глаза в пол. Покорно. Верно. Преданно. Он весь — для Сергея.       Разумовский приходит в себя, приподнимается с краешка стола, на который облокотился. Смотрит насмешливо, дико. Волков никак не сопротивляется, когда лакированная туфля проходится по его ширинке, как бы проверяя. Действительно, стоит. Как и предполагалось. Сергей фыркает. Ну само собой, как у Олега может на него не стоять? — Ты сегодня без сладкого. Не заслужил. В следующий раз старайся лучше. — похлопав по щетинистой щеке парня, все также стоящего на коленях, улыбнулся елейно Разумовский. — Сбрей бороду, кстати, мне неприятно. Парней этих, — кивок на четыре трупа, — пробьешь по базам, чтоб больше без подобных фокусов.       Не задерживаясь на месте под молчаливый кивок, Сергей аккуратно перешагивает через тела на полу, стараясь не ступать в кровь. — И да, убери тут всю эту гадость. — кидает через плечо и удаляется в какую-то другую комнату.       А Олег? Олег так и остается на полу. Покорный. Верный. Преданный. Ему и им. Шею все также жжет металлический ошейник, но все это не страшно. По щеке почему-то катится скупая слеза, прокладывая соленую дорожку к шее. Это ничего. Все пройдет. Такое часто бывает.       С Сергеем трудно. Трудно все: и работать, и служить, и, уж тем более, любить его. Сергей очень специфичный человек. Он много чего не любит и не признает. Не любит ждать, не любит грязь, не любит солнце, не любит держать кого бы то ни было за руку, не любит непокорность, не любит нежность. Да и в целом, наверное, как бы ни больно это было признавать, Олега он тоже совсем не любит.