секретов много, а слушатель один

      Каждый вечер Серёжа возвращается с работы за полночь. Каждый вечер нестерпимая боль в груди, как напоминание о том, что он ещё живой. Каждый вечер фантомные боли на бедрах и запястьях.       Жизнь потеряла свои краски. Превратилась в серую, бесконечную, беспощадную глушь, где ни тропинки нет, ни дороги уж тем более. Так и приходится топтаться на месте. Ходить на нелюбимую работу, жить в нелюбимом городе, где каждое место напоминает о прошлых ранах и травмах. Говорить ежемесячно, словно доктор прописал, с нелюбимыми родителями по расписанию. Быть нелюбимым сыном. И вообще, жить с этой нелюбимостью. Да ещё и уживаться как-то.       На душе бесконечно больно. Легкие болят от электронных сигарет, которые он бросает уже год так пятый. Зрение потихоньку падает. Здоровье дает все больше и больше сбоев. Иногда Разумовскому кажется, что лучше бы он был кем-то другим. Еще больше прельщает мысль заболеть неизлечимой болезнью. Как в детстве мечталось. И может быть, тогда его полюбят. Окружат заботой и теплом. Но пока — нелюбимая работа, нелюбимая квартира, нелюбимый мир.       Во всем это душном, тошнотворном, дождливом многообразии друг у него один. Странный, причудливый, явившийся случайно в один вечер — просто зашедший в квартиру. Кот. Черный. От таких открещиваются, если дорогу перебежит. Лапа подбита, на одно ушко глуховат. Когда это существо забрело в квартиру к Серёже, стало менее одиноко. Костлявое тельце постепенно стало более здорового вида. Глазки перестали «плакать» благодаря регулярным промываниям ромашкой. Да и вообще, с компаньоном стало легче.       Знакомые шарахались этого кота, если вдруг забрели в гости. Но Серёжа его очень любил. Наверно, больше всего на свете. С приходом в жизнь пушистого друга стало проще. Чувство ответственности за себя напрочь отсутствовало, зато ответственность за него пылала ярким пламенем. И пожалуй, если бы не это, Разумовского здесь бы уже не было.       Кот всегда знал, как правильно. На какое больное место лечь. Почему-то воспоминания о насильственных грязных руках, родом из детства, стирались, стоило пушистому существу только коснуться своей головой этого места. С ним было спокойно. Впервые спокойно за долгое время. И эта бесконечная нежность была адресована только одному ему.       Ментально все было хуже некуда. Серёжа болен, он чувствует, но доказать это или опровергнуть сил нет. Уже слишком поздно. Дотерпел до той степени, что уже даже показывать не хочется. Вот так посидишь с котом, поговоришь под статичное «мяу-мяу», и как будто легче. Как будто все уже и сказано. Разумовский прекрасно уживался с товарищем.       Правда когда товарищ воплотился в человека было слегка удивительно, но страшно даже не стало. Напротив, сразу стало понятно, что этот человек — никакой не человек, на самом деле. Кот. Самый настоящий кот. И походка, и улыбка, и молчаливость. Все от кота. Днями они коротали время с пушистым другом, а вечерами сидели на крыше с вполне реальным, почти что осязаемым парнем. Серёжа хранил этот секрет. Не для себя. Для них двоих. И был счастлив. По-своему, но счастлив.       Сидя и взирая на вечерний темный город, пропитый и пробитый затхлым запахом, было легче, когда рядом чье-то крепкое бедро. Это был кот. И звали его Олег. Какое чудное имя для кота, однако. Но черный кот отчего-то сам представился этим именем.       Был у Разумовского когда-то друг Олег. Хороший парень. Погиб. Прислали похоронку. Но иногда Серёже казалось, что этот кот — и есть тот самый Олег. Окрепший, выросший, возмужавший. Тот, кто будет вечно защищать Сережу — и от хулиганов, и от жестокой жизни. Который не даст больше никому надругаться над хрупким юношеским телом.       И вот так, сидя на крыше, открывался целый большой мир. Олег всегда сидел рядом, сторожа покой. Он мало говорил, а если и говорил — очень тихо, точно кот мурлычет. Они делили друг с другом проблемы. О проблемах всегда рассказывал Разумовский, пытаясь непременно осведомиться об Олеговых, кошачьих, проблемах. Но кот оставался стабилен — проблем нет, корм продолжает волшебным образом оказываться в миске.       Они смеялись вечерами, когда Олег перевоплощался. Пили вместе пиво, чокаясь стеклянными бутылками, из ближайшего круглосуточного ларька. Разумовский пиво ненавидел. Олегу почему-то пиво очень нравилось. И это совсем неправильно и странно, ведь коты не должны любить пиво, но он был необычный котом. Исключением из всех котов. И ради него, только ради него, Серёжа все-таки давился слабеньким алкоголем, не прибегая упрашивать о разнообразии. С его котом уютно. По-всякому.       По дому раскиданы мятные жвачки и листья кошачьей мяты. Олег по ней тащится. А Разумовскому нравится, когда Олег тащится. Оттого и мята.       Мама часто звонит. Беспокоится, о чем-то вечно говорит отдаленном, бесконечном. Серёжа ей рассказывает про своего кота. Не чтобы позлить или озадачить, а из чистейшей любви к нему. Мама не понимает. Велит записаться к доктору, вторговывает свою квартиру. Глупая, она еще не знает, что Олег не простой кот и умеет перевоплощаться.       Олег ходит везде по пятам. Разумовский, если честно, уже и не различает, когда Олег человек, а когда — кот. Бесконечное чувство нежности и трепета воплощаются в любом случае. Спокойствие. Будто остановившийся пульс. Серёжа вот в очередной раз расскажет ему, как больно было, когда чужие руки до боли били на лицу и сжимали запястья до синяков. А Олег ляжет рядом и замурлычет. Успокоит. И на душе сразу так легко, светло и ясно, что даже плакать не хочется.       С Олегом хорошо. И с молчаливым, и с улыбающимся, и с грустным. Со всяким. Мир как будто окрашивается цветной акварелькой. Полукот или получеловек? А может, все вместе? Кто знает, кем еще может быть он.       Мама звонит. В очередной раз звонит. Как будто вспомнила номер впервые за лет пять и теперь обрывает трубку дотошными расспросами. Олег говорит, что нужно брать. Серёжа слушается, берет. — Сереженька, ты как? — обеспокоенно. Всегда она переживает, дурная. Ну что ж с ним может случиться? — Все хорошо, мам, я с Олегом. — Разумовский улыбается, поглаживая парня рядом по темным волосам. — Мама, он такой нежный. Не знаю, чего в нем больше: кошачьего или человеческого. — Прекрати! — кричит мама из трубки. — Прекрати надо мною издеваться! Что я тебе сделала? Сколько можно вспоминать былое, Серёж? — у женщины дрожит голос. Разумовский озадаченно относит подальше трубу. — Мам, ты чего? Олег — мой кот. Мой друг.       Вызов завершен.       И так каждый раз. Олег смотрит, поджав губы. Ну совсем человек! Совсем живой. Серёжа улыбается, прогоняя остатки глупого разговора в голове. Глупая женщина. Бесконечно глупая. Олег на нее никогда не злится, но лицо каждый раз становится сложнее и сложнее.       Олег практически не говорит. Он же кот. Коты не говорят. Но взгляд говорит куда больше. И сейчас Серёже хочется, чтоб он лег на его грудь, придавив мягким теплом, но Олег почему-то не ложится. Вопреки. Не как всегда. — Серёж, она права. — голос контрастно спокойный. — Тебе тяжело, но пора отпустить. — Что? Я не понимаю? — Разумовский улыбается. Улыбается, действительно не понимая. Улыбка выглядит совсем растерянной. — Серёж, нет меня. Отпусти.       Серёжа спросить не успевает. Силуэт уменьшается, обращается в кошку и юркает под диван, куда-то вниз. Парень улыбается. Чудной какой Олег. И как это нет его, если в сердце образ еще жив?       Разумовский укладывается сегодня раньше. Хочется спать. Жутко хочется спать. Дышать как-то тяжело, потому что никто не ложится на грудь, мягко придавив своим весом. Сон не идет. Но Серёжа заталкивает туда себя, аккуратно, плавно, хоть и отчаянно. Во сне хорошо — там тоже Олег. Веселый всегда, всегда приподнятый. И что его отличает от кота-Олега, так это разговорчивость. Олег берет его за руку и ведет через поле, пока босые ноги колют травы. Серёжа смеется. Даже солнце какое-то душистое.       Из этого сна возвращаться не хочется. Серёжа и не возвращается, так и застав навечно с улыбкой на лице.       Врачи по утру диагностируют остановку сердца во сне, сматывая дефибриллятор и успокаивая рыдающую соседку, вызвавшую скорую. Молчаливо покидают квартиру до приезда полиции, открещиваясь от черного кота, быстро прошмыгнувшего из-под кровати.