прости меня, моя любовь

      За спинами гремят салюты. Кто-то кричит во все горло, кто-то свистит, кто-то смеется. Конечно же, как же без пьяных выпускников. Олег стоит смурной. Вся эта обстановка его не радует ни капли, в голове стихает гам сам собой. Он курит. Курит уже, кажется, третью по счету, но ему никто и слова против сказать не может. Совершеннолетний же. Берет ответственность теперь за всю суровую жестокую жизнь на себя одного.       Родители сидят где-то за столом в зале большого кафе. Да, ради пафоса мероприятия нужно было арендовать самый крутой зал. Ведь не хуже же их школа остальных! Оттого у родителей был какой-то свой отдельный праздник, пока полупьяные выпускники потихоньку рассасывались из зала кто куда. Кто-то шел непременно смотреть на разводные мосты. Как будто поток туристов даст это сделать по-человечески. Да и в такой день. Нет уж, в столпотворение набережной идти сегодня не было ни мотивации, ни желания.       Серёжа сидел рядом на ступеньках. Белая рубашка помята, воротник расстегнут на несколько душащих зря пуговиц. Лицо было сложное, но более вдохновленное, чем у самого Волкова. Разумовский не курил, да и непременно ругался всегда на Олега из-за этой вредной привычки, но сейчас почему-то молчал. Явно понимал, что слова лишние. – Ты уже подал документы, да? – осведомляется тихо Волков, находя самым интересным занятием рассматривание сигареты, почти истлевшей до фильтра.  – Олеж, мою кандидатуру уже одобрили. – улыбается также тихо Серёжа. От этой улыбки душу рвет на части, но Олег старается крепиться. – Проживание обеспечивают, бесплатное обучение, потом - стажировка в одной из крупнейших IT-компаний, хороший карьерный рост.       Все эти слова, как ножом по сердцу. На лице – ни единой живой эмоции. Только боль. Острая глухая боль где-то под ребрами. Потому что уже поздно. Поезд ушел. Потому что молчать о своих чувствах было слишком глупо. Потому что он сам во всем виноват, а Серёжа достоин лучшего. Хотя бы за то, как настрадался. – Ты уже все решил, да? – горько улыбается Олег. Почему-то все равно до конца не отпускает. Как будто это какой-то сон, глобальный прикол. И он, Волков, почему-то главный герой этого прикола. – Когда в Москву уезжаешь?  – Послезавтра. Надо обустроиться. Мне с этим никто не поможет, ты же знаешь. – парень старается бодриться, но голос-то все выдает – дрожит, чуть ли не срывается. – Работу там найти на первое время… – Хочешь, с тобой поеду?  – Не стоит. – мягко гасит Разумовский.       И это “не стоит” останавливает лучше красного света. У Олега свои планы на жизнь, своя мечта. У Серёжи – свои. И как бы не было грустно, видимо, в этих мечтах места нет ни тому, ни другому.        Они познакомились очень давно. Еще когда Серёжу перевели в их класс во второй четверти. Из-за переезда. Мать с маленьким сыном, похоронив покойного мужа, перебралась в Петербург, оборвав все контакты с родственниками. Понять ее было можно. Ни женщину, ни ребенка по стороне отца никто не принимал и особо не жаловал. Забыв всю эту историю как страшный сон, нужно было жить дальше. Мать Серёжи так была занята этой дилеммой, что на сына медленно, но верно становилось все больше плевать. Но Разумовский не жаловался. С прежним рвением продолжал учиться, будто был уже совсем взрослым. В первом-то классе. Детство у него некстати отняли. Маму он жалел. Понимал: она работает, она устает, она желает для них лучшей жизни.       Когда женщина познакомилась с новым мужчиной, радости Серёжи не было предела. Отчим казался хорошим. И хоть назвать его его папой у мальчика не было никакого желания, но мама с ним улыбалась. Хотя бы что-то. Полгода с их знакомства пролетели довольно быстро. Мальчик уже решил, что черная полоса жизни миновала. Второй класс обещал встретить радостью и новыми позитивными эмоциями. Как оказалось позже, черная полоса только начиналась.       Мама вышла замуж за этого мужчину. Они перебрались в общую квартиру, в которой Серёже обещали выделить свою комнату. Целую комнату! Мальчик непомерно был рад. И неважно, что обещание никак не осуществлялось, он верил – если ему сказали, значит так и будет. Мама все больше задерживалась на работе. Сил теперь хватало только на то, чтобы вскользь желать сыну доброй ночи перед сном, когда тот, лежа в своей кровати, усиленно притворялся спящим в поздний час возвращения женщины. Она определенно сына любила, мягко целуя в висок, но все время было занято теперь еще и появившимся мужчиной в ее жизни. Ну и, само собой, работой. Она очень много работала. Разумовский не понимал, чем она занимается, но истинно верил, что она - хороший человек. Колкие слова от хулиганов, когда он пошел уже в третий класс, о том, что его мать проститутка, не задевали. Серёжа не верил, что это правда. Как оказалось впоследствии, очень зря не верил.       Когда мальчик перешел в четвертый класс, отчима уволили с работы. Запах спирта был не от того, что мужчина, такой неряшливый, постоянно ранился обо что-то. Скорее заливал раны изнутри. Так Серёжа узнал, что спирт быстро выветривается, если не употреблять его внутрь. Мама возвращалась все также поздно. Первым делом теперь она не бежала к сыну оставить поцелуй в лоб, а ругалась на кухне с отчимом. Громко, сильно. Иногда настолько, что соседи по трубам стучали. Серёжа упорно закрывал уши руками, стараясь уснуть. Не получалось. В школе начались проблемы. Разумовский перестал справляться с нагрузкой, не спал ночами из-за вечных криков. Дети подрастали и превращались в подростков. Злых, угловатых подростков. Они Серёжу не жаловали.       Лето пролетело в ночевках у Олега и на даче его бабушки. Начался пятый класс. Разумовский научился засыпать и под крики, и под грохот, напрочь игнорируя все звуки. Волков принес ему наушники. Проводные, простенькие, но с ними стало гораздо легче изолироваться от шума в квартире. Олег понимал это и заботился. Это было приятно. Ночами Серёжа окунался в какой-то свой маленький мирок, погромче включив музыку. И там не было никаких проблем, там было по-настоящему хорошо.       Одна из ночей была тихой. Удивительно тихой. Мать никак не возвращалась, из-за чего Разумовский решил поспать без наушников. Может, она сегодня вовсе не придет? Оно и хорошо, ругани не будет. Но проснуться пришлось от резких пылких криков. На кухне кипела очередная ссора. Мать не орала из-за алкоголя на отчима, только плакала. Хлесткий звук пощечины и пронзительный вскрик женщины заставил вздрогнуть. Серёжа насторожился, прислушался. –  Шалава разгульная! И сына нагуляла! Уже все во дворе шепчутся и знают, что ты шлюха. Мне как в глаза людям смотреть, если это правда?! – пьяно отозвался голос отчима. Мать не возразила. Внутри Серёжи ломался маленький уютный мир.       Он не вышел на всхлипы матери. Он не слышал ее оправданий, потому что их не было. Это была чистейшая правда, которую мальчик понять, увы, не мог. Тоска и обида кипела внутри. Ему почему-то было совершенно не жаль ни одного синяка, оставленного отчимом на женщине в тот вечер. Серёжа чувствовал себя обманутым, использованным. Говорить ни с кем не хотелось, только горько поделиться с Олегом и утонуть в крепких объятиях одноклассника.       Пропадания матери никуда не исчезли. Серёжа все чаще не ночевал дома. Начался шестой класс. Отчим стабильно продолжал выпивать, иногда даже приглашая своих друзей-алкоголиков в дом. Они вместе квасили на кухне. Трепетное отношение к матери остыло. Она возвращалась, как можно тише, среди ночи, не пыталась больше что-то изменить, не целовала сына перед сном и вообще с ним перестала разговаривать. Тогда-то казалось, что хуже быть уже не может. Но Серёжа очень ошибался. Отчим заявил в один вечер среди пьяной попойки о том, что возьмется за воспитание сына, раз матери у него больше нет. Мальчик фыркнул, воспринял это за пустую угрозу, но жизнь имела на это свои планы.       Разумовский полюбил информатику, которая только началась. Много времени проводил за компьютером, учил язык кодирования, мечтая, что однажды сможет изменить мир. В порыве пьяной ярости отчим ворвался в зал, где занимался Серёжа, и, покричав что-то о вреде компьютеров, со злостью разбил монитор. Жизнь разделилась на “до” и “после”.       Разумовский долго плакал над обломками вещи, тихо утирая слезы, чтобы вдруг не выхватить случайно от мужчины. Ведь мальчики не плачут. Олег, ходивший уже в то время на бокс, узнав об этом, грозился побить отчима, заявить в опеку, но Серёжа его останавливал. Не стоило оно все того. Лучше перетерпеть, чем оказаться в детском доме. Волков на это лишь тяжело вздыхал, но начал откладывать деньги, чтобы подарить мальчику на День Рождения хотя бы дешевенький ноутбук. И что ж, подарил.       Радости предела не было. С подарком Серёжа был очень аккуратен, прятал подальше от отчима, но тот даже не пытался искать. Это был подарок Олега. С ним нужно быть предельно аккуратным. Олег провожал друга до дома, приносил булочки в школу, чтобы Серёжа не голодал. И в этом было что-то настолько щемяще нежное, что иногда мальчик не мог сдержать слез.        Серёжа был уже в седьмом классе. После школы они привычно дошли с Олегом до подъезда Разумовского и распрощались крепкими объятиями. Из класса к Серёже мало кто хорошо относился: учителя сочувствовали только, разводя руками. Но Волков был исключением. Одним большим исключением, за школой часто выхватывая за друга и еще чаще сидя у директора за то, что сломал кому-то нос. Серёжа поднялся домой, тихонько разувшись и пройдя в зал. В комнате его ждал отчим. Привычно пьяный. И отчего-то злой.        Серёжа не успел сообразить, как это произошло, но эмоции помнил очень хорошо, как и боль. Мужчина скрутил ему руки с остервенением, стащил школьные брюки и яростно отстегал ремнем. Мальчик вопил, просил прекратить, плакал, но все было тщетно. – Чтоб рядом больше не видел этого парня с тобой. Ходишь с ним, как пидор.       Синяки не проходили долго. Боль на душе – еще дольше. Серёжа попытался оборвать контакт с Олегом, но хватило его на самую малость. В один из вечеров после школы все-таки разревелся, как девчонка, и все рассказал. Подробно, в красках, не поскупился показать синяки, зайдя в туалет. Олегу было больнее. Больнее за Разумовского раз в десять. Он поклялся, что как-нибудь эту проблему решит. Что-нибудь придумает. Но отнюдь, выдумывать было нечего. От Волкова мало что зависело. Все зависело скорее от отчима Серёжи и его настроения. Не нужно было сильно косячить, чтобы выхватить. И дело было не в Олеге и не в самом Серёже, а в алкоголе.       Олег провожал теперь до угла, не показываясь в поле зрения отчима, круглые дни проводящего перед телевизором. Но это мало спасало. Иногда были дни хорошие, это бесспорно. Более-менее трезвый мужчина сидел с пасынком, даже силился приготовить ужин. О побоях они не говорили. О матери тоже. Отчим никогда не извинялся, лишь пьяно улыбался, хлопая по плечу загруженного Серёжу.        Но чаще случались дни прескверные. Экзекуция повторялась по поводу и без. Неважно было, что именно Разумовский сделал не так: плохо ли помыл посуду, задержался в школе на олимпиаде, забыл купить хлеб. Иногда даже ничего, в целях профилактики. Отчим молча клал его на диван, пресекая все сопротивления. Безжалостно, жестоко, выбивая слезы и мольбы остановиться. В какой-то момент Серёжа смирился. Также молча стал ложиться, прекратил сопротивляться. Будто это было уже не его тело, и боли уже не существовало. Синяки ложились поверх прошлых. Подросток лишь глухо постанывал от особо хлестких замахов. Очевидно, это наскучило и отчиму. Ремень сменился на любой предмет, который в моменте попадался мужчине под руку.       Год сменялся годом. Серёжа стал уже восьмиклассником. Друзья во всю гуляли с девочками. Времени на это у Разумовского не было. Он пропадал в школе, часто просто с нежеланием возвращаться домой. Дома было плохо. Дома было больно. Если все же и приходилось оказаться там, подросток садился в самый тихий угол квартиры и упорно учился. Чтобы занять голову и выветрить бесполезные мысли. Потихоньку становилось ясно, что в жизни помочь ему никто не собирается, придется справляться своими силами.       Мать стала появляться чаще. Это слегка радовало, потому что теперь внимание отчима распространялось еще и на нее. Женщина выглядела все также жалко, часто начала составлять компанию мужу за выпивкой. Ночные исчезновение прекратились, полностью сходя к нулю. Она устроилась кассиром в ларьке, совершенно наотрез отказавшись вспоминать то, что было. Серёжа и не хотел. Серёжа мало-мальски радовался тому, что имел сейчас.       В один день жизнь перевернулась вновь. Дело было весной, ничего не предвещало беды. Разумовский шел с прогулки домой в выходной день. У мамы была смена, до возвращения оставалось где-то около часа. На пороге квартиры его встретил тошнотворный запах перегара. За столом сидела целая компания мужчин, активно выпивающих во главе с отчимом. – А чего не здороваешься? – недовольно гаркнул отчим. Серёжа поджал губы. – Здрасьте. – тихо проронил парень, уже собираясь ретироваться побыстрее в другую комнату.  – О, Серёжка как вырос. Пади-ка девочек во всю водит. – послышалось откуда-то сбоку пьяно. – Нет, не водит, представь себе. Пидора вырастил, видимо. Уж бил я его, а все без толку.  – Серьезно, что ли? – отчим в ответ лишь кивнул. У Серёжи прошелся холодок дурного предчувствия по спине. – Мы его быстро вылечим, ты не переживай...        А дальше - все как в тумане. Руки и ноги бодро скручены. Голос сипит от крика. Пьяные мужчины что-то кричат наперебой. По лицу прилетает пощечина, откуда-то слышится пьяный гогот. Чьи-то руки стаскивают штаны. Серёжа плачет. Навзрыд. Захлебывается своими слезами и криками. А отчим просто стоит и наблюдает за всем этим. Молча. Бездушно и безразлично.       Его рвут. Течет кровь. Минуты замедляются. Серёжа уже не дергается, тихо плача на диване. Ему очень больно. И даже не физически, на душе. Когда все прекращается, Серёжа тенью проходит в ванную, остервенело, чуть ли не до крови пытаясь отмыться.       Бесполезно. Он чувствует себя грязным. Использованным. Душа не на месте.        Мама возвращается. Она все видит и понимает, но молча уходит. Ничего не сказав. Вообще ничего. И от этого в десять раз больнее.       Олег предлагает пойти в полицию, но Серёже уже все равно. Он качает отрицательно головой. Нет смысла. Волков нервничает. Сильно. Обнимает крепко, стараясь успокоить, но это только капля в море. Все равно всей боли ему не снять.        Серёжа в девятом классе. Серёжа усиленно учится, забыв про жизнь. У него нет настоящей жизни, только посиделки с Олегом во дворе после уроков. Отчим в очередной раз пытается его отхлестать проводом до кровавых рубцов, но Разумовский не дает. Встает и вопреки останавливает руку мужчины.        И все бы ничего, но этим действием становится только хуже. Пьяная мать не выходит, когда отчим прописывает ее сыну в челюсть. Тело в синяках, на ребрах огромные гематомы от чужих рук и следы от провода, которым мужчина все-таки умудрился заехать. Серёже больно, но уже так все равно.        Разумовский сдает экзамены и выходит на финишную прямую. Старшая школа, мать ее. Он не отдыхает ни в десятом классе, ни, тем более, в одиннадцатом. Дома он не появляется, считая это совершенно ненужным. Да и сам он там – ненужный и нелюбимый. Ночует у Олега месяцами, иногда все же возвращаясь за чем-то в квартиру и выхватывая пару ласковых слов, а то и ударов. Это не беспокоит. Уже ничего не беспокоит.       Десятый класс пролетает быстро. В посиделках на кухне у Олега дома, в постоянных разговорах о будущем. Разумовский домой почти уже и не ходит. Нечего ему там делать. Вещи, умещающиеся в один рюкзак, давно перекочевали в квартиру Волковых. Мама Олега всегда заботливо трепала парня по голове, кормила оладушками. Серёже было неловко, но уютно.       О побоях в последние годы Разумовский обычно умалчивал. Даже Олегу. Не хотел беспокоить, прекрасно сам осознавая, что это – ужасно. Отвращение к себе иногда переходило любую дозволенную черту, и Олег это замечал. Спрашивал, ненавязчиво, но с искренним интересом. Узнать, разделить, помочь. Серёжа в один вечер не выдержал, сидя в комнате у друга. Встал, отчаянно задрав футболку, и приспустил штаны с бельем. Никакого подтекста в этих действиях. Только вечная ненависть к себе. Желание показать. Доказать, что его тело безобразно и ничего не стоит.       Взгляду Волкова открылось множество шрамов. Он охнул. Сердце скатилось к пяткам вниз. Разумовский помнил причину появление каждого из них: этот – отчим ударил металлической кочергой с кухни, случайно расцарапав кожу; тот – последствия шнура от компьютера; на ребре – затянувшиеся следы от ногтей насильников; парочка - собственного производства. Кожа бледная, шрамы глубокие, зажившие уже давно. Но менее больно от этого не становилось.       Серёжа не знал, чего хотел услышать этим действием от Олега. Ему непременно не хотелось бы, чтобы его шрамы кто-то любил – любит, значит, оставит такие же. Хотелось понимания. И Волков с лихвой это компенсировал, благодаря Серёжу. Просто благодаря за доверие, за то, что не побоялся показать. За то, что не кому-то, а ему.       Родители Олега ничего не знали в подробностях. Парень умел хорошо хранить секреты. Но поверхностно догадывались, что происходило дома у одноклассника сына. Не лезли, понимали. Видели то, как трепетно их сын относится к другу, и позволяли оставаться. Столько, сколько нужно. Забавно, как так получилось, что мама Олега стала для Серёжи больше мамой, чем своя собственная за столько лет.        В одиннадцатом классе Разумовский решил окончательно, что родителей у него больше нет. Годы терпения давали свое. Безразличие матери к судьбе сына стало последней каплей в их отношениях. Серёжа перестал контактировать с ними вообще. Олег долго лечил объятиями израненное тело и душу, коря себя, что раньше не забрал друга. В Серёже было нечто большее, чем просто дружба. В Серёжи была жизнь, жизнь Олега. Целиком и полностью.        Известие в преддверии экзаменов о смерти матери не подкосило. Нельзя сказать, что сильно порадовало, скорее вызвало тупую боль. И освобождение. Разумовский стал еще более загруженным. Работал в интернете, создавал какие-то сайты днями и ночами. К экзаменам был готов железобетонно и надеялся заручиться поддержкой института, как сирота. Оказалось, мать зарезал отчим в пылу очередной совместной попойки. Что-то не поделили, итого: семь ножевых, кровь на кухне фонтаном. Продолжал резать ее, даже когда она испустила дух.       Отчим сдался полиции сам. Посадили, надолго. Насколько – Серёжа не уточнял, просто надеялся, что когда тот выйдет, – если выйдет – причин пересечься у них уже не будет. Парень хотел быть как можно дальше от всего этого.       Разумовский отказался давать показания о побоях и не стал заявлять об изнасиловании. Отчиму и без того грозило много. Сколько – неважно. И сколько могли бы дать еще – тоже абсолютно плевать. Зато теснить Волковых больше не было нужды. Серёжа не очень-то и хотел, но все же съехал. В свою квартиру. Пустую. Ипотеку за которую отработала покойная мать своим телом.        От осознания, что было в этой квартире, дурнело, воспоминания обрушивались из раза в раз на голову. Олег часто приходил в гости, видя сорванные в приступе истерики обои другом. Часто успокаивал, гладя ласково по волосам, пока Разумовский не засыпал. Одно радовало – скоро все эти муки закончатся.       Экзамены завершились. Более, чем удачно. Дружба никуда не ушла, наоборот, стала крепче. И от того было и больно, и хорошо одновременно. Олег стал взрослым, вытянулся, а вместе с тем понял, что быть с Серёжей хотелось отнюдь не по-дружески. Да, очень поздно понял. Да, очень глупо. Но как быть, если так оно есть?        После пережитого другом к его телу прикоснуться Олег считал непозволительным. Для Серёжи это была болезненная тема, которую он никогда не поднимал. Шарахался от резких прикосновений, вздрагивал, как от фантомной боли. Волкову и не хотелось. Ему хотелось просто быть рядом. Просто видеть любимое лицо и сцеловывать слезы, если позволят.        А теперь вот, выпускной. Отвратительный, прескверный праздник. Праздник конца. Праздник расставания. Серёжа. Тот самый Серёжа, которого Олег так любит, уезжает. Навсегда уезжает – оно и понятно. Жить и дальше в этом городе Разумовскому почти что физически невыносимо. За это его не осудить. Но как же глупо, что раньше не додумался сознаться в своих чувствах другу. Как же бесконечно грустно, что менять все поздно. Волков – в армию, Серёжа – в Москву. Как и хотели. Но как теперь прожить без этой улыбки, веснушек на щеках и красивых, часто заплаканных голубых глаз? – Серёж, ты знаешь, – Олег кашляет. Голос предательски сипит. – Я давно кое-что понял, но все боялся сознаться. Как-то не к месту все это было. Да и сейчас не особо. Но я чувствую, что если не скажу, меня так и будет это тяготить…       Парень останавливается, прокручивая в голове мысль. Бросает на авось. Была - не была.  – Кажется, ты для меня не просто друг. Я лю… – Я знаю, Олеж. – перебивает Разумовский. Улыбается грустно, совсем грустно и горько. – Я тоже.       В голове не укладывается. Олег так и замирает, глядя на друга. На его эту грустную улыбку, на отрешенный взгляд. Внутри что-то лопается и разрывается на части. Парню почти что физически больно. Голубые глаза Серёжи наполнены слезами, губа дрожит, но он продолжает улыбаться. – Ты не думай об этом, Олеж. Иди себе спокойно в армию. Постарайся не вспоминать меня. Я в Москву поеду. Тоже постараюсь. – голос дрожит, точно от холода. Серёжа встает, подходит ближе. – Я тебе буду писать, можно? – на грани эмоций спрашивает Волков. По щеке катится слеза. Тело потряхивает. Разумовский отрицательно качает головой. – Не нужно. Забудь лучше про меня, не рви душу.  – Я приеду к тебе в Москву, как только с армии вернусь. – по щекам Олега текут слезы. Серёжа тоже плачет. Плачет бесконтрольно, улыбаясь, и отчаянно машет головой. – Не нужно, Олеж. Мы должны быть счастливы.       Серёжа был прав. Точно прав. Вместе счастливы они не будут. И какой бы Олег хороши ни был, и какой был поломанный ни был Разумовский. Они будут вечно друг другу напоминать о прошлом. О том самом прошлом, которое очень хочется забыть. Слишком поздно, чтобы быть вместе. Слишком не к месту. Слишком хочется сделать, наконец, глоток счастья средь этой кромешной тьмы и боли.       Так и стояли, соприкоснувшись лбами. Плакали. Молчаливо, тихо. Подрагивали от того, что в душе где-то ломалась первая любовь обоих. Губы растерянно соприкасались с чужими. На них лишь один привкус – привкус соли. Соли, пуд который им пришлось вместе съесть, не запивая. – Не плачь, Олеж. – шепотом просит Серёжа, сам никак не в силах успокоиться, – Может быть, когда-то в далеком будущем мы еще встретимся. И тогда все будет по-другому.        Слезы льются. Через улыбки. Через тела. Проходят, как ток.        Уже завтра – другая жизнь, другие люди и обстоятельства. Счастье, крадущееся несмелой походкой по краешку жизни.        Но сегодня – губы. Соленые губы и обещание не вспоминать.

“Адрес. Почта. Не волнуйся, я не посвящу тебе больше ни строчки.

Тихо. Звуки. По ночам до меня долетают редко.

Пляшут буквы. Я пишу и не жду никогда ответа.”