Извини за беспорядок.

⠀

«Тоша,

⠀

Я буду благодарен тебе ещё века, насколько моя душа, лишенная тела, сможет быть тебе преданной. За каждую минуту, согревая твои холодные пальцы, слыша, как тихо ты дышишь на моей груди — благодарен. Ты, наверное, никогда меня не простишь, и я согласен с тем, что заслужил, но предоставься мне только шанс искупить вину, знай, я бы сделал всё. Всё, чтобы меня не затянуло в эту бездну, всё, чтобы сохранить твоё сердце.

⠀

Прости, что оставляю тебя с этим. Это в последний раз, когда я позволяю себе делать тебе больно. Цветы полил, извини за беспорядок.

⠀

Арсений»

⠀

Антон долго ворочает ключ в скважине, не находя дрожащей рукой нужного положения. Ему приходится остановиться, выдохнуть, прикрыв глаза и только после толкнуть дверь от себя, переступая порог квартиры. Холодной, чересчур даже для Шастуна, привыкшего к низким температурам и вечно открытым на проветривание окнам. Сквозняк сам захлопывает дверь за его спиной, заставляя вздрогнуть, со шлепком опуская сумку на пол. Он быстро чувствует доходящий до коридора тошнотворный запах чего-то сладкого. Невольно морща нос, Антон с трудом разгибает задубевшие пальцы, пытаясь побороть внутреннюю жажду прямо сейчас выйти из квартиры. Просто уйти, не оглядываясь и не допуская к сознанию не единой мысли, что станет побуждать вернуться, забыть даже то, что произойти не успело, но к подсознанию всё равно подбирается. Внутри зудит, ноет, Шастун не может сделать и шага, неосознанно начиная дышать всё чаще и тяжелее. У корня языка мельтешит ком вместе с таким привычным «Арс», что Антон произносит всякий раз, оказываясь дома, но сегодня от чего-то делает исключение. Тихо. Непривычно тихо.

***

— Тоша… — вяло лепечут бледные, сухие губы, вырывая Шастуна, бродящего где-то у периферии собственного сознания, из долгого молчания. — А? — отзывается он, возобновляя механические движения пальцев в копне поредевших каштановых локонов. Антону нужно несколько мгновений, чтобы окончательно вернуться в реальность, что с каждой секундой кажется ему всё более несносной, но такой родной рядом с теплом Попова, что оставаться здесь желанно и до жути больно одновременно. Но он отчаянно предпочитает держаться за неё, ведь знает, что ответственен и знает, что необходим. Хотя бы Арсению, что клубочком сворачивается около молодого человека, дрожа от сцепляющих мышцы судорог. — Ты же не уйдёшь, да? — мужчина шепчет, слепо ища пальцы Шастуна и поднося их ко рту. Антон может почувствовать подушечками раны на губах Попова, но позволяет ему целовать свою кожу, когда его сознание, явно, становится мутнее, а единственным шансом не уйти в это с головой было держаться за Шастуна что есть мочи. — Не уйду, Арс. Главное ты никуда не уходи. Антон невероятно устал. Это слышится в его голосе, лишенном жизненной энергии, видно в глазах, что накрываются свинцовым веками, не желая больше видеть окружающие их четыре серые стены. И он не знает, может ли что-то обещать Арсению, но отдается слепому чувству, что сможет выдержать, ведь понимает, как эти слова ему необходимы. Каждый рисующиеся сценарий о возможном конце заставляет Шастуна царапать грудную клетку ногтями. Мысли сами лезут в черепную коробку, как нарочно, попадая в такой момент уязвимости, но у него не осталось ни слез, ни сил на бессмысленные истерики или попытки пробить эту бетонную стену дряблым кулаком. С каждым днём это всё больше походит на борьбу за жизнь, очевидно обреченную на провал. Антон ныряет вслед за Арсением в это болото, всё глубже, уже не имея возможности вытащить Попова, который по-прежнему отчаянно держится за него, но пальцы цепляют кисть, следуют ниже и вот-вот выскользнут, когда мужчина раствориться в этой вязкой пучине окончательно. Вены под белой кожей выжжены, ломки всё чаще и всё нетерпимее, страшнее, он не слышит, даже когда Антон больно сжимает костлявые плечи и трясет Арсения изо всех сил, пытаясь привести его в чувства. Спустя пару дней он обязательно придёт в себя, будет просить у Шастуна прощения, ползая на коленях, и лицезреть это нисколечко не приближающе к прощению. Это жалко, тошно и Антон наотмашь говорит «все в порядке», не в силах заводить лекций от вреде всего того, чем Арсений себя пичкает. Он обречен и потерян. И пусть время от времени за Шастуна говорит искренность его чувств и глубина любви к Арсению, на трезвую голову он понимает, что его не спасти. Окончательно он осознал это затаскивая тело мужчины, уже более походящее на обтянутый кожей скелет, в ванную. Воротник его затасканной кофты на застежке был запачкан рвотой, уголки губ в язвах, не дающих закрыть рот, поэтому чаще всего Попов был с нелепо отвисающей челюстью и практически не закрывающимися глазами. Бегающие зрачки всё ещё были видимыми и это делало всю не без того омерзительную картину только хуже, но Шастун не испытывал отвращения и не смел отворачиваться. Он исправен. Антон снова моет его тело, ночами бдит, чтобы Арсению не стало хуже. Он рядом с ним настолько, что переживает каждую минуту мучений Попова вместе с ним, хоть и не позволяет поддаваться чувствам. Никаких слез. Криков. Немое сожаление да и только. Антон просто устал.

***

Возвращаясь домой после всего нескольких дней на дистанции Шастун не мог сказать, что это пошло ему на пользу. Пусть это и не был запланированный отпуск вдали от дома, а всего лишь деловая поездка, в которую он просто не мог взять с собой Арсения, Антон поспешил предположить, что за эти дни сможет выдохнуть. «Примерить», какого это — жить спокойно, но он быстро столкнулся с ощущением родителя, покинувшего своего ребёнка, гнетущее и тревожное, не дающее выдохнуть с легкостью. И пусть сердце Шастуна явно не было материнским, что-то его мучило. Он вообще когда-то переставал это чувствовать? Собрав всю ту мизерную волю в кулак, он делает шаг, заглядывая по пути в их спальню, но идёт дальше. Практически на запах, что уже засел в носу и неприятно давит на переносицу, приводя Антона в кухню. И это та секунда, что оказывается в жизни Шастуна точкой невозврата. Он пятится, путаясь в собственных конечностях, ищет, за что зацепиться и кажется, что теряет возможность говорить. Его тело осунувшееся, повисшее на тугой веревке, что держится на крючке под потолком: словно кукла, набитая ватой и чем-то гниющим, с опущенным вниз лицом. Обездвиженный, пока Антон, словно в бреду, не подходит, рывком касаясь уже ледяных конечностей. Даже уже неживое тело не становится для него толчком, чтобы осознать — Арсений мёртв. Шастуну кажется, что он просто не выдержит этой мысли, от того психика отчаянно отгораживает его от этого, побуждая на глупые попытки нащупать пульс. — Арс, ну нет… Нет, нет, ты же, ты же не мог так, — срывающиеся на всхлипы голос дрожит, время от времени проседая, когда пальцы Антона впиваются в штанины брюк Попова, отчаянно тряся. Весь гнев и боль, засевшая в груди, в том числе пропитанная необъятной ненавистью к Арсению вырывается из него рывками, дрожью и криком. Жаждой утянуть назад то, что уже ушло, с чем ему не дали шанс проститься, чем ему не дали шанс насытиться. Шастун тянется, пытаясь снять мужчину с петли, правда руки не слушают, а замыленные слезами глаза не дают сориентироваться в пространстве. Но после нескольких отчаянных попыток, попутно разрывая на теле Арсения рубашку случайными рывками, Антон даёт ему на себя навалиться, без капли отвращения оседая с телом Попова на пол. Он всё ещё не в силах подпустить это близко к своему сознанию. Будто происходящее смазано, отдаленно, слышится белым шумом, не похоже на реальность. Слишком тяжело и всепоглощающе, чтобы быть правдой, даже когда Антон тянет Арсения на себя, бродя ладонями по его белому лицу. Мертвому белому лицу, такой же шее и всему остальному, будто пытаясь ухватиться хотя бы за что-то. Пытаясь не отпустить, не дать уйти. — Ну почему, Арс, зачем… — со свитом ловя ртом воздух, покачиваясь со сторону в сторону от того, что боль просто не умещается в его теле, Шастун сгибается, прижимаясь лбом ко лбу Арсения. Пальцы до сих пор держат его скулы, когда Антон воет и скулит, не справляясь с объемом этого черного и гнетущего чувства, раздирающего его грудную клетку. «Прости, что оставляю тебя с этим. Это в последний раз, когда я позволяю себе делать тебе больно».