***
28 октября 2024 г., 12:41
Лучи закатного солнца уже давно спрятались за зубчатыми башнями замка, утопая в густом багровом полумраке, когда молодой маг Спеллдон с сердцем, полным томления и предвкушения, подошёл к массивным дверям.
Слухи о балах юного графа Кирана Валентина настигли его сразу. Небольшой городок Брад встретил рассказами о вечеринках, где никто не был собой и каждый скрывался за маской, что в страстных порывах срывалась в конце ночи. Бал всегда начинался одинаково. Шумные разговоры, мерцающий свет свечей, резной хрусталь бокалов и цветы, осыпающие гостей. Но постепенно атмосфера сгущалась. Слова становились тише, смех — деликатней, а взгляды наполнялись одержимостью.
Небогатый, но гордый род Колдренелло совершенно точно не одобрил бы нахождение сородича здесь. Спеллдон, одарённый силой, но лишённый наставничества и поддержки, с раннего возраста вынужден самостоятельно подчинять магию. Блуждая по древним библиотеками погружаясь в мир жестоких ритуалов, он выковал из себя мага. Скука и молодая бурлящая кровь впервые привела его к графу два месяца назад. В обществе упырей, которое он поначалу считал диким и жалким, он находил себя теперь каждую субботу.
Спеллдон неожиданно для самого себя стал частью этого организма, чья жизнь имела смысл только при наличии юного графа в ней.
Сам граф обращение по титулу не любил и пресекал, слегка морщив аккуратный нос, чем умилял публику. Каждый бал был театральным представлением, где Валентин выступал режиссёром и главным актёром. Киран почти не участвовал в разговорах, но достаточно было одного его слова, чтобы весь организм замер, жаждая одобрения, жаждая коснуться хотя бы тени его внимания. Спеллдон чувствовал это особенно остро. Никогда раньше он не видел такой силы — спокойной, сдержанной, но обволакивающей его, как сладкий яд, проникающий под кожу.
Сегодняшний вечер не отличался от предыдущих. Юный граф наслаждался компанией статной вампирши, что робко позволяла себе ластиться к стройному и желанному телу хозяина замка. На её шее красовались две не скрытые аккуратные точки, отличавшие даму от других присутствующих в зале. Спеллдон ревновал и успокаивал себя одновременно. Он знал, что это значит. Уже в конце вечера добрый хозяин разрешит гостям переждать ночь, а затем с улыбкой выпроводит всех в новый день. И только один из них будет гордо демонстрировать след страсти. В том, что страсть была Спеллдон уверялся каждую субботу, когда занимал ближайшую к Валентину комнату и слушал шелест женского платья и тонкий смех, — реже стук мужских туфель и низкий бас, — тихий стоны и не смыкал глаз. Затем, когда удовольствие настигало обоих, слышались щелчок замка и тихие шаги, направляющиеся к лестнице. Валентин не возвращался в комнату до рассвета. Однако след его внимания был для остальных сигналом: упырь вылюблен и дольше, чем на пару вечеров более не задержится.
Пытаясь унять бурю, Спеллдон прикрыл глаза.
— Юный Колдренелло, — раздался рядом голос.
Маг вздрогнул и обернулся. Казалось, что весь шум зала вдруг стих, а весь мир сосредоточился на одной фигуре, на буйных красных глазах.
— Киран, — он кивнул, — Простите, не заметил вас.
— Вовсе не нужно извиняться, — граф чуть склонил голову. — Вы выглядите… погружённым в свои мысли. Часто бываете у нас, но тем не менее всегда держитесь немного в стороне, — тон его был ровным и приветливым, но в глазах плескался интерес.
Внимания Валентина маг жаждал и боялся одновременно, потому почувствовал, как тело обволакивает премерзкий холодок.
— Возможно, — произнес Спеллдон, — всё это — не совсем мой круг. Я восхищаюсь вами и вашими гостями, но порой нахожу себя… лишним.
От осознания сказанного маг готов был сбежать от пристальных, не разрывающих контакта, глаз. Однако граф на наглость внимания не обратил.
— И что же заставляет вас возвращаться?
— Что-то неведомое. Ощущение, будто в этом месте я нахожу то, что давно потерял, — он сделал паузу. — Быть может это звучит странно.
— Совсем нет, — мягко ответил Киран. — Я понимаю. Одиночество — оно порой сковывает сильнее любых пут. Мы все ищем свободу… или кого-то с кем её можно разделить.
Узкая ладонь графа уверенно заскользила по крепкому плечу Спеллдона. Сердце пропустило удар, в голове медленно густился туман. Слова, которые он никогда не осмелился бы произнести вслух, полились сами.
— Киран, — прошептал он, не уверенный, что сможет вспомнить своё имя. — Вы — это всё, что меня здесь держит. Как бы я ни пытался… чем больше времени провожу рядом с вами, чем чаще вижу вас, тем меньше понимаю, зачем пришёл изначально.
В ответ граф удовлетворённо улыбнулся и ласково провёл ладонью по кудрявым волосам мага.
— Милый, — прозвище тепло откликнулось в сердце, — поднимайся в свою комнату, и дождись меня.
И прежде чем Спеллдон успел ответить, Киран уже растворился в толпе.
***
Этой ночью Спеллдон не сознавал себя личностью, он утопал в сладких стонах, ласковых руках на шее, плечах, талии и ниже… Не было в его жизни более желаний, кроме как ощущать нежные губы абсолютно везде, дарить и принимать долгожданную ласку. В голове была одна мысль. Мольба. Только бы утро никогда не наступило. Он не мог представить свои руки, не сжимающие узкую талию, губы, не ласкающие возбуждённую плоть и разум, в котором нет места Валентину. Вампир был сладким ядом, проникающим прямо в сердце и без которого он теперь умрёт. Наконец оторвавшись друг от друга, маг и вампир приходили в себя. Спеллдон думал, что в жизни не сможет выпустить Валентина из объятий, но тело словно против его воли проваливалось в сон. Спустя некоторое время Киран, касаясь губами алеющего уха, произнес: — Такой отзывчивый юный маг. А сколько энергии… Месяц от вас всех могу отдыхать. — он легко провёл кончиками пальцев по вмиг напрягшейся крепкой груди. — Ты хорошо постарался, спасибо. Спи спокойно, — и крепко поцеловал в губы. Спеллдон с неудовольствием ощутил, что проваливается в пустоту. Что-то внутри него взбунтовалось. Словно «Я», давно уступившее место «Он», «Ему», «для Него», продиралось сквозь туман в голове и заставляло открыть глаза. Валентина рядом уже не было, но маг всё ещё ведомый больше чувством, чем разумом, уже направлялся к лестнице на третий этаж. В комнату, о которой знал только он и один вампир, что, очевидно, не любил спать в объятьях любовников. Неслышно как только мог Спеллдон поднялся по лестнице и подошёл к единственной приоткрытой двери. Комната была пуста, за исключением картины на стене, кресла и самого Валентина. Он не видел его лица, но желанная, красивая фигура была напряжена; тело, что десятью минутами ранее плавилось под его, Спеллдона, руками, сейчас могло соревноваться в неподвижности со статуей. Он также не видел картины из-за темноты, но наверняка она была прекрасной, если заставила вампира покинуть их постель. Коря себя неуместное «их», Колдренелло наблюдал, как Валентин, наконец-то, оттаял и элегантно упал на кресло. Впрочем, снова замерев. Маг не хотел более стоять в стороне, поэтому, стараясь не создавать шума, прошёл в чужое одиночество. Киран спал и не мог видеть, как Спеллдон отшатнулся от портрета — а это был именно он — и принялся рассеянно оглядываться по сторонам. Вампир не смог бы его упрекнуть, потому что впервые увидев изображение на редкость уродливого пожилого мужчины, отреагировал так же. Лицо этого старика было отвратительным: кожа на нем походила на высохшую пергаментную бумагу, испещрённую глубокими морщинами, как трещинами на грязной глине. Его нос торчал, словно кривой крюк, с жирными пористыми ноздрями. Тонкие, обветренные губы обнажали ряд жёлтых, щербатых зубов; щёки ввалились, напоминая тени давно умершей плоти, а подбородок был похож на корявый обломок камня, торчащий под челюстью, обвисшей как пустой мешок. Спеллдон с минуту разглядывал черты уродца, пока не наткнулся на деталь, которая чуть не лишила его сознания. Густые, засаленные брови нависали над глубоко посаженными глазами — придавая им злобное выражение, — но под этими бровями скрывался огонь, бойкий и живой, точно мрачные огоньки, горящие в пустоте заброшенного дома. В голове стало так пусто и ясно, словно он вынырнул из глубокого беспокойного сна, словно выпил отрезвляющего зелья после нескольких лет продолжительного пьянства. Околдовал. Вампир его околдовал. Не только его, но и всех упырей в доме. Но прежде всего, его. Мага достойнейшего рода. А он повёлся на смазливую мордашку и потерял бдительность. Дурак. Кондрелло подошёл к креслу с явным намерением вытряхнуть из него Валентина, а из Валентина всю дурь за это унижение, за отнятую на два месяца жизнь. Однако не смог. Только надеялся, что не из-за беззащитного вида спящего вампира, а из-за желания выспаться спокойным сном, впервые за восемь недель не увидев в нём ничего.***
Вернувшись домой, Спеллдон с ужасом обнаружил разбросанные фолианты, сбитое постельное белье и плотный слой пыли везде, кроме обеденного стола. Злиться не было времени, стёртое «Я» возвращалось вместе с насмешкой и укором. Маг смог подавить мерзкий голосок внутри себя, и остался в т и ш и н е. Валентин действительно был наркотиком, ядом, которым умело травил столько времени так, что теперь в сердце осталась только пустота. Спеллдон стоял в центре своей комнатушки и не знал, о чём думать, что делать, когда мысли больше не занимал его Бог.***
Как и в самый первый день, теперь Спеллдон проникся глубоким чувством жалости ко всем упырям в зале. Они жаждали внимания своего бога и чем больше получали его, тем меньше оставалось в них личности. Себя Колдренелло не жалел, но и больше не костерил. Валентин был великолепен. Он не принадлежал никому и одновременно дарил всем по капле себя. Его присутствие заполняло замок, как туман, проскальзывало в мысли, обволакивало, пронзая всех невидимыми нитями. Спеллдон наблюдал, как искусно плетёт Киран паутину и восторгался. Без всякого тумана в мыслях и одержимости, но с пониманием, что ему самому до такого мастерства ещё далеко. Магу даже не пришлось изображать влюбленное выражение, восхищение само не хотело сходить с лица. Киран, постоянно теперь на него поглядывающий, явно наслаждался вниманием, растворялся в его и общей любви, преданности и обожании. И, очевидно, не почувствовал изменений. Это было на руку. Спеллдон не удивился, когда Валентин под конец вечера вновь попросил его дождаться. Только от чего-то льнул теперь совсем бессовестно и улыбался в предвкушении. А Колдренелло так же доверительно заглядывал в глаза, прижимал к себе тонкое тело и думал, как телепортировать всех ревнующий подальше из замка. Маг он или где? Ночью он отдавался, дарил ласку со всей хвалёной отзывчивостью. Ни на секунду не дал усомниться вампиру в его чувствах. За эту неделю он успел соскучиться по светлой коже, тихим, но искренним стонам и чувству собственной нужности. Валентин вновь заполнял собой пустоту в сердце. Теперь без гипноза и кукловодства. — Знаешь, милый, я хотел отменить сегодняшнюю встречу, которую вы почему-то окрестили балом, — рассказывал Валентин, лёжа на груди Спеллдона и сыто улыбаясь. «Вы» неприятно кольнуло. Валентин всё ещё воспринимает его как часть собственного культа, как одного из массы. — Но всю неделю не мог забыть твоего вкуса. Даже не укусил, думал, что получу передозировку. Надеюсь, ты не в обиде. Валентин явно считал, что говорил с кем-то бессознательным и потому позволял себе откровенничать. В свою очередь, маг в обиде не был и весь вечер стойко игнорировал насмешливые взгляды. Конечно, провёл ночь в постели графа и не получил метку. Хотя на само деле, именно её отсутствие давало шанс остаться подле Кирана дольше. — Люблю то, как ты меня любишь, — он поднялся, как бы седлая Спеллдона, — столько чувств и энергии, даже больше, чем в прошлый раз. Это потому что ты хороший маг или я? — он игриво улыбнулся, огораживания пальцами сначала оливкового цвета кожу и подбираясь к вискам. — Сейчас и узнаем. — Спеллдон в секунду схватил тонкие запястья и перевернул Киран лицом в подушку, задом — к верху. Вампир под ним извивался, кряхтел, пытался задеть удлиняющимися когтями и обнажал острые клыки. Тщетно. — А теперь рассказывай: как ты всем травил мозги и что это за стремный мужик на третьем этаже? Валентин прекратил извиваться, услышав вопрос, и замер. Лежа лицом вниз, он словно впитывал в себя это требование Спеллдона, чувствовал его непреклонность и тяжёлую решимость. Через несколько мгновений он хрипло рассмеялся, и этот смех отозвался гулким эхом в мрачной комнате, отражённой в полумраке стенами его собственного внутреннего ада. — Портрет. Вот почему гипноз больше не работает. — он стал задумчивым, — Стрёмный значит, да? Хорошо, если отпустишь меня, то я расскажу тебе всё. — И почему я должен тебе верить? — Потому что я больше не могу тебе врать, — и после паузы продолжил, — и потому, что сегодня ты заполнил меня своим доверием до краёв. Спеллдон медленно ослабил хватку, но напряжение между ними не исчезло. Он отпустил руки Валентина, наблюдая, как вампир сел и поправил волосы, словно возвращаясь к себе, к своей уверенности. Однако теперь в его взгляде была тень — напоминание о разговоре, который Валентин больше не мог отложить. Через пару минут они уже стояли напротив картины. Она была так же отвратительна, как и в прошлый раз, но теперь Спеллдон чувствовал связь с ней. Словно это старик был ему знаком. Маг уцепился за свою догадку, но предоставил слово Кирану. — Этот портрет… — начал он, наконец. — Это не просто картина, Спеллдон. Это зеркало того, кем я являюсь, и тьмы, которой пропитался. Его создала та, чьё доверие я предал первым. Годы, что я проводил, выпивая её чувства, оборачивая каждое слово в ложь и коварство… они запечатаны в этом портрете. Тон Валентина был ровным, но Спеллдон видел, насколько тяжело ему даётся это откровение. — Она любила меня и без гипноза, но я испугался. Испугался, когда в наш дом пришёл оборотень, к которому она стала проявлять интерес. К счастью для неё, Дракулаура сильная ведьма, с сильной волей и хорошими друзьями, — он хмыкнул. — Ула закляла это портрет. Валентин невесомо провёл пальцами вдоль рамы портрета и остановился, указывая на надпись, что Спеллдон не разглядел в темноте. «Кто увидит тебя таким, как есть, Сломает цепи, сорвёт твою месть. Истина в тебе откроет путь — Чарами не сможешь его замкнуть.» — Ты спал с гостями против их воли, пользовался из беспомощностью, — маг не знал, зачем говорит очевидные вещи. Может, хотел увидеть раскаяние. — Я не спал с ними, — сказал Валентин так, словно это было единственным, что имело значение. — И никогда не заходил дальше поцелуев. — До одного момента. Почему? — первое потрясение отошло на второй план. Спеллдон вглядывался в портрет без прежнего отвращения, но наоборот с какой-то нежностью узнавая любимые черты. — Я создаю только иллюзию чувств. Все эти годы я питался чужими эмоциями, Спеллдон, но сам был пуст. Любовь, привязанность, даже простое восхищение — я всегда знал, что эти эмоции мне не принадлежат. Но ты сидел там и источал такую искренность, что я боялся потерять контроль. Впрочем, я его и вправду потерял. Валентин остановил взгляд на свежем следе их страсти на шее мага. Спелдону казалось, что он видит перед собой не привычного Валентина — уверенного, соблазнительного и, казалось бы, всесильного, — а кого-то совершенно нового, кого-то, кто давно прятался за фасадом уверенности и власти — Моя очередь, — глаза вампира наполнились неподдельным интересом. — Зачем пришёл, если не собирался мстить? — Я хотел тебя. Без тумана и прочей чуши в голове. Помнить каждый момент, проведённый с тобой. Киран, ты представить себе не можешь, какую пустоту и одиночество я ощутил, когда вернулся тем утром от тебя. — Но почему? Разве ты не чувствовал себя преданным? — Одиночество порой сковывает сильнее любых пут. Мы все ищем свободу… или кого-то с кем её можно разделить. Помнишь? — Да, Колдренелло, я помню, как манипулировал тобой перед тем как затащить в постель. — Валентин искренне не понимал или не хотел понимать то, что пытался сказать ему маг. — Киран, дай нам шанс. Дай себе шанс разделить своё одиночество с тем, кто этого желает. Доверься мне, пожалуйста. Валентин всматривался в глаза напротив и надеялся найти в них ложь, притворство, страх. Хоть что-нибудь, что могло подтвердить его опасения. Однако видел в них только свет и решимость. Прильнув к губам мага, он почувствовал, как мягкая, сладкая и чистая энергия обволакивает, наполняет его тело. Любовь, которую он может принять, потому что она добровольна. Когда они разомкнули объятия, Валентин снова посмотрел на проклятый портрет, и его глаза больше не отражали страха.
