У кого нет сердца, у кого нет солнца

Типичный облезший подъезд, тусклый свет, запах курева, крошка стекла под ногами. Словно кадр из намеренно грязного арт-хауса. Какаши позвонил в дверь, остаётся ждать и дышать воздухом, что на вкус как лёгкие скрипучей старухи, которая не расстаётся ни с трубкой, ни с бокалом. Какаши по привычке рассматривает царапины и сколы, редеющие от пола вверх. Не впервые здесь. Раньше каждый раз обещал себе, что последний, и стискивал челюсти, повторяя мысленно, что ему нужно это, а потом обойдётся и без. Как-нибудь, хотя как именно - никогда не было никаких идей. Всё надеялся, что откуда-то возьмутся силы, прорвёт внутри источник и наполнит чистым и светлым. Нет. Привык, смирился, и совесть затихла, не визжит больше в голове девичьим голосом, не смотрит большими чистыми глазами, просто подтачивает внутри. Медленно, по капле, как вода, что победит камень. Но Какаши не камень. Сдаст назад раньше, растворится, как глина. Дверь наконец открывается, в просвете недоверчиво светится чернотой глаз. Недолго. С первым блеском узнавания отпускает дверь со вздохом и отходит. В квартире чисто, аккуратный недешёвый ремонт на контрасте с подъездом, с районом, со всем городом, с самим Какаши и криво усмехающимся владельцем квартиры. - Что, опять приспичило? - мужчина с длинными колючими чёрными волосами, такими же глазами, на которое уже начали наползать морщины, с аурой опасности. Мадара вперивает в Какаши острие взгляда. Не больно, не страшно, Какаши привык уже, в конце концов, за чем-то, что так знакомо колет из чёрных глаз, он и приходит. Кивает, разувается, сбрасывает куртку почти по-хозяйски. Мадара оставляет окурок в пепельнице и приглашает внутрь наигранно задорным жестом. Какаши проходит вперёд. На спину опускается хлёсткий удар, задевает связанные руки. Второй приходится на ягодицы и прижатые к ним пятки. Какаши мычит в кляп, подрагивает, из уголков губ тянутся нитки слюны. Кожу печёт. Какаши чувствует воздух как кислоту, и с каждым ударом это чувство лишь усиливается, пока наконец первая горячая капля не скатывается в ладонь. Сегодня Мадара прямо расстарался. Как будто понял, что Какаши нужно. Хотя скорее, просто собственные чувства спускает. Мадара ставит ногу Какаши на бедро, давит весом, что, кажется, вот-вот хрустнет кость. Он грубо тянет за поводок на ошейнике, воздуха становится меньше, а оскал на лице Мадары (Какаши не может видеть из-за повязки на глазах, но абсолютно уверен) яростнее. Какаши нужно так. За тем он и ходит сюда вот уж четвёртый месяц, за чувством, когда забыл, кто ты есть, забыл о проблемах и душевных терзаниях, когда ты - натянутый нерв, что ластится и к плети, и к ласковому поглаживанию, когда с замиранием ждёшь новых порций боли и унижения, когда сам - давно уже изношенная истончившаяся струна - натягиваешься под чужим давлением, звенишь на грани разрыва. Это то, что нужно. И именно руками этого человека, в котором нет ничего от желанного солнца. Только тень, лёгкий всполох в глубине глаз, давно подёрнутых усталостью прожитых лет. А может, и не было его никогда, но Какаши достаточно и веры, что был. Это самое близкое к тому, что на самом деле нужно и что он уже никогда не получит. Мадара усмехается, отпускает шлейку и пинает под дых так, что слюна становится кислой на вкус. Какаши не удерживается, заваливается на бок с болезненным хрустом суставов. Мадара упирается стопой в бердо, кожу покалывает в предвкушении нового хлёсткого удара. Сегодняшние следы уж точно будет не просто ни скрыть, ни объяснить. Ну и плевать, гори оно всё. Это не его проблемы. Не Какаши варианта здесь и сейчас. Только обжигающие резкие удары грубой выделанной кожи. Только подчинение. Только унижение. Мадара не давал ему разрешения жалеть себя. Какаши и сам себе его не давал. Новая волна. Мадара не делает перерывов. Он определённо зол на что-то. Проскользнула мысль, что неплохо было бы остановить для приличия, но так вышло, что за четыре месяца они так и не договорились ни о слове, ни о жесте. Такой вот непрофессиональный БДСМ, основанный на злости и ненависти. Со стороны Какаши ещё и на ощущении потери и потерянности. Ни хрена не помогает. Разве что в процессе мозги плавятся, мысли путаются и не мешают, а после сознание будто пересобранное, отпускает на какое-то время. Ненадолго, в его жизни слишком много триггеров. - Что развалился? Ждёшь, что тебе сделают приятное, а самому и делать ничего не придётся, а? - Мадара ткнул рукояткой плети под рёбра, повёл неровно вверх до шеи, уткнул под подбородком, заставляя Какаши поднять лицо. Струнка слюны, успевшая стечь густой лужицей на пол, потянулась следом, истончилась. Какаши вздрогнул. Он - сплошной нерв, человек без кожи. Слишком чувствительный, чтобы не отзываться глубинным трепетом на любое прикосновение. И Мадара будто сжалился, проводит мягко ладонью по спине, только прикосновение его ощущается как прикосновение к обнаженному мясу. Всхлип глушится кляпом. Дрожь расходится по телу мурашками. Мадара же принимает это за трепет нетерпения. Хотя тут он прав. Какаши не терпится получить разрядку. Или хоть что-то получить, снова украсить постепенно выпрямляющуюся кривую ощущений нервным острым пиком. Хлёстко звучит удар кожи о кожу. До звона в ушах. Пальцы поджимаются, дёргается член, почти недовольный вкусами хозяина. И снова поглаживания, шире и увереннее. Мадара тянет за ноги, будто куклу. Колени, плечи и подбородок болезненно упираются в пол. Какаши - раскрытая низкопробная книга. Ничуть не смущает. Мадара и так уже понимает, какой он, но молчит. Ещё один балл в его пользу. И сразу же один в минус, потому что Какаши уже устал ждать хоть чего-то. Эта игра с кнутом и кнутом слишком затянулась в промежутке выбора между. Какаши скулит сквозь кляп и сразу же получает мягкий шлепок в ответ. Он уверен, Мадара усмехается. Ему нравится тянуть и выжидать, пока добыча сама в пасть не полезет от нетерпения. И Какаши готов бы уже. Что сложного в том, чтобы изогнуться по-блядски, прижаться щекой к полу, демонстрируя насколько возможно готовность и покорность? Ничего. Только коленки разъезжаются и спина едва держит. Мадара жжёт ладонями бёдра контрастом температур, наклоняется, чтобы оставить укус между алеющих отметин на спине. Какаши жмётся к теплу чужого тела, но руки держат на месте, будто Мадара проверить хочет, на что же Какаши пойдёт. Или сам себя сдерживает, чтобы разогнать желание по крови, смешать с яростью, дать настояться и вдолбить Какаши в пол, чтобы всю дурь вытрахать. Всё отчаяние и все страхи, которые плесенью покрывают внутренности. Слюна стекает по щеке. У неё металлический привкус адреналина. У дыхания привкус загнанности. Мадара замер, лишь мягко поглаживая кожу, выдыхая воздух с почти рычанием. Какаши бесит эта медлительность. Онемевшие эмоции обычной жизни из-за границ этих стен потихоньку отмирают в эти моменты, покалывают и скалят зубы. Лучше уж Мадара, к которому приходится прислушиваться, чтобы быть готовым. Какой к чёрту свет? Какаши и не видел его никогда в Мадаре. Эти встречи лишь позволяют вытеснить гнёт сожалений и отчаяния. А тот факт, что это Мадара - удобный предлог для сознания списать всё на что-то более возвышенное. Поиск солнца. Глупости всё. Оно зашло за горизонт для Какаши, а ночь ожидается длинная. Поглаживания перемещаются к ягодицам. Один из пальцев, как бы невзначай, проходится по расщелине, по сморщенным мышцам, как бы намекает, что пора бы и подрасслабиться. И Какаши расслабляется, пропускает в себя пару пальцев, на которые Мадара опять будто нарочно пожалел смазки. Какаши больше ощущает, как воздух вибрирует в голосовых связках, чем слышит. Мышцы бесконтрольно мелко сокращаются. Хочется отодвинуться от ощущений с привкусом боли и прильнуть ближе, почувствовать больше, насадиться, пока зуд в груди не притупится до едва различимых значений, раствориться в чужих руках, в чужом контроле над собственным телом, над собственными органами чувств, над собственными мыслями и мычать, пуская слюну, как кукла, без чёткого осознания происходящего. Мадара становится грубее, растягивает бессистемно. Хотя Какаши уже так плевать на потерю остатков комфорта. Пустота и резкий толчок обрывает натягивающуюся струну концентрации на растяжке. Голова пустеет, как по щелчку, окончательно. Нет воспоминаний, нет чувств, только механика. Трение на грани разрывов и крови. То, что должно. То, что нужно. Какаши растворяется в беспорядочности движений, сбитом дыхании, напряжении мышц, и течёт, как последняя сука. Это то, чего Какаши и хотел. Уткнуться щекой в грязный пол, разодрать горло глухими стонами, прогибаться под взглядом-помесью страсти и ярости. Стать бездумным бездушным животным и так и потонуть и омуте бессознательности, захлебнуться в жадности плоти. Сколько ещё раз нужно отдать себя, чтобы грехом похоти покрыть то, что действительно гложет. Какаши не знает ответа. Мадаре не важен вопрос. Так и нужно. Так и должно. Какаши тоже больше не важно ничего. Хотя бы на короткое время. Какаши, как и всегда, тихонько натягивает на плохо гнущиеся конечности одежду, пока Мадара отмокает под душем. У порога взгляд опускается на вскрытую пачку сигарет. Какаши недолго думая суёт её в карман, выходя из квартиры и захлопывая дверь. Мадара уже всё равно привык, что недосчитывается то пачки, то ещё и зажигалки. Какаши не курит. Почти. Только сигареты Мадары, которые стягивает после встречи. В этот раз одноразовая дешёвая зажигалка на глаза не попалась. Какаши понимает это уже на улице, вдыхая стылый воздух поздней осени. Со вздохом прощупывает карманы, надеясь, что осталась с прошлого раза. Победа. Горючее поблёскивает за кислотно-салатовым пластиком. Какаши закуривает первую, удаляясь от многоэтажки, теряясь среди таких же, что в темноте, едва раздираемой тусклыми фонарями, похожи на нагромождение коробок, раскиданных на заброшенном складе. Какаши идёт между коробок, пока не чувствует, что внутреннее онемение начало отступать. Опускается на ближайшую скамейку с тяжёлым сердцем, закуривает вторую. Эмоции, как скрученный замёрзший клубок, начинают рассыпаться и расслаиваться в отходняке. Стыд, усталость, сожаления, злость, нехватка. Какаши чертовски скучает. Невидящий взгляд упирается в ближайший фонарь, вокруг которого лениво от холода летает какое-то припозднившееся насекомое. Они были втроём, сколько Какаши себя помнит. Как всегда приговаривал Обито: идеальная троица - красавица, зануда и шут. С начальной школы так точно. Какаши и вспомнить не может, почему так вышло. Кажется, какой-то групповой проект, запустивший детский любовный треугольник. И снова припоминая присказки Обито: Обито любил Рин, Рин любила Какаши, а Какаши любил быть напыщенной задницей. Наверное, так оно и было. Завертелось всё, закрутилось. Обито признался Рин, та его отвергла, посмотрела на Какаши, который был всё таким же холодным и как будто находился рядом с ними по принуждению, пошла настраивать собственную личную жизнь вне этого круга общения. Они всё ещё были друзьями, все важные события отмечали втроём. Но Рин строила свою жизнь, Какаши учился, а Обито периодически напивался и жаловался ему на женщин. Какаши оставался всё таким же холодным внешне, но уже и не представлял своей жизни без них обоих. А потом... Господи, какая же нелепица! Какаши всё ещё поверить не может, что всё могло произойти так. Как будто в низкопробном сериале персонажа просто хотели слить побыстрее и не придумали ничего лучше. Никто бы и не поверил. Глупая потасовка в баре, где они отмечали повышение Рин. Они и вмешиваться не собирались, уже накидывали куртки, когда какой-то мудак из ссорившихся споткнулся и спиной полетел на Обито, сбил того с ног. И безумно выносливая биологическая машина, которая способна после бессонной ночи, рабочего дня и тонны выпитого до утра рассказывать клюющему носом Какаши про очередную навсегдашнюю любовь, машина по имени Учиха Обито, встретилась виском с углом столешницы, осела на пол без чувств и больше никогда не появлялась на горизонте. Никогда такое простое слово. И такое жестокое. Непонимание, смех, накатывающий страх, переходящий в ужас, милиция, скорая, чужие извинения и страхи мимо ушей. Показания, опознание, слёзы Рин, ступор и непонимание Какаши. Похороны, тяжёлый взгляд Мадары, какие-то люди вокруг, вся, пусть недолгая, жизнь другого человека сводится к сожалениям, к собственным страхам перед неминуемым, выпивка, у Рин снова красные глаза. Какаши не понимает, что творится внутри, но скучает. Он безумно скучает. Никогда так не скучал, когда была возможность. А сейчас пальцы сами тянутся к номеру в быстром доступе, из груди по горлу взбирается комок и глаза щиплет, пальцы вздрагивают, телефон блокируется и отправляется в карман. Вдох. Выдох. Никогда. Снова выпивка, работа, ужин, выпивка, сон, работа, выпивка, сон и дальше по кругу. Пока внутри зреет и рвётся наружу ком рыданий. Но Какаши не может выпустить. Он и на похоронах не плакал. Не может вспомнить, когда вообще плакал в последний раз в жизни. И не понимает, почему должен, но так хочется. Обито всегда казался слишком взбалмошным, слишком энергичным, но при этом направляющим свои силы в пустое, слишком открытым. Безответственным, забывчивым, вспыльчивым, драматизирующим, бесполезным. Не тем, с кем можно общаться слишком часто. Он вечно стремился заполнять собой всё имеющееся пространство как свет или воздух. И Какаши слишком поздно понял, что ему не хватает ни света, ни воздуха. Он лишился того, к чему насильно приучили, что не ценил и считал обязательным и неизбежным. Жидкость дрогнула в стакане, Рин опустилась рядом за стойку бара, где они так часто бывали раньше втроём. Она уже выглядит лучше, но по лопнувшим в глазах капиллярам видно, что и её это не отпускает. И в голове мелькает: она понимает, она тоже это чувствует, её тоже лишили чего-то важного. И дальше: выпивка, неуклюжий смех на грани, оплата с чаем, чужая квартира с чужой темнотой и чужим запахом, чужие руки, чужие поцелуи, чужие стоны, скрип кровати. Какаши как будто каждым движением кричал о боли и сразу же спрашивал, а должен ли он её чувствовать, нормально ли это, а чувствует ли она. Ему казалось, что она тоже. Так и повелось. Какаши топится в быте, работе и собственных чувствах, пока его съёмная квартира медленно заполняется чужими вещами, приводится в божеский вид женской рукой. И Рин то ли не хочет замечать, то ли правда не замечает, что с Какаши что-то не так. Её всё устраивает. Она добилась своей первой любви. А Какаши нужно ещё пара месяцев, чтобы понять, что он всё-таки один в своей непонятной неестественной боли, задыхается без кислорода и мёрзнет без солнца, что уже не взойдёт. Никогда. Скоро годовщина. Какаши чувствует тошноту, и хоть она отвлекает от приступа ностальгии, продлевает беспамятство. Он заглядывает в пачку. Сиротливая последняя сигарета смотрит на него в ответ. Он достаёт и закуривает, сминая картонку и отправляя в урну рядом, встаёт, направляясь домой. Может, хоть немного свежий воздух по дороге выветрит всё, чем он пропах. Хотя Рин всё равно не задаст вопросов. И Какаши не в чем её винить. Она хочет жить дальше. Но он не понимает. Они как будто живут на стыке разных миров, мыслями каждый в своём, и чудом могут взаимодействовать, жить вместе, касаться друг друга. Но как только Какаши понял, что Рин не заметила заката, он понимает и что все эти действия как будто понарошку. Перед уходом его в щёку целует голограмма, обед появляется сам собой, а вечер проходит под автоматические предзаписанные комментарии к фильму. Или и вовсе без, если Какаши решил, что пора "задержаться". Ему тошно дома, на работе тошно, от обычного похода в кафе или магазин тянет блевать раздражением, пока Рин хлопает в наивном непонимании ресницами и поджимает губы, обижается. Какаши не знает, почему они всё ещё вместе. Окурок отправляется в урну у нужного подъезда. Если Рин дома, то он точно скажет наконец. Прямо сейчас. Какаши на автомате со вздохом просматривает окна. Взгляд ползёт по этажам. Первый, второй, третий... В окне на седьмом горит свет. Она должна была только завтра вернуться от родителей. А может, Какаши перепутал с прошлой поездкой, со следующей, с любой другой. Он толком и не знает, что творится в её жизни, хотя почти каждый вечер они ложатся спать в одну кровать. Какаши выдыхает и всматривается в подъездную дверь. Он поднимется и всё ей скажет. Только вот как объяснить причину? Как вывалить и показать ту пустоту, что осталась внутри после смерти Обито? А нужно ли? Какаши заходит в дом, поднимается на нужный этаж неспешно. Как будто надеется, что Рин за это время ляжет спать. Внутри неприятно тянет от приближения разговора, который рискует перерасти в истерику. Хочется закрыть глаза и открыть их уже после, чтобы кто-то другой, у кого ещё есть силы и какой-никакой внутренний стержень, взял контроль над его телом и сделал всё за него. Входная дверь под тёпло-склизким светом отдаёт кирпичным, перетекающим в цвет сворачивающейся крови. Так невовремя в сознании появляется картинка: бездыханное тело с открытыми в удивлении глазами, чужие руки, обхватывающие бледное лицо, кровь, спускающаяся из-под чёрных волос. Её совсем немного. И собственный спектр неверия, непонимания, непринятия и сколь угодно много прочих не. Какаши открывает дверь своим ключом, входя в квартиру видит, как Рин сидит на небольшой кухоньке, сгорбившись на табуретке, в растянутой майке и домашних шортах, простукивает длинными наращёнными ногтями чашку, листая что-то в телефоне. Она оборачивается на Какаши с выражением облегчения. И Какаши понимает, что, возможно, где-то в недрах его карманов затерялось несколько десятков взволнованных пропущенных. - Прости, задержался. Думал, ты у родителей, - успевает Какаши до того, как Рин разразится смесью облегчения и негодования. - Всё равно мог бы написать или перезвонить хоть раз, - буркнула она в ответ, снова отворачиваясь к телефону и хмуря брови. Это не то, что Какаши собирался сказать. Взгляд скользит по фигуре, по скупой аккуратной обстановке совместно снимаемой квартиры, пытаясь хоть за что-то зацепиться. "О, ты изменила свой выбор чая, а я, к слову, тоже тебе изменяю". "Помнишь, ты говорила, что не любишь этот цвет, как у обоев в прихожей, я, кстати, тоже тебя не люблю". "Если ты подойдёшь ко мне, то можно будет сказать, что мы оба сходили налево". Какой ужас. Какая глупость. Мысли жужжат в голове густым мушиным роем с потешающимися человеческими лицами в ожидании того, что должно уже, наконец, быть сказано. - Я тебе изменяю, - и голоса в голове с глупыми шутками затихают, как будто в ужасе, как будто не верили. Рин пару раз хлопает ресницами, пока через усталость и сонливость пробивается смысл сказанного. Выражение её лица меняется на непонимание, недоверие. Она ждёт, что сейчас Какаши скажет, что пошутил, она готова поверить, но Какаши смотрит загнанно из-под бровей. Она всматривается ему в глаза, и Какаши не выдерживает-таки, упирается в пол глазами, не видит, как на лице Рин смешиваются в едкий коктейль злость и разочарование. - Я соберу завтра вещи, пока ты будешь на работе. - Какаши поворачивается, берётся за ручку, готовится трусливо оставить девушку один на один с предательством. Ему нечего больше добавить. Он сам устал, ему тошно от всего этого. - И с кем хоть? Я её знаю? - звучит в спину горький голос. - Его, - зачем-то поправляет Какаши. Слышит нервный смешок. - Конечно. Знаешь, почему я тебя никогда к родителям не зову? Отец всегда говорил, что ты из этих, на все мои взгляды на тебя. А я тебя защищала. Конечно, с кем же ещё. Какаши толкает дверь и оставляет Рин внутри одну. Ему нечего ей отвечать и незачем. Ядовитые слова не задели. Какаши вообще сомневается, что сейчас его можно как-то задеть словами. Слышала бы она, что говорит Мадара, когда язык развязывается. Какаши идёт по улице, не понимая, куда, и жалеет, что докурил стащенную пачку. Сейчас бы очень помогло собраться с мыслями, выстроить какой-никакой план действий. Но Какаши идёт по улице, отмечая про себя, что в городе ужасно мало круглосуточных и ни одного в этом районе. Наверное, нужно найти какой-то ночлег, написать, что завтра на работе не появится, искать новое жильё. Какаши опускается на ту же скамейку. Холод начал брать своё и ноет повреждённая кожа. А рассвет ещё не скоро.