День, когда Шурик знатно прихуел

Встретиться с Олегом вот так было весьма неожиданно. Во-первых, Олег был мертв. Ну, должен был быть мертв по крайней мере. Шурик помнил, как стоял в его крови и кишках после пяти пулевых ранений. Олег не дышал. Его увезли накрытым простынкой. Воскресенский тут же вспомнил, как они в Сирии все трупы так накрывали, если мирняк. Одеялко, простынка, занавесочка. Такая картинка врезается в память пуще всяких распидорашеных по асфальту детей — побратим все-таки. Когда ад вместе проходите, то становитесь ближе всех на свете. Но глаза Шурика не наебали. Перед ним правда был Олег Волков. Живой, здоровый вроде бы. Ни с кем не спутать: шуркин Волче. Чай пьет. Охуеть. Шурик Олега в нормальной обстановке видел от силы раз пять, когда они пересекались между операциями, заходя в гости друг к другу или выбираясь на природу — тогда они вспоминали, что, вообще-то, люди. Волков жаловался на отношения, а Шурик радовался заслуженному досугу. За такие мирные моменты хотелось уцепиться и защищать пуще всего прочего. Однако было это давно и неправда. А тут Олежа масло по круассану размазывает. Сосредоточенный такой, как обычно. Лицо сложное. Ощущение, что в Питере живет человек тридцать — настолько тесен мир. — Волков, ты? Олег поднимает голову. На лице сперва испуг, потом неверие, — Шурик тоже должен был быть мертвым — а потом и радость. — Мальвин, ты? — Олег встал из-за стола, чтобы обнять друга. Глаза его небывало засияли. Он зашагал навстречу, как самый довольный в мире лабрадор. Смеясь, Шурик раскидывает руки и подбегает к Волкову. Они не обнимались с Венеции, и когда руки Шуры замыкаются на волковской спине, внутри что-то йокает у обоих. На секунду вернулась прежняя жизнь — вернее сказать, ее флер. Жгучий, адреналиновый, эхом раздавшийся в опустевшей голове, прямо как тогда, в молодости. Нет, та жизнь не была лучше или спокойнее, скорее даже наоборот — особенно, с учетом роли Разумовского в ней. А вся жизнь Олега и его окружения крутилась вокруг проблем Разумовского. Иногда эти проблемы становились проблемами самого Олега. И убивали его. Олег пах сладко: терпкий парфюм перебивался запахом фруктового чая и выпечки. — Ты как вообще выжил? — Шурик хлопает друга по плечу, садясь к нему за стол. Глаз с лица не сводит. Думает, что спит. — Мои пятки все еще помнят теплоту твоей крови, а твое перекошенное лицо снится мне в кошмарах наряду с той взлетевшей на воздух пятилетней моджахедкой! — Зашили меня. Хриплю мальца теперь, как видишь, а так окей. Ты как? Думал, Серый тебя взорвал, — Олег вздохнул и отпил чай. — Не, повезло, — Шурик оглядывается по сторонам в поисках официанта, окидывая бежевые интерьеры и улавливая нежный кофейно-ванильный запах. — Но потом пришлось залечь на дно. Так что официально — да, взорвал. — Вот так я в документах про тебя и прочитал… Иначе нашел бы. — Да. Сам бы вышел, но ты ж помер типа… — Эх ты, Мальвина… — А ты все так же Артемон? Олег поперхнулся чаем. Воскресенский упомнил очень старый внутренний прикол, что аж не по себе стало. И много же воды утекло… Не молодеют. — Ну, там, собачья преданность, да? Волков смущенно молчит. Они оба знали, что между ними было некоторое труднопояснимое что-то, но никто не осмелился растрактовать это не как дружбу. А у Волча был Сережа, и вопрос похоронился — почти буквально. Тем более, прям вот любить безумно Шурик Олега никогда не любил — так, прикольно было время провести и общую травму прожить. А Волков… А Волкова все знали, как собственность Разумовского. Их порознь вообще не воспринимал никто и никогда. Они всегда шли непобедимым комплектом, которому любая трудность по плечу. Все знали, что Разумовский — конченная гнида, но Волков его все равно безумно любил. Когда Сережа Олега расстрелял, никто даже не удивился. Впечатлился, но не удивился. Подобное поведение было в духе обоих. Как считали их психами, так и считают, потому и в разборки их шизоидные никто не лез. Шурику больно от утерянной возможности, на самом-то деле. За эти семь лет они могли сделать очень много: и для карьеры, и для своей безопасности, и друг для друга. Воскресенский мечтал однажды с Олегом заработать достаточно, чтобы уехать в Аргентину в собственный большой дом и больше никогда не работать. Это даже не было вопросом отношений, скорее комфортного сожительства, даже если вдруг дальше этого ничего и не выйдет. С другой стороны, Воскресенский знал, что дай ему даже треть того, что давали Разумовскому, и он будет хоть мужем, хоть собакой, хоть лавкой. Зависть всегда в нем присутствовала, он и не скрывал: прям так и говорил, что не туда Олег воюет. Волков был Шурику чертовски дорог. Поэтому его погибель Воскресенский воспринимал крайне болезненно. Благо, сейчас есть шанс контакт наладить. Хотя они давно уже другие люди — выйдет ли? — Чем щас занимаешься? — Олег снова отпивает чай. Шурик вспоминает, как в полевых условиях готовил Волкову его любимый чай с молоком, когда было не достать ни чая, ни молока. Олег всегда очень умилялся этому жесту — не самому большому, но очень важному. Чай с молоком как будто бы оживлял, возвращал в Олеге человека, заземлял и успокаивал. Поэтому Шурику никогда не было сложно достать Олегу то, что так важно для него. — Наемничаю, как обычно. Хотел бросить — не вышло. А ты? — Тоже, но уже не вполне своими силами. Координирую теперь скорее. Стараюсь жить спокойную жизнь. Волков усмехнулся в чашку и продолжил. — Дед я теперь ебучий. Шурик улыбнулся от радости за Олега, потому что понимал, как на самом деле тяжело начать жить спокойную жизнь после многих лет адреналиновой наркомании. Сам Мальвина, например, так и не смог. Не исключено, что это из-за Олега: хотелось побыть сорвиголовой за двоих. Делать самые конченные вещи с мыслями о том, что Олег бы гордился или кайфанул. Делать что-то абсолютно невероятное по меркам работы и рефлекторно оглядываться, как будто Олег рядом и одобрительно-уважительно кивнет. Становиться главой отряда и управлять, как Олег. Учить драться, как Олег учил. — Видел бы ты, какую хуйню я проворачиваю, ебанулся бы, — Шурик наконец-то вылавливает официантку и просит карамельный латте. — Уж верю. — Бля, реально живой, — Воскресенский улыбается во все тридцать два. — Рыжий — псих ебаный. До сих пор не забуду, что там было. Убил бы, если бы увидел, да опередили меня, к сожалению. Урод, нахуй. В собственного… — Шурик кивнул на Олега, не подобрав слова. Ему было слишком противно сказать «мужа», «партнера», «парня» или что угодно еще из этой серии, потому что то, что было у этих двоих, Мальвина за отношения никогда не считал. Волков замолчал себя очередным глотком чая. — А ты че тут? — Шура обвел кофейню глазами, вопросительно мотнув головой. Волков начал было отвечать, зачем пришел, как в дверях появилось пятно фиолетовой шубы. — Волч! — Сережа бросается Олегу в объятия. Олег встает и обнимает мужа так нежно, как снимают в сопливых ромкомах и только. Они не виделись всего день, а Олег так истосковался, будто год прошел. Волков зарывается носом Сереже в шею, придерживая его за талию. От Разумовского, как всегда, пахнет сладким парфюмом и свежевыстиранной одеждой. — Солнце, как ты? — Сережа говорит тихо, чтоб больше никто не услышал, и аккуратно поправляет мужу свитер у горла. Шурик узнал голос, но верить в это не хотел и смотрел на спину Разумовского с исступленным усталым ужасом. Ужасом, с которым он смотрел на печи, когда ездил на экскурсию в Аушвиц. Глаза его были на выкате, а кулак сжался до белых костей. Все-таки не убили Разумовского. Жаль. — Жаным, представь, сижу, жду тебя, а сюда приходит Мальвина, — Олег разворачивает мужа за плечо к Шуре, с чьего лица можно писать карикатуры. — Ты прикалываешься? — Шурина предъява прилетает быстрее сережиного приветствия. Воскресенский знал, что в Волкове нет ни капли гордости, но чтобы настолько — это перебор. Глаза Мальвины осатанели, забегали. Хотелось Разумовскому нож в горло воткнуть: и за ужасные условия работы, и за покушения, и за все то, что он делал с Олегом, причем помимо пяти пуль. В конце концов, именно Шурик успокаивал Олега, когда тот на службе ходил, как в воду опущенный, потому что Сережа то трубки не берет, то ночами шляется, то очередные истерики заводит. Воскресенский тогда Волкову говорил, что не нужна никому такая любовь, а Волков отмахивался и ждал, пока Сережа напишет или позвонит. А Разумовский устраивал истерики за то, что Волков ушел служить, и избегал контакта — Шурик еще с тех пор его не взлюбил. А потом была Венеция, и глаза Воскресенского впились в лицо Сережи так, будто еще минута и будет поножовщина. Вот он, источник половины ПТСР, стоит в шубе без стыда и совести, зато в очках от гуччи. Мерзость, подлость, гадость. Мужья смотрят в ответ с удивлением: они правда рады видеть друга. Шурик встает и подходит вплотную, чтобы цедить хрипящим шепотом, не привлекая внимания шумом и криками. — Олежа, этот уебок расстрелял тебя! — Шурик, фильтруй базар, ты про мужа моего говоришь! — Волков встал между конфликтующими, чтобы закрыть собой Сережу. Воскресенский покраснел от злости и застрясся пуще прежнего. «Мужа»? Он просто поверить не мог в то, что животное, расстрелявшее его друга, вышло за этого друга замуж. А друг, что самое любопытное, на это согласился! Они все больные и не лечатся. — И я рад тебя видеть, Саш. Как дела? — Серег, лучше бы ты сейчас завалил. Олег, пять пуль! Пять пуль, сука, на моих глазах! И это я молчу про все, что у вас по молодости было. И как он гулял, пока ты в армии был, и как он не разговаривал с тобой, пока мы на заданиях еле выживали! Хотя похуй — но пять пуль! Ты как простил это вообще?! Волков смотрел с искренним недоумением. Еще он знал, что Сережа очень себя винит за случившееся, и этот разговор может его добротно стриггерить. — Шур, не в тебя же, в чем дело? — Олег, в тебя! Ты — мой друг, и я не позволю называть тебя мужем какому-то уебку, который спокойно может тебя убить. Ты идиот, адреналиновый наркоша, или все сразу? Он же в любой момент тебя прикончит! — Сережа — мой муж и человек, с которым я прожил всю жизнь. Он прошел терапию и поправился. Не драматизируй. Лучше пообщайтесь нормально, — Олег кладет руки Шурику на плечи, чтобы успокоить. — Ага, я так-то рад тебя видеть. — Сережа смотрит на Шурика оценивающие из-за мужниного плеча. — Все ж-таки коллеги. — Ты и меня убить хотел, и его! — Не я, а моя вторая личность. — Да хоть пятая, хоть десятая, я-то тут причем? А Олег? Воскресенский мог толкнуть очень длинный монолог о том, как же все кругом неправы. Какой Олег идиот, какой Сережа конч, и как он их всех ненавидит. Вот она, черта, которая все время бесила Шурика: Волков всегда выберет Разумовского. Не себя и не собственное благо, а Разумовского. Потому что такова его натура. И сколько бы Шурик ни пытался показать Олегу, что есть еще в жизни хорошее, было это все бесполезно. Шурик мог сколько угодно любить Олега и давать ему все самое лучшее, но Олег за это время даже не попытался Шурика найти, хотя Разумовского из всего дерьма вытащил и женил на себе. Уму не постижимо. — Волков, какая же ты тряпка, это совершенно не вообразимо, — Шурик взял свою куртку с дивана, игнорируя тот факт, что ему принесли латте. — Знаешь, сперва мне было тебя даже жаль, потому что я думал, что Серега тебя мучает. А все, оказывается, куда проще. Ты сам не против, чтоб об тебя вытирали ноги. Не знаю я, что это за фетиши, но удачи вам, — Шурик пошел к выходу. Олег и Сережа переглянулись в недоумении. — Надеюсь, ваш медовый месяц будет в Венеции! — Воскресенский хлопнул дверью. Какое-то время был слышен грозный хруст снега под тяжелыми удаляющимися шагами. — Мда, пиздец, — Сережа садится за стол. — Реально. Странный он какой-то. — Ой, не говори, внатуре псих, — Сережа открыл меню. — О, десертик хочу шоколадный, ты будешь? — Буду, — Волков возвращается к чаю и смотрит на Сережу самыми влюбленными глазами. Шрамы только заныли, как в первый день, но Олег виду не подаст.