Вне времени

      — Доброе утро, — слышит она, когда приоткрывает глаза.       Они лежат лицом друг к другу в крошечной постели, их ноги переплетены. Ее голова уютно устроилась под его подбородком, и Драко, должно быть, почувствовал, как ее ресницы затрепетали у него на шее. Она смотрит на него, вдыхая его неповторимый мускусный аромат, и он нежно целует ее в лоб, — с Рождеством.       На мгновение ей действительно кажется, что это так.       А что, если бы они были вместе в постели на другом конце света и просыпались так же?       В их положении она не может сказать, насколько большая эта кровать. Может быть, это роскошная кровать королевского размера с великолепными подушками и четырьмя слоями чистых одеял и пледов, чтобы было уютно и тепло. В любом случае она была бы в его объятьях так же как и сейчас.       Затем она вспоминает.       — Как Гарри? — шепчет Гермиона, и на его лице мелькает быстрый взгляд боли.       — Тихо. Не шумит.       — Гарри? — громко шепчет она, но ответа не получает. Она скоро пойдет проверить его, и если он отдыхает, то оставит его в покое. Драко сейчас все равно не терпит этого, его руки скользят по ее ребрам и переключают ее внимание.       — Что ты делаешь? У тебя такие холодные пальцы, — шепчет она со смехом, пытаясь вывернуться. Он не позволяет ей. Малфой натягивает на них обоих кучу одеял, поправляя неровные края и комки, чтобы они были покрыты с головы до ног лоскутным одеялом. По крайней мере одно спадает с койки, но ни один из них не может до него дотянуться, и она решает, что им оно все равно не нужно.       — Мы согреемся.       С помощью палочки он накладывает простое заклинание левитации, чтобы одеяла образовали небольшую пещеру, давая им немного места и свисая по бокам. Он не может поднять их слишком высоко, чтобы не впустить холодный воздух, но свет, проникающий сквозь них (более яркий там, где меньше слоев, и почти отсутствующий над самыми толстыми частями), в сочетании с подушками напоминает крепости, которые она строила с отцом, когда была маленькой девочкой.       Единственное отличие — Драко целует ее в кончик носа.       — У меня есть сюрприз, — объявляет он, вытаскивая что-то из-под ног.       — Подожди, подожди, — поспешно просит она, — сначала заглуши кровать Гарри.       Если все пойдет так, как она подозревает, она не сможет расслабиться. Драко снова испытывает раздражение, прежде чем соглашается, кивая почти самому себе, а затем исчезает.       Гермиона прижимает ладонь ко рту, сдерживая смешок. Она может признать, что не ожидала, что это произойдёт в ближайшее время. Не сегодня. Вообще не в этой палатке, если честно. Одна из его лодыжек торчит наружу, но это не имеет значения. Ее пижамные штаны начинают сползать, и она снова останавливает его.       — Это не считается, ты же знаешь. Его голова снова появляется.       — Что ты имеешь в виду, говоря «это не считается»? Это считается!       Она строго смотрит на него, надеясь, что она все еще достаточно истощена, чтобы избежать тройного подбородка. Его серые глаза блестят, а озорной взгляд на его лице чаще всего можно увидеть у Фреда или Джорджа Уизли, которым не место в этой маленькой койке.       — Я знаю, что ты здесь. Вот и все.       Драко моргает.       — Так… ты хочешь, чтобы я удивил тебя, надев мантию?       Она осознает последствия этого. Это может привести к серьезным проблемам с границами, если она не будет иметь ни малейшего представления, когда и где это может произойти. Драко ждет, теребя шнурок на ее штанах.       — Да, — наконец решает она, — с несколькими оговорками.       Он поднимает брови, подталкивая ее.       — Никого больше не должно быть рядом. Не хватай меня посреди вечеринки или чего-то в этом роде.       — Могу я похитить тебя и заглушить близлежащий шкаф?       — …да. И я не могу быть занята чем-то важным, например… например… я не знаю, но ты не можешь использовать это, чтобы отвлечь меня от чего-то конкретного. И это включает в себя то, чего ты просто не хочешь, чтобы я делала.       Он впечатлен этим закрытием лазейки, она это видит. Слизеринцы повлияли на нее.       — Хорошо, — выдыхает он, терпеливо, — еще что-нибудь, Ваше Величество?       — Только одно. Ты не можешь этого делать, если мы поссорились.       Это должно быть само собой разумеющимся, и ей хотелось бы думать, что так и есть. Все равно разумно об этом сказать, но теперь она слышит жуткие отголоски того момента, когда они впервые говорили о том, чтобы он будил ее оральным сексом.       — Если только мы не поссорились. Не пытайся помириться, пока я сплю.       — Это справедливо. В любом случае, я не планирую больше ссориться.       Прямо перед тем, как она обнаружила его метку. Это печальное совпадение. Драко, должно быть, согласен с этим, потому что он целует ее обнаженную тазобедренную кость и наклоняется к своим ногам, чтобы взять что-то еще.       — Хорошо. Я удивлю тебя, надев мантию, которая мне не принадлежит, в совершенно подходящее время и в подходящем месте, когда никого не будет поблизости, не будет происходить ничего важного и будет много свободного времени. Ты даже не заметишь этого. А теперь, хочешь свой рождественский подарок?       С тех пор, как он сказал, что ее подарок находится в его поношенной, кожаной школьной сумке, Гермиона старалась не думать об этом. Это было больше недели назад, и ей было трудно это сделать — что о многом говорит, учитывая то, чем они занимались. Она обожает подарки, особенно от него, и в этом году ее день рождения был еще тяжелее, чем обычно. В Хогвартсе у нее не было родителей, которые бы поздравили ее с днем рождения, а Гарри и Рон совсем забыли об этом (как обычно).       Она никогда бы не стала рыться в его сумке в поисках подарка. Гермиона совершила эту ошибку однажды на Рождество, когда была маленькой. Ей было всего пять или шесть лет, но она до сих пор помнит радость, когда нашла запас купленных подарков в нижнем ящике комода своих родителей.       Она с таким удовольствием прокралась наверх, наблюдая за шумными ступеньками слева, которые всегда скрипели под ее маленькими ножками, и закрыла за собой дверь их спальни. Она испытала огромное удовлетворение от того, что ей удалось проникнуть в их самые сокровенные секреты Рождества. Затем пришел страх, что они как-то об этом узнают, и неизбежный стыд за то, что она сделала.       Неизвестно для нее, они действительно знали. Родители такие, особенно когда у них есть маленький ребенок, который любит исследовать вещи самостоятельно. В рождественское утро были завернутые подарки от «Санта-Клауса», как всегда делали ее мама и папа, но подарки, которые она нашла в нижнем ящике, просто… лежали на видном месте.       Ее нижняя губа начала дрожать, и Лиам Грейнджер взял ее на колени. Он был так нежен, что это только усугубило ситуацию.       — Теперь ты понимаешь? Сюрприз — это самое интересное, дорогая.       Она больше никогда так не поступала (конечно, чувствуя себя совершенно разбитой, сидя на коленях у разочарованного отца). Только когда она стала старше, она поняла, что лишила их удовольствия. Дети, конечно, так не думают. Они не знают ничего, кроме своего опыта, и она только почувствовала себя еще хуже, когда стала достаточно взрослой, чтобы понять это. Они должны были разделить это удовольствие вместе.       Драко протягивает ей небольшой сверток, который лежит где-то у него на коленях. Он примерно размером с книгу, но не такой жесткий. На ощупь он похож на то, что она бы надежно упаковала, чтобы отправить совой. Он обернут коричневой упаковочной бумагой и перевязан поперек красной рождественской бечевкой.       — Извини за упаковку, — начинает он, но она едва замечает это. Она разрывает упаковку и обнаруживает еще один слой — защитный пластик с изоляцией, напоминающий ей пузырчатую пленку. Теперь она действует более осторожно, переворачивает его и находит шов, удерживающий его на месте. Она просовывает палец под него и осторожно разрывает его.       Он отделяется и падает в сторону. Гермиона переворачивает его обратно и извлекает книгу, задыхаясь от восторга. «Пруфрок и другие наблюдения».       Приподняв хрупкую обложку, она видит подпись автора.       — Как… — запнулась она, отрывая взгляд от книги и уставившись на него, — где ты это нашел?       Драко невероятно доволен собой. Если бы он еще больше надулся, их форт из одеял бы рухнул.       Заказал через Флориша. Я тоже купил себе экземпляр, чтобы читать не этот.       — Когда ты купил N или M, верно? — правильно догадывается она.       — Мне нужна помощь, однако. Я ни слова не понимаю. Агата Кристи гораздо понятнее.       — Какое стихотворение ты пробовал?       Он делает виноватое лицо.       — Только то, что в названии.       — О! В этом сборнике так много замечательных стихотворений. Но это о мужчине…       — Пруфрок.       — Да, мистер Дж. Альфред, который чувствует, что его жизнь подходит к концу, и размышляет о всех упущенных возможностях. О том, чего он не сделал, о том, чего он не испытал, о женщинах, которые ему нравились, но с которыми он так и не был. Это внутренний монолог сожалений.       — …Это удручает. Я действительно сказал остальным, что не считаю это любовной песней, каким бы ни было ее название.       Она не может с этим поспорить, но считает, что песня прекрасна. Элиот написал ее в самом начале своей карьеры, а не в конце. Гермиона воспринимает ее как предупреждение самому себе, в некотором смысле призывающее жить полной жизнью и избежать позднейших сожалений Пруфрока.       — Когда ты это получил?       — А, еще в июне. Я хранил ее, ожидая подходящего момента, и потом… — он замолкает, и она знает, что произошло «потом», — я не собирался просто отправить ее тебе совой. Я хотел сохранить и подарить лично.       Она может это понять. Ее сердце наполнено до предела, оно может разорваться, и она наклоняется, чтобы нежно поцеловать его.       — Я рада, что ты так поступил.       — Почему бы тебе не прочитать мне это?       — Что, сейчас?       — Сейчас, — Драко снова начинает снимать с нее пижамные штаны, поднимает ее колени и сгибает, пока ее пятки не упираются в ягодицы, — надевать мантию или нет?       В их крепости становится довольно тепло, тем более что Драко выполняет свою восхитительную задачу под дополнительным слоем одежды, но раз он предложил…       — Надень.       — Даже если это не считается?       — Мы делаем много вещей, которые «не считаются», — шепчет она, едва обращая внимание на то, чтобы это имело смысл.       — Верно. Ладно, тогда. Ты читай и следи за ритмом. Ты однажды сказала мне, что ритм важен в поэзии.       Гермиона не уверена, что возбуждает ее больше: свежий (более или менее) воздух, который она ощущает без трусиков, Драко, который находится там внизу, хотя они не делали этого целых шесть месяцев, или то, что он слушал ее достаточно внимательно, чтобы вспомнить, как она обсуждала важность ритма. Или то, что он купил ей эту книгу, это издание с автографом. Или…       — Я не буду говорить это вслух, но я дам тебе знать, если ты хорошо справляешься. Ты поймешь.       Или это.       Он исчезает, и ее сердце готово вылететь из груди, как птица.       Как она сможет сосредоточиться, чтобы прочитать вслух?       — Тогда дай мне свой экземпляр. Я не буду рисковать этим.       — Или это заставит тебя быть более осторожной? Может, это затянет процесс, — размышляет его голос, но через мгновение его экземпляр оказывается в ее руках.       Она откладывает свою копию в безопасное место и приступает к делу.

***

      Это не очень хорошо сработало (по крайней мере, для чтения), и после этого они сели на кровать и прочитали все стихи вместе, по одному за раз.       Гермиона объясняет, как ее отец помогал ей, а мать наблюдала и слушала, потягивая чай и подбадривая ее. Когда она стала достаточно взрослой, чтобы понимать сложный словарный запас и композицию стихотворений, а также могла читать их плавно, отец давал ей отрывки для запоминания — сначала небольшие, всего по паре строк, а потом более длинные.       Они ставили ее на каминную полку и просили прочитать стихи, и хотя тогда ей это было не по душе, это помогло ей почувствовать себя гораздо более комфортно, когда она говорила перед людьми — даже перед родителями.       Сегодня ее наводняют воспоминания. Сегодня Рождество, и это, наверное, и неудивительно. Гермиона пытается скрыть это и не позволять этому мешать их утру, но, конечно, Драко понимает, что ее что-то беспокоит.       В конце концов он вытягивает из нее правду, и все вываливается наружу. Ну, почти все. Она не может сдержать слез, когда рассказывает ему, что сделала, как стерла их воспоминания и отправила их на другой континент.       Гермиона оставляет детали при себе, насколько это возможно. Вспоминая, как долго длился этот процесс, как мучительно ей пришлось распределять определенные задачи между родителями (закрыть клинику, упаковать вещи, Гермиона стояла в центре гостиной, как сумасшедший цирковой мастер, дирижируя всем, как своим личным развлечением), и как ужасно было смотреть, как они просто уезжают в аэропорт, махая рукой — она просто не может в это вникать.       И она не хочет этого, но нужно найти баланс. Ее решение было очень серьезным, и просто сказать: «Я стерла их память и заставила их переехать», — звучит высокомерно и обидно, когда произносишь это вслух. К счастью, Драко умеет читать между строк.       — Ты что-нибудь взяла себе из своего дома? — тихо спрашивает он, наклоняя голову в сторону Рори.       — Я привезла с собой несколько фотографий. Я боялась, что исчезну и из них, но, поскольку я не показывала их родителям, они не пострадали, как те, что висели на стенах.       — Знаешь, почти каждый ответ, который ты мне прислала из наших записок, так или иначе касался твоих родителей. Я знаю, как они важны для тебя. Это было очевидно в каждом твоем ответе. Покажи мне фотографии.       Она достает карточки, и они вместе просматривают их. Он обнимает ее за плечи, а она прижимается к нему, указывая на имена, места и вещи, которые они делали.       Они останавливаются только для того, чтобы приготовить небольшой обед — ну, Драко готовит, а Гермиона проверяет, как там Гарри, — разделение труда, которое она осуществляет с осторожностью после прошлой ночи.       Драко весь день был к ней очень ласковым, и это не изменилось с тех пор, как она силой сняла с его шеи крестраж. Но Гермиона знает, что была бы глупой, если бы отвернулась от него, даже если он лежит без дела на столе, а его сломанная золотая цепочка валяется в куче.       На этот раз она настаивает, чтобы они его не чинили. Никто больше не будет его носить.       Грейнджер следит одним глазом за Драко, а другим — за крестражем, оставляя Гарри минимум внимания, пока не устроится в кресле, обращенном к нему. Он почти весь день отдыхал, что одновременно успокаивало и беспокоило ее. Он не страдает, что не может не радовать, но почему он не просыпается?       Избегая его шрама, она прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Гарри.       Лихорадки нет.       Она проверяет, не холодные ли у него руки и пальцы, но он, кажется, чувствует себя комфортно под одеялом, которым его укрыли. Гермиона не переодевала его после того, как помыла накануне вечером. Учитывая состояние Драко, это было ненужным риском.       Наконец, она проверяет его запястья, где веревки проделали свою работу. Кожа под ними выглядит не очень хорошо, и она снимает их. Он уже несколько часов не нуждается в них, и она успокаивает покраснение с помощью обезболивающего заклинания.       Глаза Драко также работают не покладая рук. Он следит за каждым ее движением, но она не чувствует враждебности.       Надеюсь, его неуверенность (усиленная или нет крестражем, а Гермиона утверждает, что крестраж усиливает то, что и так уже есть) исчезла после ночи и утра, которые они провели вместе.        Это первая близость, эмоциональная или физическая, с июня. Гермиона определенно чувствует себя лучше — даже после того, что с ним сделал крестраж.       Это нельзя сбрасывать со счетов. Он мог быть опасен для нее прошлой ночью. Но он всегда был способен на это, не так ли?       Весной его собственная магия запечатала выручай-комнату, не давая ей уйти, что не должно было быть возможным. Он сделал бы гораздо худшее с Терри Бутом, если бы она не остановила его. И, да спасет ее Салазар (хотя Салазар Слизерин, вероятно, одобрил бы это), она находит это привлекательным. Даже сексуальным.       Как будто читая ее мысли, он ухмыляется ей, и ее сердце замирает.       Хотя Драко здесь не больше полутора недель, его волосы длиннее, чем она помнит с июня прошлого года. Они немного волнистые, за что Пэнси бы его подразнила и назвала «кудрявым». У него густая щетина, и независимо от того, нравится ему это или нет, ей очень нравится его суровый вид. Она на несколько оттенков темнее его волос и делает серый цвет его глаз глубже.       И он стал выше. И это не иллюзия, что его плечи тоже стали шире. Она бы этого не заметила, если бы они не были так долго разлучены, но изменение поразительны и сексуальны.       Она уставилась на него. Его ухмылка становится все более коварной, и Гермиона чувствует прилив возбуждения.       Они могут устроить еще один раунд, не так ли? Она уверена, что могут, и смотрит вниз, чтобы проверить, как там Гарри, чьи сбитые с толку зеленые глаза смотрят на нее.       Стул почти опрокидывается от ее крика, и он съеживается от громкости прямо у его уха. У него, наверное, голова разрывается от боли, а необходимость щуриться, чтобы видеть, не помогает. Она сняла с него очки накануне вечером.       — …Гермиона? Я… голый?       Драко не может скрыть убийственное выражение в глазах. Его реакция на вопрос — первое, на что она обращает внимание, что глупо, потому что, конечно, Гарри не голый.       — Нет! — пискнула она, — нет. Все… — она махнула рукой в сторону его покрытого одеялом торса, — под ним.       Неважно, что она видела и испытала достаточно интимных физических особенностей Гарри под действием оборотного, но она считает ненужным делиться этой конкретной деталью сейчас.       — Что случилось? Как долго я был без сознания?

***

      Гарри был голоден, что неудивительно. Он не ел с тех пор, как они последний раз поужинали перед отправкой в Годрикову Впадину. Без комментариев Драко дает Гарри сэндвич без начинки. Возможно, у них закончились ингредиенты, а может, Драко просто не захотел. Но он все же дал ему сэндвич, и Гермиона должна отдать ему за это должное.       Потребовалось некоторое время, чтобы Гарри во всем разобрался, хотя он был там во время самых захватывающих моментов. Самым сложным было не объяснить, как медальон впился в его грудь, а признаться в потере его палочки. Они должны были предположить, что она осталась там, возможно, целой, а может, разбитой на куски. В любом случае, здесь ее не было.       Гермиона знала, что это будет тяжелым ударом. Альтернатива, которую она собирается предложить, не будет лучше, но она стискивает зубы и тянется к своей маленькой фиолетовой сумочке. Теперь в ней не хватает нескольких бусин, и она выглядит несколько поношенной, но расширяющие чары держатся хорошо.       Протянув руку, чтобы прощупать каждый удлиненный угол шва, она наконец нащупывает искомый узел. Собравшись с внутренними силами, она медленно вынимает ее. Гарри замирает, как статуя в вестибюле Министерства магии, только без фонтана.       — Почему это у тебя?       Пришло время сказать правду. Честность имеет значение в той безнадежной ситуации, в которой они все оказались.       — На Астрономической башне ты упомянул об этом. Я решила убрать ее из поля твоего зрения, чтобы ты не думал об этом и даже не смотрел на неё. Я не взяла ее с собой по какой-то конкретной причине. Просто не могла ее оставить, поэтому она был здесь, вместе со всем остальным.       Она поднимает сумку, которая с каждым днем становится все более изношенной, как будто тоже переживает каждое поражение, с которым они сталкиваются.       — Чья она? Откуда она взялась? — вставляет Драко, что вполне понятно, поскольку он любопытен. Гермиона собирается с духом, чтобы сообщить плохую новость, надеясь, что Гарри не будет против ее откровенности.       — Она была… Дамблдора.       Это все, что она говорит, и Гарри сжимает челюсти, уставившись на серую стенку палатки, как будто он василиск, готовый убить что-то одним взглядом. Она ждет, пока он успокоится, и через несколько долгих минут он протягивает правую руку, не поворачивая головы.       Гермиона плавно передает ему вещь и отходит в сторону. Она прижимается к груди Драко, что ему нравится, и ждет, что сделает Гарри. Малфой, как всегда нетерпеливый, начинает поглаживать ее по лопаткам. По ее спине бегут мурашки, пока она ждет, решив проявить понимание.       — Это… приятно, — неохотно признает Гарри, теребя ее между пальцами.       Драко мог бы сказать гораздо больше, чем ничего, что он и делает в данный момент, и Гермиона сжимает его пальцы в знак благодарности и солидарности. Сейчас не время донимать Гарри вопросами о его роли в получении палочки Дамблдора.       — Ты хорошо себя чувствуешь? — рискнула спросить Гермиона, — ты мог бы попробовать несколько вещей. Посмотреть, как она тебя слушается.       Гермиона не стремится к большей приватности, но Драко, стоя за ее спиной, ворчит свое одобрение ей на ухо. Она снова дрожит, сжимая его руки и обнимая их крепче вокруг своей талии. Соответствующее подергивание в задней части ее правого бедра трудно не заметить, и Малфой вдыхает аромат ее волос.       Гарри спускает ноги с кровати, проверяя свои силы после того, как пролежал без сознания столько времени.       Но он поел, и их положение относительно безопасно, и Поттер принимает ее предложение близко к сердцу. Хотя он все еще проявляет нежелание, он, кажется, соглашается с тем, что палочка Дамблдора — его единственный реальный вариант запасной палочки, и ему лучше приспособиться к ней. Гарри — прагматик, если не сказать больше.       Драко, тоже прагматик (хотя, скорее, оппортунист, если нужно дать ему ярлык), использует редкие моменты тишины, чтобы неистово целоваться с Гермионой в кухоньке палатки.

***

      Они дают Гарри возможность в уединении освоить свою новую палочку, чем он и занимается. Возможно, Поттер понимает, что они тоже хотят побыть наедине.       Гермиона никогда не завидовала чужим палочкам. Зачем ей это делать? Зачем кому-то вообще это делать? В конце концов, палочка выбирает их, создавая уникальную магическую связь, которая дает самые сильные результаты. Но идея владеть палочкой Альбуса Дамблдора очень заманчива. Гарри, несомненно, избегает думать о предыдущем владельце палочки, но то, что Дамблдор был самым могущественным волшебником из всех живых, должно отражаться в его выборе палочки, верно?       Гермиона очень мало знает о магии палочек, что является удивительным пробелом в ее знаниях.       Она знает, что определенные сердцевины палочек подходят для определенных видов магии. Некоторые породы дерева более хрупкие, чем другие. Говорят, что достаточно гибкая палочка указывает на гибкость и адаптивность ее владельца, но эти вещи практически невозможно измерить каким-либо ощутимым образом.       Это любопытная тема, по которой нет конкретных научных данных. Но ей хотелось бы попробовать эту палочку.       Может быть, позже. Гарри совсем не бережет ее, по-прежнему предпочитая делать вид, что это обычная запасная палочка. Но она так отличается от его палочки, что это не помогает.       Оригинальная палочка Гарри имела шероховатую рукоять, напоминавшую натуральное дерево, но остальная часть палочки была тонкой. Эта же палочка вся покрыта бугорками и, наверное, совсем по-другому лежит в руке. В традиционной кобуре на предплечье она будет явно неудобна держатся — не то чтобы она когда-нибудь видела, чтобы Дамблдор носил такое.       Очень немногие студенты носят кобуру, но было бы удобно иметь такую. Сколько раз у нее были заняты руки? Кстати, она вспоминает комментарий Грозного глаза о том, что волшебники теряют ягодицы, суя палочки в задние карманы брюк — не говоря уже об опасности для передней половины тела волшебника с другой стороны.       Рискованное дело. К сожалению, палочка Гермионы длиннее ее предплечья, поэтому такая кобура ей не подойдет.       Гарри наконец возвращается, и Гермиона надеется, что она не выглядит слишком зацелованной. Это похоже на то, чтобы дразнить его, когда он все это время был вдали от Джинни. Он и так выглядит достаточно тоскливым.       — Думаешь, у них счастливое Рождество в Норе?       — Уверена, что да. Уверена, что они особенно счастливы просто потому, что находятся вдали от Хогвартса.       — Думаешь, они вернутся в январе?       Под «они» она понимает, что он включает в это число и Рона. Джинни и Рон — единственные двое, кто еще учится в школе.       — …Не знаю. Если все знают, что Снейп не вернется, будет ли им там безопасно? Я знаю, что раньше было неприятно, — она бросает извиняющийся взгляд на Драко, который не реагирует, — но теперь все может быть по-другому. Хуже.       — Они чистокровные, даже если их считают предателями крови. Джинни будет в порядке — или не хуже, чем когда Снейп был там. Уизли, с другой стороны, будет дураком, если ступит в этот замок.       Гарри и Гермиона обменялись взглядами на эту небрежную фразу.       — Как ты думаешь, что он им сказал? — тихо спрашивает она Гарри. Это первый раз, когда они говорят об этом с тех пор, как ушел Рон.       — Кто знает? — насмешливо произносит Гарри, — я до сих пор не могу поверить…       — Что он ушел? — перебивает его Гермиона, бросая ему предупреждающий взгляд. — Я тоже.       Гарри понимает и поспешно меняет тему.       — И он не поверил бы, что ты действительно убила змею. Он все время жаловался, что мы не делаем никаких успехов, а теперь посмотри!       Анализируя ужасные кошмары Гарри, они пришли к предварительному выводу, что Волдеморт не знает, что они ищут крестражи.        Гарри не чувствует, что Волдеморт знает, что у них есть медальон. Смерть Нагайны была боевой потерей. Ее послали туда, чтобы она ждала, поскольку Реддл предполагал, что Гарри рано или поздно начнет расследование в маленьком городке, где погибли его родители.       Они не отправлялись в Годрикову Впадину, чтобы найти Нагайну, и поэтому не имели представления о ее важности. Это означало, что ярость Волдеморта могла быть гораздо сильнее, о чем никто из них не хотел даже думать.       — Это чертовски крутой меч, — с восхищением говорит Драко, разглядывая его. — И теперь он пропитан кровью Нагайны. Это… большое дело.       — Мм?       — Серебро, изготовленное гоблинами. Очевидно, что он сделан из серебра, изготовленного гоблинами, которое впитывает все, что делает его сильнее. Я не могу представить, что может быть «сильнее», чем кровь гигантской змеи, верной слуги Темного Лорда.

***

      Сидя за маленьким столом, Гермиона широко раскрывает глаза. Драко видит белки вокруг ее зрачков, а ее рот открывается. Она смотрит вдаль, видя что-то далеко.       — Василиск.       Поттер кивает, бросая в рот виноградину.       — Да, я убил того василиска этим мечом на втором курсе. И что?       — А клык василиска уничтожил тот дневник, — не говоря ни слова о том, что все это значит, она вытащила меч из сумки и уставилась на него. Как всегда бывает с серебром, изготовленным гоблинами, лезвие блестит ярко и безупречно.       — Теперь все становится понятно. Столько всего становится понятно. В нем тоже есть кровь василиска! Он должен уничтожить медальон! Гарри, где он?       Драко поднимает руку, ошеломленный и пытаясь понять этот полувербальный, полуневербальный обмен между его девушкой и Поттером.       — Подожди. Ты просто носила с собой меч и никогда не задумывалась, для чего он может быть нужен?       — Я думала, что он нужен, чтобы убить змею! В то время это казалось самым логичным!       — А как ты его вообще достала?       — Дамблдор оставил его Гарри, но не сказал зачем.       Драко знает, каково это. Старик мог бы иногда потрудиться дать объяснения. Это бы его не убило. Он до сих пор не может поверить, что они носили с собой древний магический артефакт, полагая, что он нужен для убийства змеи, которую они никогда не были уверены, что встретят.       Гермиона бросается к медальону, и шипение, наполнившее палатку, — не плод их воображения. От страха и удивления она отдергивает руку к груди, но все же решительно хватает медальон. Ее выражение лица непоколебимо, и Драко знает этот взгляд — теперь ничто не отвлечет ее от этой миссии.       Поттер меняется. Он поворачивает челюсть и берет меч.       — Давайте выйдем на улицу.       В нем есть целеустремленность, которую Драко никогда не видел. Поттер по-прежнему выглядит ужасно. Одежда висит на нем мешковато, волосы растрепаны, а мешки под глазами стали еще больше. Гермиона по-прежнему беспокоится о его общем самочувствии. Но его твердые шаги сейчас подпитывают его решимость, как будто запуская положительный цикл.       Его кулак сжимает рукоять меча, отражая белую ладонь Гермионы, сжимающую сломанную цепочку медальона.        Меч качается в воздухе, и у Драко возникает самое странное впечатление, что он двигается слегка против импульса шага Гермионы — как будто он пытается вернуться обратно в палатку.       Они оба слишком сосредоточены, чтобы помнить об окружающей обстановке. Драко берет на себя задачу осмотреть окрестности, когда становится ясно, что Поттер намерен покинуть безопасность их лагеря на песке. Малфой не знает, куда тот направляется, пока не видит большой кусок полусгнившей коряги в нескольких метрах от нежных волн.       — Вот здесь, — он указывает Гермионе, которая шагает вперед и без церемоний бросает медальон в небольшую щель в дереве. Она быстро отступает, как будто ожидая, что он укусит ее, обретя свободу, и он подходит ближе к ней.       Если медальон и продолжает сопротивляться, то его звуки теряются в шуме волн и морском бризе — а был ли он вообще? Это кажется невозможным, но никто не может отрицать, что не раз слышали от него какие-то звуки.       Гермиона отступает назад к Драко, слегка вздрогнув от его близости. Он обнимает ее за талию и чувствует, как она слегка дрожит.       Это от нервов или от страха?       Поттер указывает на Гермиону мечом, и Драко сжимает руку.       — Это должна быть ты. Ты должна это сделать. После…       Он обрывает фразу, разжигая любопытство Драко, но ни за что на свете он не позволит своей девушке сделать… что бы то ни было, чего хочет Поттер.       — Ни за что на свете, — начинает он, и Гермиона прерывает его, раздраженно глядя на него.       — Я могу сама принимать решения, спасибо, но нет, Гарри. Я уничтожила змею. Мне этого достаточно.       — Ты уверена?       — Абсолютно. Просто сделай это и покончим с ним.       С последним подтверждающим взглядом Поттер поправляет хватку меча и делает шаг вперед. С странным, блестящим взглядом он что-то шипит медальону. Драко вспоминает, как Поттер разговаривал со змеей во время неудачного дуэльного клуба Локхарта на втором году обучения.       Медальон открывается, но движение… странное. Как цепочка, пытающаяся отклониться в другую сторону, когда Гермиона шла, медальон открывается с некоторой неохотой — как будто он борется со своими собственными петлями.       Но это лишь начало…       Призрачное видение Джинни Уизли выскальзывает наружу, и Гермиона вскрикивает. Драко обнимает ее сильнее, и ее руки поднимаются, чтобы сжать его руку, обхватившую ее талию. Это его правая рука, что к счастью, потому что левая начала сильно болеть от метки. Она горит, и Малфой не имеет понятия, что это значит, но не может беспокоиться об этом. Это не влияет на его способность держать палочку, а это все, о чем он переживает.       Кончик меча лежит в песке, а Поттер с открытым ртом смотрит на зловещее подобие. Призрак Уизли в два раза меньше его, но она (оно?) быстро растет.       — Гарри, убей ее! Это не она!       Уизли-существо соблазнительно улыбается и сдвигает бретельку топа с одного плеча, как будто двигаясь в замедленном темпе. У Драко возникает странное ощущение мучительно медленного камнепада, от которого человек никогда не сможет убежать, — или, возможно, постоянного, неумолимого наступления расплавленной лавы, ждущей, чтобы загнать их в угол и поглотить, сжигая заживо с ног до головы.       — Ты мне очень нравился, знаешь ли, — говорит она Поттеру ужасно хриплым, бархатным голосом, который, тем не менее, режет как ногти по доске, — но ты меня бросил.       Следующее, что Драко осознает, — это то, что из медальона начинает выходить похожая на Блейза Забини фигура. Гарри начинает что-то лепетать, а Гермиона задает вопросы.       — Почему… Блейз? Что это? Драко? Что происходит?       Как будто он имеет хоть малейшее представление, и, насколько Драко известно, он и Гермиона — единственные на планете, кто знает, что Забини тайно влюблен в Джинни Уизли. Он не знает, что это за колдовство, но он чрезвычайно рад, что Гермиона не та, кто стоит перед ним с этим мечом.       — Блейз остался, — издевается эта штука-Уизли, хотя Драко прекрасно знает, что Забини уехал из страны, — он любит меня больше, чем ты когда-либо любил.       — Гарри, если ты не можешь убить ее, убей его!       — Он — все, чем ты не являешься. Все, что я хочу.       Вторая лямка тоже исчезла, смертоносный, неестественный скользкий процесс продолжает продвигаться, чтобы поглотить их всех. Уизли тянет свою майку вниз, к тому месту, где должны быть ее бедра. Одержимый грудью мозг Драко на мгновение задается вопросом, насколько они похожи с настоящей Джинни Уизли, и понимает, что никогда не спросит об этом.       Она поворачивается лицом к призраку Забини, улучшенной версии близкого друга Драко. Он выше и шире, его шоколадная кожа сияет. Темные глаза блестят от ложного образа Джинни, хищные и коварные. Не отличаясь от него, ее полуобнаженная фигура одинаково прекрасна и ужасающа, и Поттер застывает на месте.       Забини тянет ее к себе, откидывает ее блестящие рыжие волосы и целует ее в губы, и только тогда Поттер приходит в себя. Бесконечный крик Гермионы       — Уничтожь его, закончи все это, Гарри… — наконец прерывается, когда Поттер замахивается мечом над корягой с медальоном.       Меч быстро справляется с деревом и, по-видимому, с медальоном. Раздается непропорционально громкий звук разбивающегося стекла, как будто стекло внутри было размером с эркер.       Оба призрака поднимаются в черном дыму, рассеиваясь на ветру, а медальон лежит на песке разломанный, обе половинки открылись и лежат недалеко друг от друга.