Вне времени

      Стремительный поток слов странным образом успокаивал, как и видеть и слышать другого человека. Их длительная изоляция стала частью фонового пейзажа, настолько привычного, что он стал нормой. Но не сейчас. Жизнерадостность и энергия Луны подобны прохладной воде в бескрайней пустыне. Гермиона впитывает все, как пересохшая губка, наполняя каждую клеточку своего тела новой жизнью.       Она ведёт их в соседнюю с входом комнату, ярко освещённую и заставленную разной необычной мебелью, стоящей в самых неожиданных местах, — как будто кто-то прибрался на чердаке и спустил всё на первый этаж. У окна стоит треугольный стол, который она выдвигает, чтобы освободить третью сторону, и расставляет пять стульев по трём сторонам стола. Мистер Лавгуд ещё не присоединился к ним, но Гермиона ожидает, что он скоро придёт.       — Ты первая, — настаивает Гарри, явно разрываясь между желанием разделить энтузиазм Луны и чувством, что он его подавляет. Гермиона его понимает. Ей не терпится узнать новости о Хогвартсе.       — Я? — Луна выглядит удивлённой, как будто не ожидала, что окажется частью уравнения.       Она даже указывает на свою грудь указательным пальцем с синим ногтем, на котором нарисованы маленькие жёлтые звёздочки. Остатки её незаплетённой косы распускаются, и пряди спадают на худые плечи.       Гарри кивает и тянется за одной из чашек, которые мистер Лавгуд ставит на стол.       — Расскажи нам о Хогвартсе.       Голубые глаза Луны следят за отцом, который уходит на кухню за печеньем.       — Что ж, я уверена, Драко сможет рассказать гораздо больше меня.       Драко давится чаем, его глаза слезятся, но, честно говоря, Гермиона должна была это предвидеть. Луна учится с ними в Хогвартсе со второго курса. Конечно, она сразу узнаёт его по чертам лица, если не по чему-то ещё.       Она всё ещё слегка обеспокоена и знает, что Драко тоже.       — Твой отец…       Луна качает головой.       — Сомневаюсь, что он знает, что это ты, ведь дело не во внешности. Дело в том, как он на тебя смотрит, Гермиона.       Она блаженно улыбается Гермионе, которая не может придумать, что на это ответить. Драко, украдкой поглядывающий на Мистера Лавгуда, который то входит, то выходит из комнаты и откидывается на спинку стула.       — Э-э, в любом случае, — начинает Гарри, с неподдельным интересом оглядывая захламлённую комнату.        Да, здесь много вещей и беспорядка, но кажется, что всё это разложено с определённой целью. В этой комнате нет ничего лишнего, — а что насчёт Рождества?       Луна глубоко вздыхает, словно находится в сауне с ароматерапией.       — Там почти ничего не изменилось. Однако Кэрроу усиливают охрану. Они разрешают чистокровным студентам ездить домой на каникулы, но больше никому. Мне здесь повезло. Джинни тоже в эти выходные дома.       Гарри оживляется при этих словах, хотя они вряд ли смогут зайти к ним, чтобы поболтать. С другой стороны, Гермиона невольно напрягается, гадая, скажет ли Луна что-нибудь о Роне. Но она молчит.       — Вы же знаете, что защита теперь называется просто «Тёмные искусства»? Они используют Крэбба и Гойла вместо тебя, Драко.       Теперь Драко заметно напрягается, и это отвлекает Гермиону от Луны и странных вещей, которые их окружают. Его костяшки белеют под столом.       — Вместо него для чего?       Драко зажмуривается, словно от боли, готовясь к удару.       — Для наказаний, конечно же. Кто-то же должен это делать.       Гермиона поворачивается к Драко, и страх опускается в её желудок, словно свинцовый котёл.       — О чём она говорит?       Малфой не торопится с ответом, пока Ксенофилиус снова не уходит в другую комнату, но то, как он продолжает опускать плечи, говорит ей всё, что нужно знать. Он смотрит на развевающиеся занавески, их полупрозрачная жёлтая ткань — долгожданное яркое пятно.       — Я должен был это делать. Пэнси пропала. Я не мог объяснить, почему я не знал, что она собирается сбежать. Вас тоже не было, и уже ходили слухи, что я… Я просто не мог этого избежать. Это должно было стать частью легенды. Благодаря этому Кэрроу мне поверили.       Гермиона может понять эту логику, если хорошенько подумать. Но всё равно что-то не сходится.        — Ты сам предложил?       — Нет!       — Снейп знал?       Она замечает, что он в последнюю секунду сдерживается, чтобы не закатить глаза, и стискивает зубы. Да, она безоговорочно верит Снейпу.       — Не сразу. Ему это не понравилось, но даже он понял, что я был прав. Кэрроу…       — Что с Кэрроу? — шипит Гермиона, — дело не в этих чёртовых Кэрроу… Кэрроу, Кэрроу, Кэрроу…       Она замолкает, раздражённая и сбитая с толку. У её стула шатается ножка, и это не помогает. Луна заинтригованно наблюдает за этим разговором, слегка наклонив голову. Её незаплетённая, забытая коса перекинута через правое плечо.       — Кэрроу, Кэрроу, — напевает она себе под нос. Остальные оборачиваются, и она замолкает, — это семантическое насыщение.       — Это… что, дальше? — спрашивает Гарри, сбитый с толку, и бросает взгляд на Гермиону, чтобы та объяснила. Она не может помочь. Ей кажется, что она неправильно поняла Луну.       — Когда слово повторяется так часто, что начинает звучать неправильно. Возможно, оно кажется незнакомым или неправильным. Семантическое насыщение.       — Во всяком случае, — перебивает Гермиона, всё ещё раздражённая, — насыщение — неподходящее слово. Насыщение означает идеальное количество. Но если повторение происходит слишком часто, то следует говорить о «насыщенности». Семантической насыщенности.       Драко встревает в разговор:       — Совершенно верно, — и получает за это недовольный взгляд. Она пока не готова оставить предыдущую тему, но отец Луны решает появиться именно сейчас. Он отодвигает один из стульев подальше от стола и садится, вытянув ноги перед собой. Гермиона с иронией отмечает, что его стул не шатается. Он также не сочетается с остальным сервизом, и она не понимает, почему это её удивляет.       Из-за формы комнаты и треугольной формы мебели кажется, что Ксенофилиус находится в центре, и всё так или иначе направлено на него. Четверо подростков действительно смотрят на него с ожиданием, хотя никто из них ни о чём его не спросил.       — Так где же вы все были? — тихо спрашивает Луна, глядя на отца.       Драко, кажется, тоже не может оторвать глаз от этого мужчины. Гермиона думает, что знает почему. Если бы мистер Лавгуд был одет в роскошную парадную мантию, стоял бы с элегантной тростью в руке и, возможно, носил монокль, то с его платиновыми волосами он мог бы сойти за Малфоя. Что-то в этом мужчине настораживает, но дело не в возрасте. Это осанка, манера держаться, как будто он из прошлой эпохи.       Его светлые волосы слегка вьются, чего она никогда не замечала у Луны. Под его глазами образовались крупные мешки, как будто он слишком мало спит, как и Гарри, но они всё того же ледяного голубого цвета. Его одежда помята, как будто тот короткий сон, который ему удаётся получить, он проводит сидя в кресле, пока его не разбудит восходящее солнце.       Гермиона с опозданием вспоминает, что Луна задала им вопрос. Поскольку никто не вызвался ответить, она берёт это на себя. В любом случае лучше проявить осторожность, и так она сможет контролировать, что они говорят.       — Мы переезжаем каждый день или через день. Мы разбили лагерь неподалёку в надежде, что ты вернешься домой на Пасху.       — Мне повезло, — сияет Луна, и Гермиона чувствует, как по спине пробегает холодок от того, что Кэрроу отпускают одних студентов, а других нет.       Действительно, Луне повезло.       — Зачем вы пришли к нам? Я здесь одна? Вы ведь собираетесь в Нору, верно? Должно быть, так и есть. Или вы уже были там?       — Вообще-то нет, — Гермиона ёрзает на жёстком стуле, мечтая о какой-нибудь подушке под задницей, — ты здесь одна. Ты и твой отец.       Она слабо улыбается мистеру Лавгуду, но в ответ получает лишь озадаченное беспокойство. Он так и не притронулся к чаю, и Гермиону охватывает тревожный страх.        Что, если…       — Папа, выпей, — настаивает Луна, наблюдая за Гермионой, — ты их нервируешь.       Всегда ли Луна была такой проницательной или Гермиона слишком долго отсутствовала?       Гарри пристально смотрит на мистера Лавгуда, скрестив руки на груди. Гермиона гадает, не спрятана ли у него в руке палочка, которую они не видят.       — Мы следили за домом несколько дней. Мы не думаем, что вы контактируете с Пожирателями. Но мы хотели убедиться.       — Никогда нельзя быть в чем-то уверенными.       Это чистая правда, особенно если учесть, что это говорит сам Ксенофилиус. Драко выпрямляется в кресле и смотрит сквозь жёлтые занавески в окно. Он не утруждает себя деликатностью.       Громкий шум, который Гермиона слышала снаружи, возобновляется с такой силой, что дребезжат рамы с картинами, висящие на стенах. Она вздрагивает, и Драко, не оборачиваясь от окна, успокаивающе кладёт руку ей на колено. Благодарная за его поддержку, она накрывает его руку своей.       Ни Ксенофилиус, ни Луна, похоже, не испугались шума наверху, а мистер Лавгуд вежливо ждёт, пока его дочь шепчет ей:       — Это просто печатный станок для Придиры. Ничего страшного.       — Я с ними не заодно. Но я был бы дураком, если бы не беспокоился. Многие люди заключают сделки с дьяволом в тени, торгуясь ради собственной безопасности или безопасности своих семей. Если они узнают, что вы были здесь, я сам окажусь в таком положении.       Луна шикает на отца, но беззлобно.       — Большинству чистокровных дают некоторую свободу действий, если только они открыто не вступают в союз с Орденом.       — Что мы и делаем, в их глазах, медвежонок.       От его милого прозвища в сочетании с искренней любовью на его лице у Гермионы наворачиваются слёзы. Луна смягчается и с грустной, покорной улыбкой поворачивается к Гермионе.       — Зачем вы здесь? Явно не чай попить.       Чай, по правде говоря, ужасный.        Но Гермиона выпила бы три чашки, лишь бы посмотреть на Луну и её отца, услышать, как он называет её «Медвежонок», и насладиться любовью в его глазах.       Гарри откашливается и кивком указывает на расшитую бисером сумочку, с которой она не перестаёт возиться. На ней осталось всего семь или восемь бусин, но заклинание расширение как всегда идеалено.        Гермиона ныряет в сумочку, стараясь скрыть, насколько глубоко может уйти её рука, и нащупывает книгу. Она должна быть ближе к верху, а её потрёпанная тканевая обложка отличается торчащими во все стороны нитками.       Вот.        Она достаёт ее и кладёт на стол между ними.       — Мистер Лавгуд, вы не знаете…       — Сказки Бидля? Конечно. Но какое это имеет отношение к… к войне? — его голос понижается до шёпота, и он пристально смотрит на неё.        Драко слегка напрягается в кресле, его пальцы под её ладонью становятся твёрдыми, а Ксенофилиус продолжает,       — Я не могу понять, зачем вы вообще сюда пришли. Но это только порождает новые вопросы. Чем мы можем вам помочь?       — Эта книга не о… — она чуть было не сказала «о Волдеморте», но в последнюю секунду перешла на более социально приемлемый язык, — о Сами-Знаете-Ком. Это нечто другое. Может быть. Ну, вероятно. Сейчас это просто то, чего мы не понимаем.       Дико отросшие брови Ксенофилиуса изгибаются, образуя ещё больше складок на его лбу. В основном они светлые, но в самых длинных прядях проглядывается землисто-серый оттенок. Гермиона на мгновение очарована ими.       — В старых детских сказках?       — Не совсем, — она толкает книгу через стол, постукивая указательным пальцем по потрепанной обложке, — видите здесь этот символ?       Ксенофилиус лезет в нагрудный карман и достаёт оттуда не что иное, как монокль, отчего Гермионе хочется улыбнуться.       Может быть, он действительно является дальним родственником Малфоев.       Он вставляет его на место и смотрит вниз. Пока он смотрит, Гарри осторожно замечает:       — У вас был такой же символ на свадьбе Билла Уизли прошлым летом. Я почти уверен, что это тот же самый.       — Так и есть, — бормочет мистер Лавгуд, беря книгу в руки и бережно перелистывая тонкие старые страницы. Гермиона понимает, что перед ней такой же книголюб, как и она сама, и проникается к нему ещё большей симпатией.       После нескольких минут мучительно пристального изучения он наконец поднимает взгляд.       — Что вы знаете о Дарах Смерти?

***

      Они сидят в оцепенении, пока мистер Лавгуд возвращается на кухню за шоколадным печеньем. Может быть, за чем-то более существенным, как надеется желудок Гермионы, но её мозг не допускает такой возможности.       Палочка, более могущественная, чем все существующие… мантия-невидимка, единственная в своем роде, и камень, способный воскрешать мёртвых. Это звучало как полная чушь, но так было всегда, с тех пор как она впервые прочла эту старую сказку.        Однако очевидно, что Ксенофилиус полностью верит в существование Даров Смерти, как и Луна. И это само по себе не странно.       Что странно, так это повторяющийся символ, написанный от руки в книге, которую ей подарил Дамблдор. Что странно, так это мантия, которая лежит у неё в сумке прямо сейчас и досталась Гарри от его отца и, предположительно, его отцу от его отца и так далее.       Что странно, так это палочка в руке Гарри, которую он по-прежнему прячет, скрестив руки на груди. Но как они могли быть в этом уверены? Как они могли быть уверены, что палочка Дамблдора такая же, как та, из древней легенды?       Они не будут строить догадки по очевидным причинам.       Гермионе тоже не нравится выражение лица Гарри. Когда Гарри глубоко задумывается, это обычно не сулит ничего хорошего, по той или иной причине.       — Нам не стоит злоупотреблять гостеприимством, — наконец говорит Гермиона, которой не терпится увести Гарри в укромное место, чтобы он мог привести в порядок свои мысли, пока не взорвался.        В этом что-то есть.       Луна и её отец отвечают одновременно, но по-разному.       — Не говори глупостей!       — Мы будем вам признательны, — говорит мистер Лавгуд, решительно догоняя свою нетерпеливую дочь, — конечно, чем дольше вы здесь пробудете, тем больше будет риск для моей Луны.       — О, папа, всё в порядке! Пусть они хотя бы поужинают с нами. Посмотри, какие они худые!       Гермиона не может удержаться от оценивающего взгляда на своё тело. Оно стало намного лучше, чем было, полностью благодаря Драко. Но сам он кажется ей худым, как будто она давно его не рассматривала. Теперь она наблюдает за ним с другой стороны, как на человека, который не жил в палатке с конца сентября и чьи внутренние представления о «здоровых физических пропорциях» не искажены безвозвратно.       Отдавал ли он ей часть своей еды? Возможно. Также возможно, что они настолько привыкли к жизни в палатке, что их нынешнее состояние кажется более стабильным по сравнению с тем, с чего они начинали.       — Нет, Луна, мы пойдём. Мы не хотим вызывать подозрения, — говорит Гарри, и этого достаточно для Луны. Она неохотно кивает, сжимает руки и вдруг бросается на шею Гарри. Он крепко обнимает её, и Гермионе кажется, что его зелёные глаза блестят.       — Рад был тебя видеть, — выдавливает он из себя, слегка шмыгая носом, и Луна кивает в ответ. Гермиона подозревает, что та плачет, и у неё самой ком подступает к горлу.       Было… так приятно находиться рядом с другими людьми.       Ей так сильно хочется остаться, что в животе всё переворачивается.       Луна что-то шепчет Гарри на ухо, и он кивает, крепко сжимая её в объятьях. Он отпускает её первым, и она отступает назад, в конце концов натыкаясь на своего отца. Его скрюченные руки ложатся ей на плечи, но Гермиона видит, что он делает это не просто так. Луна больше не покинет его.       Она задаётся вопросом, насколько тяжело будет Ксенофилиусу позволить Луне вернуться в Хогвартс в воскресенье вечером, и испытывает к нему сочувствие. Замок больше не является безопасным убежищем, каким был когда-то.       — Пока, Луна, — шепчет Гермиона, и её взгляд слегка затуманивается. Луна широко улыбается.       — До встречи, Гермиона. Вы справитесь. Вы сможете победить его.       Гермиона сдерживает всхлип.       Это то, что она только что сказала Гарри? Как Луна может видеть так ясно?       Это пугает — и то, как Луна всё понимает, и то, что в её словах есть доля правды. Это то, что они должны сделать, и этот час всё ближе. Гермиона боится и этого, и того, что будет без этого, без обещания, что это закончится.        А что, если для них это закончится по-другому?       Луна смотрит на Драко, но не произносит его имени. Она просто опускает подбородок и говорит:       — Ты делал то, что должен был. Ты мог сделать ещё хуже. Но ты этого не делал.       Ошеломлённая Гермиона смотрит на Драко, у которого отвисла челюсть. Ей не очень хорошо видно, но кажется, что у него тоже слезятся глаза.       — Нет, Лавгуд. Но я мог бы сделать и меньше.       — Нет, — упрямо настаивает она, — ты мог бы делать сильнее. Но ты этого не делал.       После этого странного обмена репликами мистер Лавгуд подталкивает их к выходу.

***

      Они решают рискнуть и остаться ещё на одну ночь в соседнем поле. Пока что здесь безопасно, и мистер Лавгуд имеет полное право полагать, что они движутся дальше. Никто не знает, что они здесь. В любом случае ещё даже не вечер, светит тёплое солнце. Гермиона чувствует себя легко благодаря прекрасной погоде, встрече с Луной и уничтожению ещё одного крестража.       Добравшись до своего прежнего лагеря, чтобы разбить там последний ночлег, Гарри тут же начинает рыться в сумке в поисках чего-то. После недолгих поисков, сосредоточенно прикусывая кончик языка, он достаёт книгу Скитер. Он торжествующе поднимает её и вертит в руках.       — Ага!       Гермиона может только смотреть на него расширив глаза, совершенно сбитая с толку.       Что ему так нужно от этого мусора? Конечно, это легкое развлечение, но, похоже, дело не только в этом.       Отправляясь на свою койку, Гарри говорит лишь:       — Я объясню позже. Дай мне немного почитать. Ты не против? Я посторожу ночью.       Гермиона не отвечает, хотя её любопытство по поводу того, что так занимало Гарри в течение последнего часа, испытывает её терпение на прочность. Она может подождать, если для него это важно.       Сейчас всё кажется таким прекрасным, особенно ветерок, который шелестит в кронах деревьев на краю поляны. Она глубоко вздыхает и расправляет плечи.       — Я не против немного побыть на свежем воздухе. Ты просто сумасшедший, если хочешь запереться в палатке.       Старая добрая шутка Рона. Можно сказать, винтажная шутка Рона, и Гермиона отмахивается от лёгкого раздражения, вызванного тем, что она вытащила её из глубин своего подсознания, чтобы использовать сейчас. Она не позволит, чтобы всё сводилось к Рону. Просто не позволит.       В ответ на просьбу Гарри Драко лишь пожимает одним плечом и предлагает поискать еду в соседней деревне. Через пару часов наступит время ужина, и, пока они находятся в таком небольшом городке, им стоит ещё раз поискать еду, прежде чем утром они отправятся дальше.       — Пока нет, — Гермиона тянет его за рукав, и Драко с крайне обеспокоенным видом выходит вслед за ней из палатки.       — Ты ведь хочешь поговорить о Хогвартсе, не так ли? — вздыхает он, смирившись со своей участью. Он засовывает руки в карманы и поворачивается лицом к редкому лесу. Гермиона подходит к нему, встаёт слева и кладёт голову ему на плечо. Луна была права: она чувствует под рукой кость, а не мышцы.       — Тебе нужно больше есть, — говорит она тихим голосом, не отрывая взгляда от деревьев, и он усмехается.       — Тебе нужно больше есть.       — Я ем достаточно, благодаря тебе, — она тянет его за рукав, пока он не достаёт руку из переднего кармана, и берёт её в свою, — расскажи мне, что там произошло.       Драко сплетает их пальцы, и его более длинные пальцы лениво поглаживают тыльную сторону её ладони. Но он не возражает, и она чувствует прилив новой волны любви к нему.       — Мы с Крэббом были единственными студентами-Пожирателями. Крэбб убил Дамблдора. Его преданность никогда не вызывала сомнений. А вот моя…        Я постоянно беспокоился, что, если я не буду выглядеть идеальным маленьким приспешником, это вызовет подозрения в отношении нас с тобой. Ты исчезла. Я предоставил некоторые воспоминания о Тео и Пэнси, чтобы отвести от себя подозрения, но всё время переживал, что этого недостаточно. Я должен был сделать всё, что в моих силах, чтобы… чтобы укрепить свою лояльность. Это была не моя идея. Я об этом не просил. Но они поручили это мне, и я не мог отказаться.       — Что имела в виду Луна, когда сказала, что ты мог бы делать сильнее?       — Она слишком высокого мнения обо мне. Она хотела сказать, что я не сделал всё настолько плохо, насколько мог бы. Я мог бы проявить больше… силы. Я сказал, что мог бы проявить и меньше.       Гермиона подходит к недавно срубленному дереву, ветви которого ещё покрыты зеленью, и находит относительно ровный участок, чтобы присесть. Драко тяжело вздыхает и садится рядом с ней, крепко обнимая за плечи. Он поглаживает большим пальцем кожу на её руке, и она прислоняется к нему.       — Как они заставили тебя это сделать?       Он так долго тянул с ответом, что она начинает сомневаться, ответит ли он вообще.       Насколько всё было плохо?       — Наверное, первую неделю они наблюдали за тем, как я это делаю. Я уверен, что они проверяли, насколько ответственно я подхожу к своим обязанностям. Я должен был делать все достаточно усердно, чтобы они не чувствовали необходимости постоянно следить за мной, но даже после того, как они перестали это делать, я не мог уклоняться от работы.       Это не совсем ответ на её вопрос.       Неужели ей так сильно хочется это знать, если он не хочет говорить?       Любопытство берёт верх.       — Что они заставили тебя делать?       Он глубоко вздыхает, издавая хриплый звук после слишком долгого молчания. Он не может смотреть на неё, и Гермиона собирается с духом.       — Круциатус.       У неё перехватывает дыхание. Хотя она и знает, что это были Кэрроу, Кэрроу, Кэрроу (и тут же раздается высокий голос Луны: «семантическое насыщение», глупая фраза), она всё равно не ожидала, что они будут использовать непростительные на учениках. На несовершеннолетних. Ей даже снилось, что это он, но она решила, что это медальон делает всё возможное, чтобы мучить её всеми доступными способами.       — Ты… ты должен желать использовать его, чтобы это сработало, испытывать достаточную ненависть.       — Я знаю. И я действительно так думал. Я хотел защитить себя больше, чем хотел уберечь кого-то от вреда. Я же говорил тебе, что Лавгуд слишком меня одухотворяет.       Гермиона не знает, что и думать, и что чувствовать.       Как бы она поступила на его месте?       — Были ли у тебя какие-либо побочные эффекты? Можешь ли ты вообще говорить об этом?       Она не знает, что заставило её задать этот вопрос. Это забавный вопрос. Она никогда не слышала, чтобы какое-либо из непростительных заклинаний (кроме смертельного проклятия) наносило урон заклинателю. Но что-то в её голосе заставляет Драко остановиться и бросить на неё быстрый взгляд, прежде чем снова устремить взгляд на кромку леса.       — Мне снились кошмары.       — Мне тоже снились кошмары.       Ветерок снова колышет деревья, шелестя листьями, и продолжает свой весёлый путь. Он приподнимает кончики её волос, которые слишком тяжелые, чтобы их могло растрепать что-то столь нежное. Они с Драко какое-то время сидят в молчании, размышляя каждый о своём. А может, и нет; может, они больше похожи, чем она думала.       — Драко, диадема была у тебя весь учебный год? Должно быть, так и было, раз ты нашёл её до лета.       — Да, так и было.       — Ну, у нас был медальон. И мне тоже снились кошмары. Мне снилось, как ты делаешь… это. Как они используют тебя таким образом. А ещё мне снилось, как они тебя пытают. Я имею в виду Кэрроу. Ведь ты был в школе. Такое когда-нибудь случалось?       Гермиона не думает, что её сердце пропустила хоть один удар, пока он не отвечает:       — Нет. Они никогда меня не пытали. Я никогда не давал им повода. Я выполнял свою работу.       От горечи в его голосе ей хочется плакать. Она обхватывает его обеими руками и сжимает изо всех сил, уткнувшись головой ему в грудь.       — Что ещё они от тебя требовали?       — В школе? Ничего. Ничего особенного. Даже вне школы у Снейпа ничего не происходило. Нам приходилось бывать в поместье несколько раз, но мы со Снейпом всегда были очень осторожны. Самое главное — выглядеть расслабленным и делать вид, что получаешь удовольствие от происходящего. Пить виски, произносить тосты, смеяться. Я бы сказал, что это было тяжело, но…       Он снова вздыхает и перекладывает руку, чтобы обнять её за талию.       — Иногда это было не так сложно, как должно было быть.       Он замолкает, а она мучается от мысли о том, что ему пришлось сделать, о месяцах, которые он провёл в одиночестве. Она вспоминает о яде в медальоне и, в другом крестраже, о коварных гнусных мечтах и мотивах, связанных с диадемой.       — Это был крестраж, — наконец говорит она, — думаю, из-за него тебе хотелось делать такие вещи.       — Не начинай слишком многого от меня ждать, — фыркает он с лёгкой издёвкой. Отвращение к себе в его голосе заметить гораздо сложнее, — Лавгуд было достаточно.       Гермиона выпрямляется, высвобождает его руку и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на него.       — Я серьёзно. Мы все делали то, что должны были делать, чтобы выжить. И ты делал это, чтобы защитить меня. Думаешь, я осуждаю тебя за это?       Ей может показаться, но она думает, что его подбородок слегка дрожит, прежде чем он стискивает челюсти и так плотно сжимает губы, что они белеют.       — Так и должно быть.       Она начинает протестовать, но он прикладывает палец к её губам. Он делает это нежно, но она чувствует, что за этим стоит решимость.       — Ты должна осудить меня. Ты во многом лучше меня. Я нехороший человек. Но, — он говорит громче, перебивая её, — поскольку я нехороший человек, мне всё равно. Если я тебе нужен, я здесь. На самом деле, осуждаешь ты меня за это или нет, я всё равно здесь. Не то чтобы мне некуда было идти, хотя так и есть. Дело в том, что мне некуда идти, кроме как к тебе.       Его дыхание становится неровным, и она не знает, что на это сказать. Он убирает руку от её губ, чувствуя, что ей нечего возразить.       — Я сделаю для тебя всё, что угодно. Я уже сделал для тебя всё, что мог. Я продал свою душу ужасным образом…       От этого оборота речи она едва не ахает и не начинает умолять его остановить его, но он не имеет в виду крестраж. Она знает, что это не так. Эта случайная аналогия всё ещё не даёт ей покоя. Здесь речь не идёт о душах.       — …и я ни капли об этом не жалею. Думаю, это самое ужасное. Самое ужасное. Потому что, хотя я и хотел бы поступить иначе, я не испытываю настоящего сожаления ни о чём из того, что сделал. Ведь это спасло тебя и в конечном счёте привело меня сюда. Как я могу?       Она вот-вот расплачется и хочет сменить тему. Гермиона выбирает первое, что приходит в голову, хотя это не самая лучшая тема.       — Что тебе снилось в кошмарах?       — Обычно там было то, что я потерял тебя. Каким-то образом, в какой-то момент. Может быть, тебя схватили, а я не смог помочь. Иногда ты знала, что я рядом, а я просто… подводил тебя. Ты умоляла меня вытащить тебя, а я и пальцем не пошевелил. В других случаях мне оставалось только смотреть, как с тобой что-то происходит. Иногда ты выбирала кого-то другого и просто бросала меня.       — … у меня тоже были такие. Немного другие, но, думаю, того же типа. Они были… ужасны.       Драко подхватывает её на руки, и она закидывает одну ногу ему на колено, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.        Боже, как же легко он может перемещать её туда, куда захочет. Как же легко он поднимает её, словно она ничего не весит, даже несмотря на то, что под его джемпером он такой же худой, как и она.       — Ну, ты меня не потеряешь, — выдыхает он, уткнувшись ей в шею, отчего у неё по спине бегут мурашки, — я тебя?       Гермиона качает головой, и её волосы рассыпаются по плечам. Драко прижимается губами к её шее, целует ее и чувствует, как под его губами учащается её сердцебиение.       — Я люблю тебя, — шепчет он.       — Я тоже тебя люблю.       — Тебе когда-нибудь снилось что-то хорошее, пока меня не было? Не может быть, чтобы всё было так ужасно. Перед летом я очень старался, чтобы тебе было о чём подумать.       Да, было, и она краснеет, вспоминая тот день, когда её тайком провели в подземелья Слизерина.       — Ничего подобного, но…       — …но? — подсказывает он, отводя её волосы в сторону и постепенно приближаясь к мочке уха.       — Я всё ещё хочу, чтобы ты разбудил меня поцелуем.       — Так ли это? — дразнит он хриплым голосом, который проникает прямо в её сердце, и тем же ртом припадает к тёмному пятнышку прямо за её ухом. Она ёрзает у него на коленях, пытаясь найти нужное место. Он переносит вес тела на неё, и она вздыхает от ощущения твёрдой длины, которая упирается ей в бедро.       — Ну, я не могу вечно заставлять свою девушку ждать. Ты сама попросила меня об этом много месяцев назад.       — Много-много месяцев назад, — соглашается Гермиона с лёгкой ноткой недовольства, прижимаясь к нему бёдрами.       — Ну, я не могу этого сделать, пока ты не спишь, милая, — но он усмехается ей в плечо, и от этой вибрации по всему её телу пробегают мурашки.       — Нет, ты можешь.       Он задумчиво хмыкает.       — В каком-то смысле да. Ты этого от меня хочешь? Ты хочешь, чтобы я позаботился о тебе прямо сейчас?       — Я всегда хочу, чтобы ты заботился обо мне.       Серые глаза Драко темнеют, становясь голодными и дерзкими.       — Я буду.       Он наколдовал одеяло у их ног и уложил на него Гермиону, убедившись, что упавшее дерево скрывает их от палатки.       Гарри и так очень занят, думает она, внезапно испытывая непреодолимое желание снять с себя брюки.       — С ним всё в порядке, — говорит Драко, читая её мысли, но она знает, что ни один из них не станет поднимать эту тему просто так.       Не здесь.       Она всё ещё ждёт этого, почти отчаянно, и тянется вниз, чтобы освободить его.       Драко, как обычно, на шаг впереди. Он устраивается у неё между ног, и ей нравится ощущать его вес, его надёжность — хотя даже здесь она видит, что он худой.       Для неё. Он добывает всю еду для них, отдаёт ей большую часть своей и обходится без еды. Для неё.       Когда он уверенно входит в неё, она хватает его за щёки, чтобы повторить:       — Я люблю тебя.       — Я люблю тебя, — он делает паузу, чтобы она почувствовала его, прежде чем снова начать двигаться. Она не может отвести взгляд от его лица, от его острого подбородка, от кадыка на шее. Он так прекрасен, что ей хочется плакать.       — Ты не можешь сделать ничего такого, что заставило бы меня разлюбить тебя. Ничего.       Он тяжело вздыхает, и это почти заставляет её рассмеяться. Она понимает, как сильно он старается держать себя в руках.       — Не говори так, дорогая. Всегда что-то происходит. Рано или поздно…       Гермиона качает головой, не отрывая рук от его лица. Её большие пальцы скользят по его подбородку. Он уже второй раз за сегодня называет её «дорогой», и она действительно чувствует себя таковой. По крайней мере, для него.       — Нет. Ничего. Я люблю тебя.       Драко зарывается лицом ей в шею, тяжело дыша. Его руки слегка дрожат, потому что он опирается на них, чтобы не упасть.       — Я люблю тебя настолько, что хочу доставить тебе удовольствие. Ты позволишь мне? Ты, отвлекающая меня ведьма!       Она предполагает, что так и будет.