наука

Игорь мимоходом вытирает нос, оттягивает футболку, принюхивается, морщится: «фу, бля, воняет» и раздражённо откидывается на сидении. Игорь водное животное. Настолько, что ЖЭК считает счётчики в его хате неисправными; крутят и крутят. В пирамиде Маслоу душ у Игоря на том месте, где у других секс и разъёб реп-индустрии. Игорь в ванной плещется со стандартными звуками мужика, долго и шумно, и Диме часто приходится орать на косяк без двери в попытке перекричать воду, — тишина, возникающая, когда Игорь закручивает краны, в первые секунды такая, будто лопнули перепонки. Диалоги на фоне водных процедур по содержанию не сильно страдают. Игорь и вне шумовых помех слышит только то, что хочет. Иногда не слышит совсем. Опционал вариабелен. Когда у Игоря уебанское настроение, он зубами цепляется за слова и щерится, потому что Игорь любит конфликты, потому что конфликты у Игоря неизбежно ведут к насилию — насилие Игорь понимает на уровне С1 минимум. Дима не любит насилие. Предпочитает нлп и прочие неинвазивные методы. Игорь считает это слабостью, допустимой, приемлемой; он снисходительно подтрунивает, типа, Дима пацифист. Дима закатывает глаза. Подкалывать в ответ у Димы не получается: Игорь слишком непробиваемый, местами тугой и девяносто процентов времени ужасно злой. Вот сейчас Игорь, например, заёбанный и голодный. Значит, злой и не просто злой — до одури; Игорь ненавидит монотонность и пустой желудок. Игорь ненавидит терпеть. Они вторые сутки караулят в адресе на колёсах. Игорь небрит, взвинчен и за последний час изъелозился на водительском. Шило в жопе, наверное, мешает. Дима догадывается. Он тоже разбит. Усталостью, затекшей спиной, обострившимся гастритом. Машинные посижуры — полная дрянь. Дима снимает очки и неторопливо протирает стёкла футболкой. Скучно. Душно. Глаза устали. Дима убирает очки в бардачок. То, что Игорь вот-вот засвистит, как чайник перед плевком в стену, ему видно и без очков. Игорь барабанит по рулю. Игорь — невротик. Адреналиновый наркоман. Ещё у него синдром главного героя и как же он, такой важный, оставит Диму, такого дурачка, полчаса в соло следить за блат-хатой. А в родную водную среду-то пиздец хочется. И пройтись. И просто съебаться. Но кто-то же гиперответственный. Кто-то ерошит несвежий хаир. Предпочтения в одежде вкупе с помятостью и недельной щетиной придают ему поразительное сходство с васькинскими бичами. Или хипстерами. Игорь чешет щёку в тёмной поросли. Дима думает, что весь бегловский Петербург — вот он, в одном человеке. На расстоянии вытянутой руки. Метафорически. Физически руки к такому Игорю тянуть опасно: откусит. Не то чтобы Дима против. Скорее за. По всем законам компенсаторной психологии Диме иррационально комфортна любая дичь, которую Игорь выкидывает. Потому что сам Дима мальчик очень воспитанный и патологически правильный. А Игоря, по ощущениям, воспитала стая бродячих собак. — Тю, — Игорь, почти сползший на коврики, подрывается. — Ты гля, какие люди… Дима своими минусами не видит, но примерно догадывается. Крайние сорок восемь часов их сфера интересов ограничена единственным и неповторимым Лискиным В.П. девяносто первого гэ эр. Его квартирой, его связями, в тч половыми — Лискин, представляющий из себя связного картеля и, как личность, круглое нихуя, должен быть польщён. И икать. Дима лезет в бардачок за очками. Игорь, упёршись подбородком в сложенные на руле руки, разглядывает Лискина своим фирменным диким прищуром. Так в документалках по нэшнл джиографик пума выслеживает себе ужин. Игорь — хищник. Адмиралтейский — его саванна. Лискин трётся у подъезда с девчонкой в шубе из чебурашки. Они в добрых десяти метрах и через приспущенное окно ничё не слышно, а прослушку им в этот раз давать отказались, типа, недостаточно серьезная операция, ебитесь сами, по губам читайте или эхолоцируйте, хз. Дима читать по губам не умеет. Лискин, вяло отжестикулировав, ржёт, обнажая жёлтые зубы. Девица прикрывает рот ладошкой: тоже ржёт. Лискин берет ее под локоть. Дима пихает Игоря в плечо. — Уходят. От каких-никаких подвижек после двадцатичасовой тишины (Дима уже придумал, что Лискин, может, словил золотой шприц или вскрылся в бэд трипе) нервная система разогналась и семафорит реактивным возбуждением; Диме передался нервяк Игоря и теперь он тоже вибрирует и испытывает физическую потребность куда-то бежать и что-то делать. Игорь раздражённо щерится: — Я знаю, — и выворачивает зажигание. Магнитола вспыхивает синим. Бормочет радио. Козерогам в этот день звёзды обещают успех в личной жизни. Игорь выруливает с парковки. В стекло из-под колеса со звонким стуком прилетает камушек. Дима находит под сидением скобу, дёргает, придвигая кресло поближе к торпеде. — Слышал? — спрашивает. — Успех на личном. — Главное, чтоб не с Лискиным, — ржёт Игорь. Машина выпрыгивает на проулок. Лискин с неизвестной лижутся у дикси. Дима по инерции хочет спросить: «мы или не мы?», но осекается. Не мы. Ну, не понимает Игорь зумерских приколов. Выпал из молодёжной культуры со своей кнопочной нокией. Дима оставил попытки его приобщить; тактом Игорь не наделён, поэтому мемам не улыбался даже из вежливости, а на особо постироничных переводил взгляд на Диму; во взгляде явственно читалось «долбоёб?» Да, долбоёб. В более мягких выражениях — святая наивность. Так говорит Вера. Вера красит губы перед трельяжем. — Ты ушёл? — спрашивает она Диму, но это ещё не вопрос. — Надолго? — вот, это уже вопрос. — Не знаю, — Дима тянется за курткой. — Посмотрим. — О-о, — лыбится Вера. Настолько широко, насколько позволяют активные манипуляции с помадой. — Конгратс! — Чё? — со вздохом переспрашивает Дима. Дёргает петельку. Куртка упорно не хочет сниматься. — Ну, это же рубашка с выпускного, которую мы вместе выбирали? Дима, наконец, отвоёвывает куртку и оборачивается. Вера всё ещё сидит к нему спиной, лицом к зеркалу. Всё ещё улыбается. Вера всегда была отвратительно, восхитительно внимательной старшей сестрой. — Да, — говорит Дима, — это та. Ему неловко. Вера колдует помадой, сжимает рот в строгую нитку. Улыбается дальше, уже красными губами: — Значит, есть повод. С ним и поздравляю. Дима ничего не говорит и с позором ретируется в подъезд. Наряжаться повода у него нет. Смысла тоже. Дима не понимает и понимает одновременно, почему и для кого такой красивый; ну, точно же (не) для Игоря. Игорь же не сраный бибисишный холмс, он не разглядывает оппонентов. Игорь срать хотел на пятно на рукаве и то, как жалко выглядят убитые кеды, если только кеды и рукав не относятся к протоколу осмотра. Игорю глубоко всё равно, как и кто выглядит. Игорь не смотрит на людей. Игорь моногамно влюблён в уголовку. Хотя, на самом деле, ни разу. Просто Диме нравится романтизировать. Проще. Думать, что не конкретно не ты, а никто в целом. Дима романтик. Не как чахоточные поэты из серебряного века; романтизм Димы смешной и нелепый. Каким и должен быть, собственно. Дима оптимист, этатист. Ему не идут очки, но без очков лицо выглядит ещё младше. Ямочки на щеках, предательски выскакивающие в улыбке, усугубляют и без того дурацкое положение. Поэтому на работе Дима не улыбается. Нарочитая хмурость и фанючество по методам Игоря (только методам! не по Игорю в целом) делают из него стереотипного напарника главного героя. Нет, не обидно. Из Димы главный герой так себе. В баре душно и шумно. Игорь гоняет по столешнице полупустой стакан с пивом и острым, совершенно трезвым взглядом шерстит поддатые горстки вокруг. Дима тянет вишнёвую нулёвку. Их столик тактически идеален для обзора: угловой, без нормального освещения, но Дима всё равно чувствует себя максимально неорганично. Рубашка, джинсы, очочки кругленькие, дебильные — как будто мальчик шёл на партию днд и заблудился. Дима зябко ведёт плечами. Он, вообще-то, прекрасно умеет в мимикрию. С его внешностью несложно и необходимо. В подвал на Некрасовской он бы пришёл в морально устаревшей футболке или стандартной водолазке невнятной длины. Прямых джинсах, опционально — варёной зипке. Но это если бы. Условное наклонение. Есть хорошее слово в английском для таких случаев — would. Дима would бы, но Игорь сказал: «пошли прошвырнёмся». О наружке речи не шло. — Смотри, — тихо говорит Игорь. Он двигается ближе и пригибается, так, что Дима видит, как возбуждённо дёргаются крылья его носа. — Слева от тебя, сорок пять градусов. — Мне посмотреть? — в тон ему уточняет Дима. — Нет, блять, понюхать, — огрызается Игорь. И тут же расплывается в пьяной улыбке, — Без палева ток. На нас, вон, и так уже сука какая-то с бара пялится. На тебя, мысленно поправляет его Дима. Потому что Дима сегодня не пикми и клеят его обычно не в таких местах. Но это так, к слову. К тому, что, типа, вряд ли их кто-то ведёт. Вряд ли их раскусили. Кому они нахуй нужны. Дима допивает свою б/а бурду и уходит к туалетам, слегка покачиваясь. Нарочно задевает углы. В указанном Игорем направлении ляжкой бортует столик, мямлит «сорри». Объект интереса угро поднимает на Диму недовольное рыло. Морду. Лицо. Диме нужно совсем немного времени, чтоб его срисовать; раз, два — да, как с ориентировки. Дима, глупо лыбясь, разводит руками: «извините» и идёт дальше. Сыграть пьяного, говорили на щукинских курсах, способен каждый. Лёгкая, но очень, как выяснилось, удобная штука. Дима в полях уже не впервые к ней обращался; этот театр одного актёра ему, если быть совсем честным, нравится. Интересно же. Авантюрно. Опыт новый. Игорь относился со скепсисом. Игорь слишком эгоцентричен, чтобы понимать, насколько важно уметь притворяться. Зачем нужны этика, расшаркивания, вальсирования всякие. Почему надо сглаживать углы. Почему нельзя сразу слать нахуй. Почему нельзя бить жуликов кусковым мылом, завёрнутым в полотенце. Игорь в социальном плане чуток аутист. Аутизм — это не всегда про забитую заднюю парту. В отделе таких нюансов, увы, не знали, поэтому Игоря за глаза звали бесхитростно: ёбнутым. Беззлобно, кто-то с восхищением даже. Потому что Игорь лез туда, куда не лез никто, и делал так, как никто бы не сделал. Не всегда с гуд эндингом, правда. Инициатива ебёт инициатора — Игоря ебали усбшники и непосредственное начальство. Но Игоря, слава богу, жизнь ничему не учила. Игорь продолжал делать по-своему. Диме, вечно неуверенному даже в прямых инструкциях, это в нём нравилось: Игорь не сомневался, не мял, как выражался сам Игорь, сиськи и пёр по криминальной сводке бульдозером. И, пока Игорь бежал, спасал и с ноги залетал в драки, Дима старался его прикрывать. В физическом и другом, более тонком смысле. Заминал инцидентики. Обход, прЭсса, свидетели, ковёр в кабинете начальства. Дима виртуозно комбинировал полуправду с извинениями и виноватым интеллигентским жестом тёр очки; проканывало. Игорь не комментировал. Благодарности были не в его стиле. Точнее, не совсем так; быть благодарным не в стиле Игоря Грома. После бара они ведут мужика до мертвых подворотен за литейным. В арке с выбитым фонарём Игорь прессует его по уху и в живот. У Игоря изуродованные кулаки. Возможно, в их биографии бывали подпольные ринги. Кожа на костяшках бесцветная и грубая, сплошной соединительнотканный нарост — сувенир вечных ссадин. В правом указательном выбита костяшка. Левый мизинец еле разгибается лопнувшим сухожилием. На ладони белеет ножевой рубец. Пальцы узловатые и шершавые. Дима хотел бы их на себе. В себе. У Игоря очень красивые руки. Чтобы их светлая крепкая френдшип не перетекла в зону, Дима периодически ходит в клубы. Трясёт костями. Это как утешительный приз, типа, смотри, это могут хотеть, вау. В современных реалиях педоистерии почти удивительно. На Димины ямочки и взъерошенный блонд клюёт конкретный типаж. Мудаки, если объективно. Субъективно — бэдбои в кожанках и с хвг или скуластые мамми с когтями. В целом, тождественно. Однохуйственно, как сказал бы Игорь. Всегда хамство и «кис-кис-кис». Тупо. Скучно. Дима не любит, когда скучно, когда его клеят, и сам он тоже никого не клеит; стрёмно. Не клеится. С раздражением приходит понимание, что между «нравится он» и «нравится ему» нарративная пропасть размером с Фудзи. Диме нравятся татушки и не заходить дальше флирта. У Игоря татушек нет. Игоря лучше вообще не сравнивать. Не думать. Не смотреть. Лёд под ногами охуительно тонкий. По дороге в дежурку Дима слушает подкаст про Иртышова. Плачущий маньяк — типа как crybaby, только тут, в Питере, попробуй не плакать. Дима рассеяно смотрит на женскую руку, прижавшую его ладонь сверху в борьбе за поручень. Секс в большом городе? У нас есть секс в большом городе дома, секс дома — питерское метро в час пик. Дима сползает ладонью ниже, к валидатору. Тест на псих категорию, исправно сдаваемый каждый год, гомоэротических наклонностей в нём не выдаёт. Только эмоциональную лабильность и некритично сниженные адаптивки. Тест —самозабвенная врушка. Диме нравятся мальчики. Девочки тоже. Бихевиористика вытекает из приспособленчества; тест врушка дважды: Дима восхитительно адаптируется. Дают — бери, бьют — беги. Дима не отказывается от близости, хотя острой нужды в ней не испытывает; нерегулярные половые акты — ок. Физические формы любви никогда не были самоцелью. Вопреки опошленному, низведенному социумом к животным началам, Дима симпатизирует не гениталиям — исключительно людям. Тому, что в голове. Дима любит чужие мозги так, будто ему предстоит выесть их чайной ложкой. Пару лет назад таких было модно обзывать сапиосексуалами. У Игоря в башке шведский стол под конец завтрака: сырой балтийский ветер и тридцать три отмазы для опозданий на разводку. Возможно, когда-то там были и мозги. Серое там вещество, белое. Но Игоря по его многострадальной голове так часто стучат, что, наверное, всё повытекло. Потому и без черепно-мозговых; об череп стучаться нечему. Ладно, шутка. Просто Игорь реально не думает. Ну, в привычном понимании. Свои логические цепочки он не озвучивает. Не потому что жадничает; их просто нет. До всех умозаключений Игорь доходит инстинктивно, задним мозгом; не жопой, в смысле, полями задними. Или вообще спинным отделом. Действует Игорь на рефлексах. Живёт тоже. Дима завидует его подходу не просчитывать наперёд + goes as goes. Дима живёт планами. Аналитический склад ума вкупе с тревожностью делают из него кого-то типа доктора стрэнджа. — Надо перекрыть выход в колодец, где курилка у персонала, — Дима тычет пальцем в экран своего виво с открытыми гугл мэпс. — Нахера? — спрашивает Игорь. — Тюкилев может уйти через него, или через эвакуационный за кубовой, — Дима прижимает согнутый палец к губам. — И через окно на 1,3 тоже… — И в очко нырнуть ещё, — саркастично перебивает Игорь. — Куртку бери, стратег хуев. Никуда Тюк не денется, тёпленьким загребём. И ведь загребает же. В проходе у гардероба просто подходит сзади, жмётся со спины, ткнув под ребро табелем. Дима, стоявший на стрёме, не слышал, но по движению губ, растянутых в конспиративной улыбке, считал мантры, сказанные Тюкилеву: «только, ска, дернись, через брюхо член отстрелю». Тюкилев сразу как-то обмяк и больше не дёргался. Правильно сделал; Игорь не шутит. Тюкилева упаковали, закатали, увезли. Потом, уже в отделе, Дима у Игоря спрашивает, типа, а откуда ты знал, что он не со стволом, что не сиганёт? Игорь жмёт плечами: а я, типа, не знал. Просто нахрапом попёр, значит. На подсознательном чуял, как правильно, и так поступил. Потому что а чё рассусоливать. Дима трёт подбородок. Да, тактика Игоря буквально «хули думать, надо делать». И никаких тебе профессиональных фишечек, хитростей. Хотя фишечка у Игоря есть, две как минимум: удар лбом в переносицу и хук в ухо с левой. Хук в ухо Игорь называет «наркозом» и ржёт собственному остроумию; наркоз — потому что отключает. Дима обожает его смех. Злой, колючий, как будто металлической губкой для посуды по стеклу елозят. Игорь не смеётся, когда весело или Гайдай, его смех это всегда издёвка и зуботычина. Когда смешно по-хорошему, Игорь хмыкает. Дима в перерывах между сменами упорно сохраняет для него мемы, наиболее, по мнению Димы, понятные, и на дежурстве обязательно показывает. Когда мем разъёб, Игорь плотно вдыхает носом — «одобрено». Дима ощущает себя подростком, просвящающим батю. У них не настолько большая разница в возрасте, но ментальная make sense; Дима смотрит Игорю в иронические морщинки вокруг глаз и в шаге от того, чтобы ляпнуть, типа, у меня к тебе daddy issues. Особенно в три утра, на адресе, с микробусом ОМОНа в слепой зоне. Игорь сосредоточенно сводит брови, выглядывая мув в темных окнах; на пятом часу, не выдержав, вспыхивает кухонная лампочка. Игорь срывает рацию со стойки, жмёт кнопку: «заходим». На заднем вольво девчонки-понятые, дернутые с пар сэка, заинтересованно вслушиваются. Такой Игорь — серьёзный, играющий желваками, неочевидно пьяный от административного восторга, — такой Игорь это тот типаж ментов, которому дают. Ну, предлагают. Берут ли — хз, свечку не держал. Из насмотренного: Игорь флиртует со свидетельницами. Это больше как профдеф, его животная харизма и царапающие уши смешки вышибают из девочек показания лучше, чем полиграф из ласточки и кулака за подушкой. У Димы в арсенале похожую функцию выполняют физические паттерны застенчивости и неуверенности: верхняя пуговичка рубашки вежливо застёгнута, ручка прыгает в пальцах, щенячий взгляд снизу вверх; пока Игорь давит на сексуальность, Дима проминает жалость и материнский инстинкт. Эта гротескная разница работает чаще против, но иногда за. Игорь, скрючившись на кресле, обкусывает заусенцы: соображает. Два часа мозгового скрипа неохотно складываются в схему. Ей с Димой Игорь делится по дороге в ларёк. Дима слушает. Трёт красную мочку уха. Игорь в силу лёгкой аутичности генерирует время от времени гениальные вещи. Ввалиться на раут, где вооруженной охраны больше, чем гостей, закосив под местную фауну — его идеи, блять, это что вообще. — Ты не Бонд, ну правда, ну Игорь, наши рязанские рожи на входе раскусят, — взывает Дима к голосу разума. — Зато ты каноничный Кью, — Игорь, вгрызаясь в шавуху, ухмыляется. Его увлечённость бондианой в текущий момент находится в своём апогее, за отпуск они в сумме пересмотрели процентов девяносто франшизы, начиная с культовых семидесятых. — И ваще, критикуешь — иди нахуй. — Предлагай, — машинально поправляет Дима. — Чё? — Ну, критикуешь — предлагай. Это так говорится. — Предложения и досудебки не рассматриваются, — Игорь изгибается, лижет пальцы: шавуха течёт и с пакета кровит соусом. — Мне не нравится, — Дима поправляет очки на переносице. Сердито стукает пакетом с питой себе по голени. Пакет обиженно шуршит. Игорь щерится. — Я тебя не спрашиваю, нравится или нет. Одобрения, благословения твоего мне, ес чо, тоже не надо. Советы в жопу себе засунь. Я тебя в известность ставлю и спрашиваю только одно: ты, сомнение ходячее, со мной? — Да с тобой, с тобой, — отмахивается Дима. И обречённо вздыхает. Игорь — обладатель феноменальной фантазии, когда дело касается разной сомнительности блудняков. Невероятной фантазии. Завидной, можно сказать. Усугубляют ситуацию харизма и лишняя звёздочка на погонах, скверный характер; говорить Игорю «нет» — невозможно. Игорь тупо не понимает. Поэтому, игнорируя здравый смысл и инстинкт самосохранения, они через неделю прутся на шабаш. В лучших традициях помойных детективов: намарафеченные, с выдроченными легендами. Под чужими именами. Если следовать клише, то сразу всем, да. Чего мелочиться. Игорь гладко выбрит, надухарен и подмазан в местах заводских дефектов, кудри подстрижены, ссадины залеплены — образцовый самец, порода русская бодигардная. Морда кирпичом. За базовым костюмом без запонок читается средний айкью и боксёрское прошлое. Ему скучно. Он — спец, вероятно, с нижней границы среднего класса, из провинции или, может, с окраины, он исполнителен и не слишком амбициозен. Его задача — охранять. Объект — сынуля ростовского дельца, мальчик с серебряной ложкой в жопе. Мелкий и дурной. Шатен. Дима, перекрашенный тоникой и наряженный со вкусом, но не очень хорошим, теребит часы на руке. Глазам некомфортно. От линз он отвык ещё в школе, а щас конспиративный образ отрицает очки. А подсматривать и подслушивать через стаканчик у стенки в академии МВД, увы, не учили. Поэтому Дима в линзах акувью своей покрасневшей слизистой косплеит гидрапоновый шик. Получается, избалованный сучонок и его вахтёр; не самая сложная партия, не считая невыполнимой миссии Игоря держать стянутым ебало. Амплуа, конечно, подстать идее — дешёвая беллетристика. В защиту избититости: в invitation list числится сынуля кого-то из красных, так что тут никакой самодеятельности, плюс жопа, вроде, прикрыта, пусть и ой как сомнительно. Дима впервые в жизни ест чёрную икру с тарталетки и думает, что Игорь, наверное, подыхает от зависти. Охране на сходняке господ жрать не положено. Игорь делает вид, что не заинтересован в плотских утехах. Он же, типа, здесь для другого. Не типа; по факту тоже. Они оба смотрят и слушают. Очень внимательно. Именно на таких тусовочках, с шампанским, мидиями и блядями в итальянских зигзагах, обычно и стартуют крупные сделки по наркоте или оружию. Или людям. Звучит как сюр, но работорговля в двадцать первом веке развита лучше, чем в первом. Треш. Дима берёт тайм-аут: фейковый перекур. Кривозубому крестьянину посреди богемы тяжеловато. Дима оттягивает ворот типа-дизайнерского бадлона. В комнате для курения он тянет армянскую люксовую сигарету, не глотая дым. Игорь караулит на входе. Молча. Пристально. Как и положено хорошему телохранителю. От этой ролёвки становится душно. Есть в их работе что-то от Карла Густава Юнга. И от дедушки Фрейда тоже. На секундочку Дима думает, типа, а если бы так, но в реале? Золотая клетка, секс, драгз, рок-н-ролл. Дима затягивается, на этот раз съедая клубок никотина. Поясницу прошибает искрой. Если бы всё было так, или, точнее, не так, могли бы хоть здесь. Игорь раздаёт вайб. Вайб беспорядочных половых связей, секса у стены, вайб маниакального контроля. Вседозволенности. В беллетристике для одиноких женщин за сорок можно всё. В этой не-реальности Дима Игорю это «всё» уже почти разрешил. Сигарета спасительно обжигает пальцы; кончилась. Глаукомная плёнка химеры спадает с глаз. Дима выходит обратно в свет. Блистательный план оказывается нерезультативным. В крысу добытых данных недостаточно ни для обысков, ни для стройной картины сложившейся ситуации. Начальство как Ельцин: стучит по столу и обещает Кузькину мать. Они снова ловят курьера с кладом. Уводят у пэпсов. Пэпсы злятся, но сделать нихуя не могут; Игорь издевательски треплет более крупного из них по плечу: «господь терпел и вам велел». Однажды Игоря отпинают до полусмерти и не будут неправы. На выходных Дима читает Хаксли. Или Хейли. Он не помнит, ему неинтересно, и когда неинтерес становится невыносимым, он уходит сосать через трубочку оверпрайс-латте на втором этаже Подписных. Вера на сутках. Настроение дрянь. Ближе к полуночи вдруг проспыпается Игорь. «ты дома?» Дима в это время откисает в остывшей ванне. «да» «ща зайду» Дима откидывает телефон в бачок со стиркой. Игорь, конечно, охуевший. Ни здрасьте, ни до свидания. Просто перед фактом ставит — на, принимай. А не пошёл бы ты, думает Дима. Хотя знает: никуда не пошёл. Это же Игорь, ему можно. Игорю можно всё. На продавленной Диминой книжке они смотрят рестлинг по кабелю и пьют пиво. Дима морщится: тёмное мерзко горчит, Игорь ёрничает: «звиняй, томатного гозе не было». Мем про томатное гозе Дима на днях объяснил ему сам. Мы в ответе за тех, кого приручили, или типа того; Дима не обижается. Башка на второй час тв! матча плывёт. Дима задрёмывает у Игоря на плече, просыпается, и вечер плавно перетекает в какую-то хрень, заканчивается неожиданно — пьяным петтингом на почти трезвую голову. Ладони у Игоря грубые и сам Игорь менее аккуратный, чем хотелось бы, Дима спиной вбивается в диванный угол, стонет в локоть; стыдно, странно, он не кончает отвратительно долго. Игорь впервые за всё время совместной работы достаёт сигарету. Сипло спрашивает: «закурю?» Дима кивает: кури. Он прибавляет громкость на телеке, вместо рестлинга уже давно идёт чужой, какая-то дебильная часть, из новых; Дима сидит на диване, поджав коленки. Игорь курит, сонно зажмурившись. Щелчок вскрываемой пивной банки бьёт по ушам. Дима открывает глаза. Сон в полудрёме, как и все такие сны, оставляет за собой шлейф, липкий и неприятный. Дима поправляет сбившиеся очки, пялится в телек: всё ещё футбол. Никаких петтингов, зай, только влажные подростковые сны, чтоб в глаза смотреть стало совсем стыдно. Рефери на экране поднимает жёлтую карточку. Игорь чешет яйца, запустив руку под резинку спортивок. Дима чувствует, как загораются щёки. Неисчислимое количество раз он представлял, как повседневные, рутинные ситуации лёгким движением превращаются в подводку к порнухе: перекинуть ногу через чужую, сесть на колени, как девчонки в провинциальной стрипухе. Дёшево, многообещающе. По сговорчивости Дима где-то на уровне плечевой; и в рот, и в жопу — бывшая баловалась страпоном, грешен, немного даже понравилось. Так что… Да не, не так. После хз как закончившегося матча Игорь переключает канал и под сводные новости задумчиво досасывает пивас. Зачем-то трогает Диму за коленку. Долго. Это одна из его непроговариваемых привычек, от которой у Димы сводит живот и о которой они никогда не говорят; нет ни одного пути, который заведёт разговор в нужную степь. Ни единого адекватного повода; Игорь не проговаривает свои мотивы, не озвучивает мысли. Потому что мыслей у Игоря, ещё раз, нет. Потому что всю хуйню разгребает тот, кто о ней задумался. Диме не впервой — он приходит в себя и к выводу, что проще забить хуй, когда оттирает рабочую чашку от кофейного налёта. В отделе привычный бардак. Из кабинета начальства доносится мат: Игорь полчаса назад ушёл на доклад и сейчас в свойственной ему манере стучит по столу, кроя всех подвернувшихся, на чём свет стоит; или это Игоря кроют — сложно сказать, события равновероятные. Дима успевает перебрать верхний ящик стола, прежде чем Игорь вылетает из Фёдорычевского кабинета и шарашит дверью; о, кивает догадке Дима, за воротник, значит, не он, а ему. Будто соглашаясь, с косяка шуршит отбитая хлопком штукатурка. Игорь нервным волком в вольере лензоопарка маячит по их опенспейсу. Поравнявшись с Диминым столом, цепляет Диму за ворот футболки, хрипло требует: «пошли». Дима послушно поднимается, задвигает стул. Его буравит чей-то вязкий взгляд; перегородки между рабочими местами не спасают от ушей, а в мужском коллективе, вопреки стереотипам, сплетен побольше, чем в бухгалтерии, — Димина репутация собачки крепнет. Игорю на все эти подковёрные шу-шу глубоко параллельно. Диму слухи не злят, потому что правда. У Димы фетиш на подчинение; Игорь в допросной затягивает на шее жулика провод, отвернув всевидящее око камеры к потолку. Дима наблюдает, привалившись спиной к зеркалу Гезелла. Переводной картинкой проскальзывает парейдолия: Игорь затягивает на нём строгий ошейник. Дима снимает очки, достаёт из кармана джинс платочек и вдумчиво трёт линзы. Душно. Потенциальный чистосердечник хрипит на фоне: Игорь вразумляет его биоразглазгаемой майкой из пятерочки. Трендсеттер сезона — пакет на голову. Дима успевает подхватить протокол со стола до того, как его заблюют; всё уже не ново: после процедур по раскрытию совестливости допрашиваемые неизбежно показывают внутренний мир. Игорь, дав бедолаге чуток продышаться, прикладывает об угол стола; он в кураже, дышит очень зло, хищно ведёт ноздрями. Под потной майкой ходит возбуждённая грудь. На майке спереди бурые пятна — чужой эпистаксис. В эту ночь Диме снится, как его ласково и очень зло ебут в допросной. Железный стол во сне неправдоподобно тёплый. Наутро вместо положенного отсыпного Дима едет в отдел. У них ненормированный график, сутки через бесконечность, пока не закончится беготня и волокита, а дело не улетит следаку, — Игорь перехватывает его на полпути коротким звонком, встречает уже в адресе. Участкового изгоняют за понятыми, дёргают эксперта из бмсэ, и в эпицентре привычной каши Игорь рассказывает вводные: мокруха, родственники хз, искать, что спиздили, без тз, — всё время, пока рассказывает, Игорь вещает бархатно, вполголоса, облизывая губы в вечных трещинах, нагибается к уху и больно держит Диму за локоть. Это очередная из абсолютно проклятых привычек. Дима чувствует его горячую нервную ладонь через полихлорвинил перчатки и два слоя своей одежды. До краша в Игоря Дима не думал, что осмотр мп может быть flirty. В свой единственный выходной он едет валяться на ковриках для йоги на севкабеле с «тошнотой» Сартра. Игорь не пишет. Спит или в такой жопе, откуда не ловит. В прошлый раз, когда Игорь не выходил на связь трое суток, двое из которых пришлись на отсыпной с выходным, черти его понесли в Выборг по делам и там прокатили сначала на капоте, а потом в багажнике до лесополосы. Но это выяснилось уже после, когда Игорь вернулся победителем и с разбитой бровью. В отделе делали ставки на запой, а там вон оно как вышло; выборгские менты прислали благодарность сквозь зубы. В тексте между строчек читалась мольба ст оу И.К. Грома в Выборг больше не выпускать. — Я даже не буду спрашивать, как ты понял, что это они, — хмурился Дима, когда выходили с разводки. — И почему ты меня не позвал, тут я тоже привык. Но мог бы сказать, куда намылился, чтоб мы хоть знали, где твой труп, в случае чего, рыбачить. — А те лишь бы меня прикопать, — щерился Игорь. На подбородке слева, захватывая губу, у него сияла свежая ссадина; такие бывали, когда Игорем проезжались по асфальту, и возникали они часто — точно чаще, чем, в понимании Димы, людьми (даже такими, как Игорь) асфальт должны были вытирать. — Да иди ты, — Дима устало отмахивался. За полтора года напарничества он почти отучился за Игоря переживать. Потому что никакой нервной системы на такое не хватит. А Дима нервный — вон, ежегодный срез-контроль по психпригодности в нём признаки нестабильности выявил. Так что всё, никаких стрессов, никаких снов по два часа, только ванны с хной, цифровая изоляция и ромашковый чай за час перед сном. И никаких Игорей. Игорь, к сожалению, не в курсе, что его отменили. Под конец выходного очухивается, плюёт в Димин тёплый вечер коротким «уделка, в семь». И Дима натягивает свитер, краем уха досматривая серию холистического детективного агентства. Шнурует кеды. Игорь не пишет просто так. Не зовёт бесцельно пошляться, хлопнуть пива. В мире Игоря всё имеет мотивы, иначе нахуя оно нужно? Дима мог бы попробовать объяснить, если бы знал сам. Зачем люди ходят в гости, зачем сажают цветы на подоконниках, зачем влюбляются в коллег, с которыми точно нет и которых зовут по-дурацки, как будто камнями в бутылке потрясли: Игорь. Но Дима не знает. Метро на реконструкции, от Чернышевской он по пробкам ползёт на автобусе. Уделка к назначенному времени уже свернулась, редкие рабочие ларьки слепо сверлят ряды жёлтым глазом; Игорь трётся у палатки с радиотехникой. Услышав Диму, разворачивается на пятках. — О-па, — он растопыривает пальцы в карманах косухи. — Лови! — Что? — не успевает спросить Дима; Игорь достаёт сжатый кулак и замахивается. Дима рефлекторно ловит что-то, летящее в ухо; разглядывает: на разжатой ладони лежит резистор. — Тебе. Подгон, — ухмыляется Игорь. Этот звук из тт Дима сам ему накануне показывал. Дима трёт шею. — Спасибо? Наверное. Район уделки ему не нравится. Гиблый и даже близко не в их юрисдикции; Дима не любит шерудить на чужой земле, не суётся в омут, предварительно не изучив отступы — как минимум, по гибриду, как максимум, самостоятельно, за пару дней до ровняшки челноком изрезав чужие дворы-колодцы. Дима полагается на объективные показатели и учебники по орд. Игорь полагается на авось и собачью чуйку. Если этот имбовый коллаб даёт осечку — перелезает через заборы, выбивает двери, сигает из окон и тэдэ тэпэ. Жизнь Игоря не учит — ещё раз — ни-че-му. Игорь, получив от неё по кривому носу, облизывается и лезет в новую драку. И это, по мнению независимого эксперта, очень секси. Независимого эксперта ведут немытыми подворотнями. Растревоженные алкаши в одной из арок стайкой воробьёв снимаются и мигрируют. Игорь объясняет через плечо; долетает обрывками. Про кредитку и мобилу Латунковой, которые вполне себе живые и чересчур для почившей на днях тётки активные. В целом, понятно. Дима слышит не всё, но не переспрашивает. Послушно чешет след в след. Позорно хватается за Игореву руку, когда на пятак света под фонарём выскакивает жирная крыса; Игорь ржёт, но руку не отбирает. Ладонь у него сухая и узкая. Дима отнимает руку сам. Конечная точка — сталинка первичной застройки, они поднимаются в гремящем лифте-клетке. Игорь ломится в обитую клеёнкой дверь. Следующие полчаса вытряхивает в прихожке всю дурь из двоих, косомордых, бичеватого вида; Дима накидывает цепочку и тихо обходит периметр; две соски балтики, рюмка-пепельница, в ванне рассада, на балконе хламовник — интимный вечер у мальчиков, понимать надо. Пока ждут воронок, Дима разъясняет мальчикам про триста пятьдесят шестую. Игорь вызывается сурдопереводчиком; на удивление, работает: после пары затрещин взгляд у жуликов из скучающего становится внемлющим. Один из жуликов прищуривает визиновые глазёнки: — Начальник, да лан те, чё сыпешь… Ну, зацепились на амору, грешны, мож, договоримся? Дима устало вздыхает. Игорь присаживается возле жулика на пятки. — Ты ебало-то придержи, — с доброй улыбкой просит Игорь и отвешивает жулику звонкий фофан. — А то, не дай бог, разлетится ещё. Всёк? Дима выходит на кухню. Он слышит, как жулик что-то отвечает, невнятно, но, судя по доносящему следом звуку пробития музыкального лося, что не всёк. Дима перелистывает вытащенные из загашника паспорта. Один из бедолаг младше него. До сих пор странно. Хотя Диме уже почти двадцать восемь; пора бы перестать удивляться фигурантам моложе себя. Когда Игорь, жадный до любых крошек, трясёт по депутатскому делу блядей, с девятнадцати год рождения дай бог у трети. У девочек вульгарные смоки и зумерская привычка начинать показания с «эм типа». Они осторожно заигрывают с Игорем и закидывают на Диму красивые ноги в попытке деморализовать — из баловства, ошибочно считав в круглых очочках то ли стажёра, то ли выпускника юрфака. Дима равнодушен. Поочередно снимает с себя коленки; левую, правую, аккуратно перекладывает на диван. Накрученная девочка смешливо морщится, делает красными коготками козу. Дима сажает очки на лоб, трёт глаза. Шесть утра, бар уже закрывается. Помятые официантки считают кассу. Игорь трётся на стойке, встряхивает кальянщика за грудки. Шепчет что-то на ухо зрелой брюнетке; по мере того, как он говорит, с дутых губ сползает улыбочка. Игорь не церемонится. Не пьёт штрафные от заведений, не шлёпает стрипух по заднице. Не берёт засунутые в карман котлеты. Не брудершафтится с чинушами. Не крышует рестики и сто. Не щиплет процент с принятого веса. Игорь принципиальный; с Игорем сложно. Негде продавить, не за что прижать к ногтю. Не запугать, не договориться. Игорь работает грязно, но остаётся таким ослепительно чистым, — сношения с маклерами и спортиками не в счёт, — среди гнили и ржавчины, сожравшей ментовку с говном, очень хочется с ним. Его. Дима пару раз вызывал дурковоз, когда жулики при задержании давали дрозда. Приезжали три серьёзных дядьки, стреноживали бесноватых и ставили на колени, прежде чем упаковать в буханку, — вот перед Игорем Дима хочет примерно так, на коленях и с заломленными локтями. Это настолько dark deep n sick, что Дима при первой возможности нажирается в сопли и с кем-то обжимается в духоте танцпола, лишь бы не ворошить неосмышляемое; домой он приходит неприлично за полночь, роняет вешалку, и Вера, разбуженная, осуждающая, отволакивает до толчка; там Дима блюёт. От непринятия то ли себя, то ли догона из контакт-бара. Беллини после пяти абсентов — сомнительное решение, записали-усвоили. Антипохмелин — сутки в наружке, грибной суп из людилюбят на завтрак. Дима хлебает волокнистую жижку на пассажирском департаментской гранты. Игорь кемарит, откинув водительское. Он мог бы завалить Диму прям здесь. Во всех смыслах; увы, наименее бескровный Игорю неизвестен. Разделяют их только ручник и пишущая салон камера. Дима сминает опустевший стаканчик; господи, как же в голове насрато. На задержании отрезвляюще заливают перцем. Дуру всё равно запихивают в катух, но урон ощутимый; Игорь трет лицо и матерится, Диму отчаянно пробивает на чих; его в каком-то смысле спасают очки. В отделе, по совету медички из здравпункта, отмываются молоком. Игорь фыркает, согнувшись над раковиной в приступочке нужника. Дима поливает его из бутылки. По уровню ответственности ощущается, как держать бате фонарик; Игорь блякает и ворчит про руки из жопы. Не обидно. Дима не обижается даже тогда, когда Игорь вклинивается в опрос терпилы. Перебивает, хамит. Терпила щемится в спинку стула. Игорь прёт на него с азартом. Дима тянет за куртку: «Игорь, поспокойнее». Игорь нехотя сбавляет наскок. Еле слышно огрызается: «выпорю». Терпила, зашуганно крутящий башкой, этого не слышит, зато Дима слышит чересчур хорошо; в уши даёт кипятком. А Игорь уходит. Ухает дверью. Бесится. Он не носит ремни, и не спанкинг точно, плюс Игорь плохо контролирует силу ударов, — Дима, облокотившись поясницей на стол, думает, что получить по жопе от Игоря, наверное, больно. Лупить будет хаотично, с агрессией; потом не сядешь. И синяки… — Простите, — терпила, извертевшись на стуле, извинительно кашляет. — Вы говорили про опись… — А, — спохватывается Дима. Охлопывает себе по груди, разыскивая склеротичку. — Да-да, конечно. Фотографии пропавших вещей Вы участковому предоставили.? Мысли у него сейчас ваще не о спизженном. Часы, коронки, покурите в сторонке, тут снова старая лирическая песня: мысли об Игоре; — о-о, добро пожаловать! — абсолютный приоритет, всё остальное в порядке живой очереди. После смены Дима идёт домой пешком. Два часа бесплатного мозгоправства через синагогу и накрывшийся судозавод. Пока кеды крутятся в стиралке, он отмокает в ванне в наушниках; в наушниках кровосток. Дима не хочет ебаться, но телу надо. Он кончает под «ломбард», представляя вместо своей ладони, смятой в стыдный полукулак, чужую, слишком знакомую. Утром дёргают на лесополосу; усиление областным — «ебать мизантропы», харкает Игорь. Они месят поплывший суглинок — ночью шёл дождь. На Димины новые филы налепилось столько грязи с листвой, что, если соскрести, можно сажать бычье сердце на подоконнике. Из рощи гулким эхом раскатывается служебная овчарка Машка; встревоженные чайки верещат, подрываясь в косяк. Игорь ныряет под заград ленту. Идёт заёбывать фотографа с криминалистом. Дима отщепляется от него и подходит ещё раз посмотреть на труп. Тоненькое подростковое тельце расхристано по ямке. Голова уткнулась в пятачок подорожника. На плече посмертная ссадина от волочения. Жестяная скобочка с номером два возле левой ладошки; там лежит клок плащовки, это Дима уже смотрел. Одежда по погоде, но надета небрежно; одевал кто-то, одевали уже потом. Штанина на правой задралась, оголив пастозную щиколотку; косовосходящие пятнышки на кости — отпечатались большой, средний и указательный. Как держали. Смэ загадочно отмалчивается, задирает нос-картошку: «выводы делать рано». Хотя они все понимают, с чем имеют дело. Летопись ленинградского криминала знает много говна. Они копошатся на земле до вечера. Безнадёжно затаптывают полянку вокруг места обнаружения тела, фасуют всю хрень в вещмешки; по темноте местная следачка в галошах и при уазике с водителем везёт их пить чай. Игорь на такое обычно показушно суёт руки в брюки, но они с пяти утра на выезде, не жрамши-не срамши, поэтому даже Игорь тут не кобенится и после жидкого ополаскивания хлеб с вареньем мнёт за обе щёки. Дима хлещет пустой кипяток. Есть хочется очень, но от сытости пьяно и голова дуреет; некогда. В морге при бюро (бюро — слишком французское слово для каморки, разбитой ширмами на три залы) патан с носом-сливой и тремором раскатывает перед ними чёрный зип-пакет. Тельце, голое, отмытое, кажется ещё младше, — мрак и тоска, от сладковатого запаха и мутного зелёного света хочется проблеваться. Игорь пальцем без перчатки трогает секционный шов на груди. Поддевает ногтем петельку. В выборжском снова беспределят по детям. Ба, никогда — и вот опять. В отделе Дима скурпулёзно ковыряет все ювенильные дела за три года. При малейших подозрениях на корь суёт распечатку в спецстопку. На пятом часу встаёт, с хрустом разгибается; в затылок колет понимание, что если он прямо сейчас не выйдет за кофе — шизанётся. Дима накидывает джинсовку и уматывает в старс. Осудить его за матчу-латте с хризантемой на овсянке сегодня некому: Игорь где-то носится. Дело подберёзовика пока до них не дошло, но это исключительно бюрократические заминки; сельский аппарат, во всю ликуя, уже передаёт потенциальный висяк на центр. Поэтому Дима методично готовит базу. Увязать концы так, чтоб следак взял в серию — да, сложно, но можно. Руководство будет опять недовольно; руководство всегда недовольно, когда дело пасёт маньячиной; ребята, давайте жить дружно и возбуждаться по сериям без огласки. Дима запрокидывает голову на спинку скамейки. Клёны в сквере возле отдела мшелые, мокрые. Матча остыла и теперь невыносимо отдаёт прелым сеном. Новые кеды жмут. Старые не подлежат восстановлению; не пережили сельских грязей. Дима выливает матчу на газон и уходит корячиться дальше. Игорь появляется в отделе ближе к нулям. Оббитый всеми ветрами, злой, малословный. Непривычно замученный. Он молча смотрит в монитор и кладёт Диме на макушку тяжёлую руку. Устало ерошит волосы. Ноздри щекочет запах пота и металлического кольца в ключах. — Как ты? — спрашивает Дима, не отрываясь от протокола осмотра комнаты. В очередном деле между слабеньких строк зияют пробелы. Дима трёт щёку. — Говно, — Игорь сгребает вихры в кулак и тянет к себе; скальп приятно ноет. — Задрочили. По хрущам из конца в конец… Как сраный веник весь день. Дима заглядывает на него снизу вверх. — Успешно? — Хуюшки, — лаконично огрызается Игорь. Холодный свет монитора вычерчивает его желваки и кадык в щетине. Дима возвращается к протоколу, прокручивает до схем. После всего Игорь зачем-то провожает его домой. — Зачем? — спрашивает Дима. — Ну, чтоб цыгане тя не украли, — Игорь дёргает плечом. — У меня тот же уровень физухи, что и у тебя, — напоминает Дима. Они тащатся вдоль трамвайных рельс на Гороховой; тихо. В это время даже на центре пусто, только мусорные баки торчат из арок. Игорь зевает. Дима пинает носком кроссовка стекляшку. Стекляшка отлетает с вялым звеньком; она зелёная и пыльная, от пивной тары, и кто-то говорил Диме, что у него глаза цвета бутылочного стекла. Дима пинает стекляшку ещё раз, так, что она отлетает в тень карниза. — А за себя не боишься? —спрашивает он Игоря. — Схуяли мне бояться? — ощетинивается Игорь вопросом на вопрос. — Кого? Дима думает: всех. Мало ли врагов у нонконформиста в погонах. Даже среди своих Дима навскидку выдаст минимум трёх, кто Игоря с радостью удавил бы. А уж на костях сплясать там целая очередь. Дима ловит зубами нижнюю губу. М-да. Нигилизм — интересный выбор, когда работаешь с людьми в лоббируемой коррумпированной системе. Пикантный. Где-то справа Игорь шмыгает носом. Перед нырком в метро Дима всматривается в его злое и растерянное лицо. В вагоне краснощекие скины-подростки сосут полторашку жатецкого. Пиквик с барсеткой, расплывшийся напротив, читает «разгром». Через проход девочка заложила пальчиками Энн Бронте в трёх местах. Дима жуёт губу и думает-думает-думает. Хочешь сделать хорошо — сделай ты. Он решает сам, методично, без спецэффектов и проблем, отработать непонятки. Мягко проходится по свидетелям с архива. Очередной висяк приводит в старые фонды; подвернувшиеся подростки, перелезающие через витые ворота, подсаживают, приняв за почти-сверстника; все три домофона Диме не отвечают, приходится импровизировать. Худо-бедно наковыривается материал по пяти эпизодам — шесть детей это уже не окей, это уже очко. Игорь в своей манере предлагает ловить на живца. Дима — живец — за отсутствием лучшего и из напарнической солидарности с ним соглашается. Марина — опер с двухмесячным стажем — вызывается в костюмеры. Диму запихивают в безразмерные варёнки и футболки из глории. Тест-драйв проходит в алкосте: дама за кассой отказывает ему в бёрне за неимением паспорта. Дима с позором уходит, Марина, поджидающая у мусорки, окидывает его взглядом гордого франкенштейна; в течение двух последующих недель их бедовое трио гастролирует по альт-притонам. — Маньячина, — говорит Игорь перед шестым выездом, — не дебил. Чуйка у них, — он досадливо смахивает рукой, — Подцепить ебать какой удачей будет. Хотя места, где пасётся, точно те. Его райончик. — А если он вообще не в городе? — подаёт голос Марина. Она сидит в жопе служебки и высовывается в прогал между передними каждый раз, когда хочет что-то сказать. — Плохо тогда, — отвечает за Игоря Дима. Он поправляет обвес из цепок на шее, смотрясь в зеркало на козырьке. Клипса, нацеленная по настоянию Марины, больно вцепилась в мочку и теперь жжётся. Игорь на водительском шумно выдыхает через нос. Выражает согласие; ловить дурака им больше нечем, так что, если не выгорит, будет не плохо — хуёво. — Ну, Димка, — хыкает Марина, — значит, старайся! Вся надежда на твою твинковость… — Кого? — переспрашивает Дима. — Ну-у, — Марина откидывается обратно на сиденья, — на то, как ты выглядишь. — А как я выгляжу? — Дима поворачивается к зеркалу левой щекой, потом правой. Выглядит он, по своему мнению, почти обыденно. — Молодо, — лаконично отвечает Марина. Игорь фыркает. То ли унижает, то ли соглашается, — спрашивать себе дороже, Игорь сегодня не выспался и трогать его, как морскую мину времён холодной войны, выброшенную капризной волной на пляж: очень осторожно и крайне нежелательно; хз когда рванёт. Дима показывает Марине кулак типа «не ссы, маруся» и вылезает из салона за квартал до треугольника. Марина, сука такая, сама того не зная, накаркивает: ему подмешивают сахарок в безалкогольный спритц. Дима — серьезный косяк — прощёлкивает и хлопает весёлые пузырьки; когда начинает мылить, больше выученно, не успев додумать плавящимися мозгами, семафорит Игорю; Маришка с группой оцепляют выходы и смотрят по камерам, Игорь уводит в сортир и, взбалтывая за шкирку, говорит: «блюй». А блевать не хочется. Дима сообщает ему об этом и ещё много чего, лишнего, но кран подкрутить никак, сорвано выше по стояку; Игорь слушает поток сознания молча и смотрит исподлобья своими свинцовыми глазищами, — Дима утром помнит, что язык завёл его куда-то совсем мимо Киева и рука шкодливо полезла к чужой ширинке. Контекст и последствия неуточнимы, но щека с ухом отрезвляюще горят, — значит, была плюха. Дима шарит слева в поисках очков и не находит тумбочки; так. Он резко садится на постели. Вертит башкой: мыло пространства вокруг кажется знакомым. — Проснулся? — спрашивает раздражённый женский голос откуда-то извне. Дима вертит башкой активнее. Ему в руки впихивают очки; Дима спешно водружает их на переносицу, промаргивается: вокруг до боли знакомый драный лофт. У стены, привалившись плечом, стоит красноволосая девица в строгом костюме и жуёт резинку. — Доброе утро, — девица насмешливо дёргает бровью. Причмокивает. — Здравствуйте, — кивает Дима. — Вы.? — Юля, — девица надувает пузырь; пузырь лопается об бордовую губу. — Типа твой трип ситтер. — Типа? — Дима трёт ноющее ухо. Юля пожимает плечами. — Только для друзей, зай, — она достаёт двумя пальцами жвачку изо рта и лепит на кирпич, вылезший из-под штукатурки. Прижимает указательным. Растирает вверх, вниз. — А так уж вышло, что Игорёшка мой друг. Дима разглядывает её ровно накрашенный рот. Загорелую шею. Из-под блузки просвечивает черный лиф. Юля, наверное, сука. Жвачка, прилепленная ею, от помады кажется розовой. Дима подтягивает одеяло, чтоб окончательно сесть. — Где Игорь? — Тебе в рифму ответить? — Юля со снисходительной усмешкой гнёт бровь. — Занят, — она лезет в карман брюк, — сейчас позову. Она набирает кому-то, вероятно, Игорю, прижимает телефон к уху и, виляя маленькой задницей, уходит в подъезд; это единственная дверь в этой квартире, Дима знает по себе: хочется конфиденциальности — шуруй на лестницу. Входная группа подтверждающе хлопает. Дима, предоставленный сам себе, кубарем скатывается в ванную: во рту как нассали, душа требует ду́ша. После водных процедур он сидит на табуретке в зоне, условно обозначенной кухней. Ещё раз хлопает дверь: Юля возвращается с пакетом самоката. Они молча пьют чай. Тишина настолько вязкая, что тянет сигануть в окно. Спустя три тысячи лет приходит Игорь. Дима выдыхает; даже перспектива пиздюлей по сравнению с таким тет-а-тетом ощущается суперкомфортно. — Пасиб, — говорит Игорь Юле и приобнимает её за плечи. — Сочтёмся. — Да иди ты, — Юля пихает его в бок. — Лучше за своим детсадом следи. Всё, чао, мне в офис надо, а то шеф с говном сожрёт. — Бывай, — кивает Игорь. Юля уходит. Дима смотрит ей в спину и думает, что вот это и называется «от бедра». Игорь падает на табуретку напротив, шумно отодвигает чашку, из которой пила Юля. Выжидающе смотрит на Диму. Дима смотрит на чашку; по ободку скол, чуть левее — след от помады. Тишина становится гуще. Душнее. За стенкой глухо орутся голоса; мужской и два женских. — Всё, — Игорь шлёпает ладонью по столешнице. Чашки испуганно вздрагивают. — Нае…ались. Хватит дурью маяться. Хуйня план, нерабочий. Дальше по утверждённой схеме. Без самодеятельности. Дима слушает его молча, втянув шею в плечи. Гоняет по своей чашке чаинки. Говорить, в общем-то, нечего. Ни к чему. Игорь поступает рационально; не рискует сотрудниками. Это правильно. Благородно. То, что Игорь социопат и точно в ком-то разочарован, вторично и никак тут не привязано. Дима отодвигает чашку к Юлиной. — Хорошо, — говорит он. Большим пальцем проверяет кадык; в горле разбухает нефизический комочек. Стыдно. Першит. Дима тупится в стол. — Извини. Игорь досадливо отмахивается. — Отстань, — он обнимает себя за локоть. По-собачьи морщит нос, — заткнись ваще. Дима послушен: затыкается. Чтоб не сказать сто раз «прости» или чего похуже. Это «похуже», глупое, необъективное, уверено, что Игорь свернул рыбалку не из-за диминого феерического проёба, а потому что беспокоится, как бы с Димой чё не случилось. И Диме это своё фрейдовское бессознательное выдрать бы и скрутить, чтоб шейные первый и второй в разные стороны, но так сладко, так томно ссыт в уши желаемым; — хочется верить. Рациональность покинула чат. Работа встаёт на рельсы рутины. В пятницу капают стимулирующие; Дима на барной линии хлещет эспрессо-рум б/а и выходит продышаться к перилам. Море чёрное. С ним за баром знакомятся; пара средних лет, красивая женщина и парень середнячок. Они чуть навеселе, и женщина серебряно смеётся и жадно гладит Диму по заднице; Дима от нечего делать соглашается поехать к ним. Белая омода волочет в брежневку на ваське. Рассаживаются в кухне, из шкафа достают домашнее вино и гитару — с балкона, Ира (так, вроде, её зовут) сидит в халатике на молочно голое тело и болтает ногой. Мужик курит. Его зовут точно Игорем — Дима запоминает, потому что шиповкой проезжается по больному, он бородат и визуально недружелюбен, бренчит на гитаре чижа. Ира курит, стряхивая пепел ему в бокал. После второй заговоренной бутылки, когда кондиция такая, что разговор будет либо про политику, либо про секс, ориентиры как-то сами собой смещаются — в спальню. Диму тискают в четыре руки, раскладывают по диагонали кинг-сайз кровати; простыни пахнут чем-то арабским. Ира присаживается ему на лицо. Игорь, — увы или ура, что не тот, — зажав сигарету в зубах, держит Диму под коленку. Пальцы у него нежные и двигаются очень хорошо и умело, постепенно наращивая амплитуду; когда они начинают входить-выходить со стыдным хлюпающим звуком, Ирины низкие стоны и бёдра, зажимающие Димины уши, это блядство перекрывают. Кончили. Ира уходит на кресло. И, беспрецедентно красивая, голая, трогает себя, с закушенной губой разглядывая, как Диму ебут лицом в простынку. Потом Дима отлизывает ей, извивающейся, громкой, пока Игорь — всё-таки, слава богу, что не тот, —лениво отрабатывает на нём коленно-локтевую. После Дима засыпает между ними, странно пахнущими каким-то общим, сладко-горьким запахом, и утром уходит, расцелованный в обе щёки, не обменявшись контактами; забывает очки. Дома он в наушниках растекается по бортику ванны. Через уши, минуя овальное окно и перепонку, прямо в мозг долбит сплин. Вера где-то волындается; это даже хорошо, Дима подпевает, не слыша свой голос; эти выходные — одно сплошное закрытие гештальтов. Пытка подавленными желаниями. В остывшей воде тело кажется с просинью, как у того трупа подростка; Дима выгибается и ведёт пальцами себе по животу, повторяя Ирины ночные движения. Из-за перекрытия звукового канала восприятие ломается, визуал ощущается обособленно, как рандеву с незнакомкой; вода беззвучно смыкается на предплечье, оголяет коленки; интимно, до гусиной кожи холодно. Игорь — тот, его — не трогает. Сам по себе или злится, может, всё вместе; пусть. Повод есть. Дима перегибается через бортик. Из приоткрытой двери видно коридор и кухню с окошком на новостройки. На полу раскиданы пятна света. Солнечно. В ночь перед дежурством Диме снится, как Игорь, который правильный, свой, знакомый и недоступный, зажимает его в рабочем душе. Он просыпает на час. Истерично слетает по эскалатору Сенной, толкается на втором выходе; катастрофически хочется кофе, чёрного, горяче-жидклго, фильтр с какой-нибудь ягодкой под низ, — всё равно опоздал, Дима забегает в тчк. На кпп сталкивается с Игорем. Ударяется локтем, чуть не обливает руандой. — Привет, — кивает Дима, слизывая выплеснувшееся на пальцы. — Уху, — зевает Игорь. Они просачиваются через турникеты. По счастливому стечению в отделе с утра продрочка и попросту не до них — собралась нагрянуть Москва, Фёдору Николаичу некогда орать и тыкать в циферблат ручной «чайки». Дима садится за свой стол, пролистывает выходневные сводки. К одиннадцати мимо проносится Игорь, больно шлёпает по плечу: «пошли». Дима подрывается следом. Едут в адрес, почему-то общественным, хотя служебки во внутреннем дворе стоит минимум две; Игорь толком ничё не объясняет, а из того, что говорит, слышно в лучшем случае половину; трамвай трясётся и верещит на углах. Они сидят напротив. Дима думскроллит, чувствуя неуютный, острый взгляд на своей шее: Игорь разглядывает засос. Кривит угол рта. Дима борется с желанием одёрнуть воротник рубашки. Запасные, неудобные очки давят на нос. Цыц, гипертрофированный стыд, — свободному человеку прятать нечего… На Крестовском сохнут клёны. Игорь петляет промеж типовой застройки, выныривая к ракушке; на замке им мутно улыбается пломба под обрезом бутылки. Игорь обходит гараж вкруг, у входа встаёт на четвереньки, заглядывает под низ; Дима, всё ещё не посвященный, разглядывает исписанную письками и культом карго гофру. Игорь тяжело встаёт, харкает на траву. Отряхивает коленки. — Вот тут, — он тычет пальцем в ролл-ставню, — её задушили. — Её? — переспрашивает Дима. Он точно помнит, что тело из лесополосы было мальчишеским. — Кановкину, — Игорь скребёт щетину на угле челюсти. — Май двадцать второго, лесопарк, баклосан, задушена колготками. Общий почерк. — Помню-помню, — кивает Дима и, силясь восстановить протокол в памяти, трёт переносицу. — Только там же, вроде, закрыли ублюдка. — И чё? — спрашивает Игорь. Дима понимает, что ничё. Что закрытое дело не значит вообще. Выбивать чистосердечное, виноватить до судорог, особенно по такой гнили, когда мразь тебе в рожу скалится, ёрничает, — было, не раз было, грешен. Человеческий фактор в этом и проявляется. Обострённое чувство справедливости имеет побочки; а в ментовке других не бывает, они все тут заряженные. Так, конечно, нельзя. Это же людоедство. Мы же за гуманизм. Социальные нормы, женевские рамки. Дима болтается в них, бьётся об рейки, и от этого, может быть, так яростно, так отчаянно влюблён в Игоря; Игорь действует, опираясь только на свои чувства. Хочет waterboarding — хули нет, вязочки, полторашка волжанки. Ласточка, барбитура — это нет, больно сложно, не в духе Игоря; скорее перекрыть кислород и хуки через подушку. Дима видел, как Игорь ювелирно пережимает ноздри, как нежно, железным хватом держит под челюсть; Диме иррационально хочется, чтоб с ним Игорь сделал то же самое. Они ещё раз трясут безутешную мать, забирают ключ, перерывают гараж; Игорь толком не объясняет, что искать, поэтому Дима ищет следы посещений; пыль лежит тюлем, кружится на свету хороводом; за стеллажом с тарой звучно чихает Игорь. Обедают на скамейке в приморском. Молча. Чебуреками. Игорь с чавканьем вгрызается в промасленное тесто. Дима отвлечённо следит за шуршащей в газоне белкой. Белка толстая и юркая. Чем-то напоминает Галочку из справок; Галочка быстрой утиной походкой семенила по коридорам и, не расслышав вопроса, всегда вздёргивала верхнюю губу и морщилась, подталкивая черепаховые очки выше по переносице. — М-да, — крякает Игорь, обтирая руки салфеткой. — Хуета, — он скатывает пакетик в комок. Пихает Диму локтем, — Чё воткнул? — Не воткнул, — Дима слабо пихает его в ответ. — Думаю. — Ду-умаю, — насмешливо передразнивает Игорь. — Ну, думай, мыслитель. Наживка вхолостую ушла, когда тебя цепанули, Мариша там свистка на полшишечки крутанула и всё. — Это спайкер, — Дима складывает салфетку к углам. Закрепляет щепоткой. Как оригами с собачкой. — Не торч. Подсыпала. Типа как клофелинщицы. Drd и около. Игорь закатывает глаза. — Однохуйственно, — он дёргает крыльями носа, оголяя в подобии улыбки десну. — Так что ва-ляй. Гениальные идеи принимаются. Дима складывает руки на животе. С арены доносит вопли чаек. После кровавой бытовухи с чмт и посмертной расчленёнкой — в адресе все стены в вишне и частичках мозгового вещества — Дима вяло елозит ложкой в красном море тарелки Вериного борща. Всё никак не привыкнет. После поджога с холодным (горячим) месяц не мог смотреть на шашлык — запах точь-в-точь, и дело, как назло, было в мае; от душка под окнами выворачивало. Игорь презрительно зовёт Диму нежным — в их сфере это не комплимент, а профнепригодность. «Ба, какие мы нежные», — вот в таком контексте, ужин веганской лапшой на петроградском фудхолле за четыреста деревянных плюс оскорбления. Претензии беззубые, про детскую позицию и школьные рубашки, но Игорь говорит с таким снисхождением, с таким самодовольным еблом — Дима хочет плеснуть ему в это ебло удоном. Нет, враньё; не хочет. Его выдержке поучиться бы дзен-буддистам. Дима накручивает лапшу на палочки и запихивает в рот. С хлюпаньем втягивает хвостики. Спокойно. Игорь насаживает кимпаб на палочки, как на штык, — не слишком успешно, тунец ныряет в пиалку с соусом. Игорь раздражённо блякает. Он не умеет есть палочками, на вы обращается с ножом, если это не финка, моет голову и жопу одним шампунем и пишет с точкой в конце каждого сообщения, но учат жизни здесь почему-то Диму. Ладно. Дима подпирает щёку рукой. На выезде до приезда смэшника он имел неосторожность заметить вслух о сексуальном характере части травм у жмура. Бастинада или типа того. Ничего прям совсем извращенского. Озвучил догадку больше машинально, как одну из зацепок, чем обрёк себя на стендап. Игорь с утра был в говнистом настроении, а тут аж засветился, в наигранном шоке вытянул лицо, удивлённо прищёлкнул языком: «ого, ты чё, е-ба-лся?» — и понеслась. Зацепило всех; Дима очень хотел Игорю всечь, чтоб до вывиха челюсти и, пусть и желчной, но тишины, но совесть тянула кулак в карман, осёкся: Игорь был с суток и не жрамши, а в такой кондиции на говно исходили всегда и все. Поэтому решено было Игоря в ближайшей жральне покормить. И уже потом, если на сытый живот бурление говн не стихнет, всечь. Поэтому Дима терпеливо ждёт. Ловит грибы в миске. Игорь, проиграв неравный бой с палочками, цепляет кимпаб двумя пальцами. Он ест как собака, почти не жуя, грязно и быстро; когда глотает, тяжело вздрагивает выпуклый кадык. Дима не уверен, везёт Игорю по жизни или нет. Всё относительно. Они случайно заезжают по навигатору в какую-то пизду за Охтой (глушилки откидывают геолок к Парнасу) и тайминги так накладываются, что они именно в эти полчаса оказываются через улицу от гайцов, которые на рейде стопнули неприметный цивик с передозом на заднем и самоваром в багажнике. Пока по пятничным пробкам к ним с воем толкается скорая, Дима, прикрытый от камер граждан коллегами, силится по всем канонам методичек оказать первую помощь; хер там: синие уши, тризм челюсти и пены, как от огнетушителя, при попытке уложить даже набок — апноэ, метадон говорит сосать. До прибытия айболитов Дима только позорно вертикализирует хапанувшего долбоёба, облокотив грудаком себе на плечо. Дурак с водительского, тоже вмазанный, но сознательный и уже скрученный, сидит в бобике. Район чужой, но дело каким-то макаром опять оказывается у них. Как заколдованный подъезд, в котором хочется обоссать лифт, или, что вероятнее, руководство, заебавшись от фокусов с проникновением, их теперь методично за каждую инициативу дрочет — в героя поиграть захотелось? Ну, умочка, а теперь ебись, — и через физический стимул пытается от ненужных телодвижений отучить. Увы. Игорь по приколу пытается запихать Диму в заляпанный кровью багажник. Дима в бюро на вскрытии не понимает, ему интересно или мерзко; тошнота окатывает теплой волной, недостаточной для кошачьего «ык-ык-ык». Он, склонив голову набок, смотрит, как методом перчатки откатывают неопознанные пальчики. Людское, базово моралфажное, проваливается всё глубже. Они кладут мордой в пол армянскую свадьбу в Екатеринке. Воздух вокруг Игоря звенит злым весельем; кураж передается, походу, воздушно-капельным, Дима впадает в странную экзальтацию, устраивая наглый, ублюдски ментовской шмон. Быть сукой — класс. Десять палок из пяти с самооговором. Головняк строит белую пушистость, делает глаза срущей кошки на пытки и подписи, поставленные рукой сотрудника; воспитывает. Так положено, закон энтропии; чтоб не навлечь на свои головушки падальщиков из УСБ, верхи орут на низы и, так как все всё понимают, после обязательной порки сосуществуют в гармонии — столпы. Горох с разлёту бьётся об стену. Игорь на душевную беседу в кутузке проносит лапшу, на глазах у водилы зачищает от изоляции; участвовать в этой замкнутой цепи Дима не хочет никаким боком, но в школе физику Игорь, видимо, прогуливал, — Дима вынужденно спускается в ивс с парой резиновых перчаток. Заходит, молча суёт Игорю, выходит; всё. Игорь потом подъебывает, типа, ну чё за домострой, ебать спасибо, жена-а. А Дима искренне хз, как ему объяснить про верхнюю петлю и что того, кто хватается за того, кого бьёт током, ударит сильнее, — Дима не уверен, что Игорь понимает концепцию электричества до конца в принципе. Потому что Игорь на выходных полез помочь им с Верой с электрогрилем и, расковыряв начинку, выдал громкое «ух бля» — тут выяснилось, что отключить гриль из розетки Игорь… забыл. За что получил кармические двести двадцать в пальцы; без электрометки, правда, но всё равно ощутимо. Дима в глубоком детстве однажды из природного любопытства ковырнул Веркиной шпилькой розетку; шибануло до искр из глаз, от боли и страха аж проблевался, ничё не понял и пошёл тыкаться шпилькой второй раз, чтоб разобраться и убедиться, — уже во взрослом возрасте у Димы всё так же — с Игорем. Обжечься и снова прижаться языком. На задержании в трёх этажах экс-завода, когда приходится побегать в обвесе по бабьему лету, Игорь вяжет айву вместе с дядей Славой — крупным, усатым казаком из собра. Айва — двадцатилетка с самопалом и двумя травматами, рыпается и вошкается в пыли заброшенного цеха, несёт дичь, шизовую, не шоковую, — всех их, потных, высушенных всплеском адреналина, айва злит. Дима отходит к пустой шахте лифта, стягивает броник. Ерошит потные волосы. Приглаживает; рука в известковой крошке. Игорь с дядей Славой добиваются от малолетнего дурака заломить ручки за спину и, перевернув с живота на лицо, теперь с чувством обыскивают: дядя Слава держит за локти, Игорь, придавив лодыжки коленкой, шарится в нательном. Дима облокачивается на сваю. Душно. Он смотрит, как руки Игоря в форменных перчатках задирают на тощем пацане куртку, дёргают за ремень, проверяя заныканное; грубо, грязно. Сейчас хочется только минералки и в душ. В душе будет хотеться, чтоб так же держали и трогали два злых мужика в форме. Дима отталкивается от сваи всем корпусом. Дурь, конечно. Мираж на пару пьяных мастурбаций. Так-то, в жизни, оно вон ваще не прикольно; как бы подтверждая, айва на фоне сипло стонет, отхватив берцем в живот. Да. В жизни в целом мало приятного. Осеннее обострение милует; недели две выдаются тихие-тихие, как бывает только в Ласточкином Гнезде перед штормом. Их профиль резко съезжает на терпил, пострадавших от медвежатников. Почти курорт. — Бага-а-амы, — с усмешечкой тянет Игорь и плюхается на хозяйский диван. Он грызёт палочку от черешни, зацепленной в кухне; там сейчас стоит скорбный вой, хозяева плачутся следаку, пока бравая опергруппа шуршит в гостиной. Да, курорт. Дима разгибается от журнального столика, смотрит на Игоря, потом на стену; напротив тахты цвета беж — стена в фотообоях с видами из рекламы баунти. — Скорее, Бали, — замечает он. Игорь закидывает ногу на ногу. Разглядывает носок ботинка. — Сказочно ебали которое? — Оно самое, — кивает Дима. Игорь одобрительно хмыкает, катая черешок в уголке рта. Это дело он, как и Дима, не воспринимает всерьёз; после мокрухи вынесенные цацки — такая мелочь, ос-спади, — закатить глаза и отписать отработкой. — Пошли сёдня матччч смотреть? — Игорь подтягивает к себе диванную подушку и, повертев в руках, швыряет ей в Диму. — Наши уфимцам в рот давать будут. Дима ловит. Откидывает подушку обратно на диван. Игорь иррационально патриотичен в вопросах спорта: против земляков играет рубин. Дима задумчиво оттягивает ворот свитера. В квартире душно и влажно, как будто живут не Сараевы, а плесень; как ваще в такой среде можно комфортно себя чувствовать? Жесть. — В тот паб? — спрашивает Дима. — Ну, типа, — кивает Игорь. Дима садится обратно на корточки. — Сори, сегодня пас. Я до двадцатого по нулям. — Ну, раз такое дело, — зевает Игорь, — давай у меня… — он чешет шею. — А то у тебя ж сестра эту хуйню не любит. Пиво организую, закусь тоже. «Эта хуйня» — по мнению Игоря, хоккей. На самом деле, Вера больше не любит Игоря. И если трезвым ещё более-менее, кое-как, благодаря воспитанию и бесконечному врачебному смирению, то в пьяном виде — тут железное нет, нет в штыки. Не то чтобы Игорь ведёт себя как-то по-другому; скорее, чуть больше пиздит, чуть меньше перед этим думает, — а в случае Игоря это момент критический. Под крушовице с кириешками развозит быстро. Игорь за каждую шайбу, ко второму тайму уже неважно, кем забитую, приобнимает Диму за плечи и любовно встряхивает; Дима пьяненько смеётся и поправляет бесконечно слетающие очки. Пиво идёт мягко и как-то неожиданно быстро кончается, в пятёрке уже не продают, а в кругляк бежать лень; в расход идёт нз: Игорь приносит из кладовки беленькую и пол-литрушку огурцов. Дима что-то умничает про ботулизм, прежде чем насовсем снять очки; даже в них всё уже плывёт. Игорь отшучивается народным поверьем про нейтрализацию водкой. Разбивает по стопкам. Дима пьёт, занюхивая футболкой. После матча Игорь, крепко пахнущий спиртом и солью, целует его в щёку. Дима целует его взасос. Игорь отстраняется, смотрит охуевшим, нечитаемым взглядом, и вдруг целует сам, с языком. Они сосутся долго, мокро; когда Дима, придушенный, с сожалением отстраняется, чтоб вдохнуть, между ртами лопается нитка слюны. Игорь смотрит осознанно и нехорошо. Облизывается. Зажёвывает губу. Замахивается; Дима отшатывается к краю дивана-книжки, справедливо полагая, что сейчас точно всекут. Но Игорь не бьёт. Хватает под затылок, притягивает к себе; они сталкиваются лбами. Пальцами второй руки Игорь крепко стискивает щёки, приобняв ладонью под подбородком; целует ещё раз, почти насильно раскрыв рот. Кусается. Буквально ебёт языком; не оставляет ничего необлизанного во рту. Жарко. Неловко. Дима на вытянутых руках упирается ему в коленки. Игорь, наевшись, больно кусает в шею. У него стоит; Дима помогает ему с этой неудобной ситуацией — рукой. Через трусы, оттянув резинку домашних спортивок. Не слишком успешно; Дима плюёт на всё, от контрацепции до субординации, и решает доделать языком; он вытягивается на диване, отклячив задницу, как девочки в дрочильнях с неоновым светом. Игорь, не изменяя своему сволочному характеру, никак не предупредив, спускает в рот. Русским хлебомольным обычаем лобзаться уже, наверное, не отпиздишься; Дима глотает. Игорь лезет пальцами ему за щеку. Тот же Игорь, который вслух категорически против всей этой пидорасни, но на лесбушечек передёрнуть можно, это другое и ваще не считается; девочкам можно. Тот же Игорь, который категорически чистый, но знает настоящий героин на вкус; когда работаешь с белыми порошочками, надо знать марку; и ваще, на язык это не употребление, — опять не считается. Не считается — Игорь реально не считает «но» за препоны. И не щёлкает, и не ёкает. Это даже не двуличие; что-то на голову выше. В адресе пахнет конфетной детской гигиеничкой. Дима приоткрывает штору; в высаженное окно просматривается кусок двора. Клумбочки разбиты, дорожки вычищены, шлагбаумы, це́почки — картиночный быт, бри ван де камп в пейзажах Васьки. От хозяйки квартиры прогоркло пахнет возрастом. Игорь на карачиках шарит под ансамблем из дивана и двух кресел на ножках — ищет пульки. Шесть. Считая одну, побившую сервиз, и ещё одну во лбу квартиранта. Дима носком ботинка разворашивает осколки ленфарфора; вряд ли, конечно, хотя вдруг. Игорь задом выползает из-под дивана. С матами. Отплёвывается паутиной. — Ну, что там? — спрашивает Дима, хотя по лицу Игоря и так понятно. — Хуй с маслом, — Игорь стряхивает комок пыли с рукава. Благообразная старушка-хозяйка глухо попёрхивается, аллергизируя на обсценщину. — Н-да, — вздыхает Дима. — Теперь только если Вова чёто наковыряет… Игорь досадливо отмахивается. — Да хули он там наковыряет, я тя умоляю. Старушка попёрхивается ещё раз, погромче. Дима во избежание культурного шока уводит её на кухню, к подъехавшему следаку. Игорь вертит в руках сколотую фарфоровую пастушку. Произошедшее между ними необсуждаемо. В большей степени, скорее всего, потому, что Игорь не считает это чем-то из ряда вон; — педерасты они же губы красят и под лану дель рей плачут, ну и в жопу ебутся, а тут ни так, ни эдак, значит, не то, и обсуждать нехуй, — а отсос и лёгкий пьяный петтинг не считаются, — Игорь обладает феноменальной способностью не признавать очевидное. И, может, к лучшему; их взаимоотношения, вопреки логике, никак не изменились. Всё та же вынужденная вовлечённость, обусловленная круглосуточной работой в тесном коннекте; обед в шаурмечке, бдение под окнами в ларгусе. Ха-ха, хи-хи. Дружеская рука сжимает ляжку выше коленки. В рабочей куртке у Димы лежит портсигар. На хуёвые смены и особую, непереваривариемую чернуху. Ну, и проверки из главка или УСБ. Курит Дима в экстренных случаях, не глотая дым, больше для поглаживания оральных автоматизмов; сладкие крошки от кнопки на губах хорошо успокаивают. За эту неделю он выкуривает три пачки. Неопределённость ебёт. Хочется раскрутить отвёрткой черепушку и промыть мозги кёрхером. Бесит. Дима чувствует себя институткой на практике, влюбившейся в опера. Полный пиздец. Смежное начальство почти ежедневно гоняет на ковёр и хуесосит за косяки в отчётах и актах. Прокопенко смотрит из паутинки морщин усталыми, по-отечески добрыми глазами-щёлочками. Дима мнётся в его кабинете с очередным хуёво составленным материалом. Прокопенко возвращает папку и вкрадчиво предлагает: — Дим, в отпуск мож, а? Отдохнёшь недельку, хош, две, и — с новыми силами, служить труду и обор-роне… А? Дима мотает головой. Ну, нет. Отдыхать ему не от чего. Долбоебизм, увы, санаторно-курортно не лечится. Влюблённости в коллег, где плюсом так нахуеверчено, к сожалению, тоже. Прокопенко сцепляет руки в замок и, выйдя из-за стола, прохаживается по кабинету. — Пу-пу-пу, — он останавливается у президентского портрета на стенке. Задумчиво смотрит сквозь. — Вот я ж знаю, Димка, что ты парень-то педантичный, ответственный. Поэтому за бардак в бумажках орать язык не повернётся… Я те больше скажу, по секрету: у нас там у всего отдела полный швах, причём всегда! Хер бы с ними, с писульками-то… Я ж за тебя, дурного, переживаю. Ты ж не только над бумажками тупишь, ты на земле такой же приплющенный шатаешься. А эт ведь нельзя, Дим, — Прокопенко поворачивает к Диме большую голову. Он похож на седого бульдога. Глаза в сетке морщин смотрят грузно, с какой-то давящей горечью. — Зацепит же. И пиздец. Игорёк-то ладно, он привычный, и за тебя впишется, если чё, но это ж, сам знаешь, ничё не гарантирует… Дима слушает молча. До побеления костяшек сжимает в руке папку с протоколами. Да, Дима всё понимает. Прокопенко разворачивается на каблуках и подходит обратно к столу. — Димк, ты морду-то не криви, — он тяжело опускается в кресло, — если тебя ёбнут, я ж себе не прощу. Ты для меня пацан, зелень совсем. Таких нельзя проёбывать. Да лан я, хуй со мной, в самом деле, Игорька-то пожалей. Он к тебе прикипел, вон, сдружились как. Вот ему, не дай бог чё, очень хуёво будет… — Прокопенко тяжело замолкает. Диме хочется впитаться в пол, лишь бы больше не участвовать в этом разговоре. Он смотрит под ноги; в кабинете Прокопенко, увы, крепко посаженный ламинат. Прокопенко сухо откашливается. — Ладно, иди давай, — уже не глядя на Диму, он достаёт бумаги из-под пресс-папье, проглядывает по корешкам. — Покумекай ещё там. Если за деньги ссышь, так у тебя там март не отгулянный ещё есть… Короче, думай, решай. Всё, — Прокопенко, вчитываясь в один из достанных листков, машет в сторону двери, — кыш! И Дима выходит. Закрывает за собой дверь. Никаких официальных подтверждений не было, но все в отделе всегда знали, что Игорь — протеже шефа. В каком роде — любимый ученик, сын друзей или следствие усыновления-попечительства — тут версии уже разнились, но суть сохранялась: Игорь для, вроде как, бездетного Прокопенко был типа сына. И Игорь, хоть Прокопенко батей и не звал, относился соответствующе. Насколько, конечно, с его темпераментом такое возможно: периодические Игоревы поездки на картошку с четой Прокопенок Диму по первости, мягко сказать, удивили. Потом уже напели в уши сплетнями, Игорь на контакт пошёл — чуть-чуть сложилось, но всё равно… Блин. Игорь. Дима цепляет портсигар и в одной рубашке уходит в курилку. В курилке по жестяному козырьку стучит дождь; декабрьская серая оттепель, на дорогах каша, пробки и говно. Дима ерошит волосы. В башке примерно то же, что и на дорогах. На самом деле, ёбаная проблема из ничего; Дима злится на себя и свой тупой романтизм. Хочется отпиздить стену, и стена в курилке подходящая, бетонная, с угольными зрачками от бычков, но Дима — сраная фиалка, он пиздец как не любит боль. Поэтому никаких файт клабов. Мир, дружба, ромашки. Дима, как лох, прижимается виском к металлической трубе в наклейках и неприличных надписях. Труба отрезвляюще холодная. Висок горит. Дождь косой, залетает под козырёк; Дима чувствует, как намокает рубашка. Драматически плевать. Он затягивается, расхрустывая синюю кнопку. Невкусно. Не невкусно — никак. Хлопает дверь. Кто-то пришёл; Дима полуоборачивается, смотрит через плечо: Игорь. Ба, какие люди. Вспомнишь говно, вот и… Игорь подходит к нему. Встаёт рядом, по другую сторону от трубы. — Угостишь? — спрашивает Игорь, кивая на сигу. — Ты ж не куришь, — Дима протягивает ему портсигар. — Одну не считается, — Игорь цепляет сигарету двумя пальцами, закидывает в рот. — Да-да. Один раз не пидарас, — кисло усмехается Дима и лезет в карман за зажигалкой. — Та не шурши, я так, — Игорь, зажав сигарету в зубах, нагибается и прикуривает от Диминой. Они пересекаются взглядами. Игорь, вопреки тону, смотрит серьёзно. Дима раскусывает вторую кнопку. — Тебя Прокопыч прислал? — он отворачивается обратно, к улице. За оградой сквозь пелену дождя мелькают прохожие. Дима шумно затягивается. — Не ври, что нет. Игорь молчит. Дима сбивает пепел ногтем. — Нет, Игорь, я не буду кидаться под пули и не ёбнусь в открытый люк, — он вздыхает. — Я норм. Магний попью и будет кока-кола. — Дим, — говорит Игорь. — Нет, — перебивает Дима. Снова шумно затягивается. — Нахуй не надо со мной душеспасительные беседы вести. Всё норм, — он тушит сигарету об трубу. Сигарета шипит. Дима щелчком отправляет её в урну. —Пожалуйста, Игорь, отъебись. — Да и пошёл ты нахуй, — бурчит Игорь под нос. За шумом дождя Дима скорее чувствует, чем слышит. Игорь смачно сплёвывает. Тушит бычок об стену и уходит, размашисто хлопнув дверью. Дима стоит ещё пару минут. Глубоко вдыхает холодный и мокрый воздух; лёгкие колет. Плохо. Хорошо. Вечером его знобит. Вера дома, но тормошить её не хочется, поэтому градусник Дима не ищет, а просто сразу, наугад хлопает пакетик ринзасипа и, открыв через знакомого терапевта больняк, пишет диспетчеру и заваливается в липкий простудный сон; просыпается только под вечер следующего дня. По потолку ползут последние лучи золотого часа. Телефон посажен в ноль. Простуда ничем о себе не напоминает; Дима кидает трубу на зарядку, лениво варит кофе и валяется в ванне с розовой солью, листая шортсы, — на остаток дня и ночи он полностью предоставлен сам себе: Вера на сутках. А уходит она на них, к счастью, раньше, чем Дима встаёт: наглый прогул останется незамеченным. Дима, откинув телефон в бельё, довольно вытягивается. Вода ласково плещет об бортик. Настроение впервые за неделю в плюсе; шалость, как говорится, удалась. Из ванны он в вафельном халате заваливается на диван в гостиной. Врубает телек, заказывает самокат; хочется груш и вредных хлопьев на ужин. После теплой воды в торшерном свете приятно мажет; Дима прикрывает глаза. Сладко. Где-то через полчаса стучатся в дверь. Дима идёт открывать; на пороге не курьер. — Привет, — говорит Игорь. — Привет, — говорит Дима. — Что-то случилось? — Ну, да-а, ты ж заболел, вроде? — Игорь опирается локтем на косяк. — Мож, пустишь меня? Или соседям послушать дадим? Дима хочет выебнуться или послать, но вместо этого запахивает потуже халат и отступает на три шага: — Боже. Входи. Игорь прикрывает за собой дверь. Проворачивает язычок замка на два оборота. Разувается, стаскивая носом одного ботинка пятку другого. Дима только теперь замечает висящий у него на запястье пакет и, не удержавшись, язвит: — Ты со своим? — Это тебе, ваще-то, — Игорь протягивает маечку с рыжим лого. — В гости с подарками? — Дима цепляет с полки очки и водружает на нос. Принимает пакет. Разглядывает логотип: вита. — Да вы джентльмен... Даже боюсь предположить, что там такое. — Ой, бля, — фыркает Игорь, — смари ядом не подавись. Парацетамол там. И сосучки всякие. — От горла? — зачем-то спрашивает Дима, заглядывая в пакет. Хотя и так понятно, что от горла; вопрос больше проформный, чтоб что-то спросить. — Нет, бля, — Игорь со смешком чешет нос, — просто так, по приколу, с намёком. — Да иди ты, — цыкает Дима. — Спасибо. Он разглядывает содержимое передачки: реально парацетамол, фарингосепт, граммидин и... гандоны. Аж две пачки. — А гандоны зачем? — спрашивает Дима. — А, — отмахивается Игорь, — на сдачу продавщица сунула. С двушки не было. Он в это время уже во всю оккупирует диван: растекается, вытянув ноги на журнальный столик. Дима разглядывает пачки. — Ещё и с клубникой... Эстет. — А ты не засматривайся, — ржёт Игорь. — сосучки в рот и в люлю. Дима закидывает пакет на кухню, делает чай. Садится к Игорю. Наконец-то приезжает доставка. Дима забирает жрачку. Закидывает к пакету виты. До пакетов самоката, правда, в этот вечер всё равно не доходит; только до аптечного. Они в непринуждённой обстановочке смотрят безымянный боевик по кабельному, потом говорят о всякой хуйне; Игорь берёт Диму за подбородок и прогоняет дешёвую, абсолютно скучную фразу про то, как Диме без очков красиво. И целует. Дима подставляется, потом, уже пососавшись, шуточно отпихивает, цедит менторским тоном: «статья сто тридцать два вам о чем-нибудь говорит? вообще-то, сначала надо получать согласие». Игорь нехорошо щерится углами губ: «лады, согласишься раздеться?» — это даже не подкат, это полная хуйня; проблема в том, что Дима согласен. Игорь тревожно хохмит, что почитал про то, как ебать малолеток, на викихау. Дима не особо напрягается: действует Игорь при этом, как человек опытный. Тянет пошутить про рыльце в пушку, но Дима держится; получить вместо хуя пизды на этапе, когда Игорь в нём уже двумя пальцами, будет обидно. Дима от переизбытка чувств кусает подушечку большого пальца. В сухом остатке: они трахаются на трезвую в клубничных гандонах из виты. Ситуация сюр, больше похоже на псковское порно или сон при температуре тридцать восемь; только Игорь, въёбывающий Диму в диван, весьма реален. И всё хорошо и чуть неловко, и совместный душ, Игорь в шутку хватает за жопу, они не всерьёз пихаются, Дима щиплет Игоря за бок. Прижимается губами к оспине на плече. Плечо холодное и пахнет кожзамом. По ушам хуярит трель мобильника. Дима просыпается мордой в диван. На фоне болтает телек. Разморило; на мобильнике три пропущенных с неизвестного: курьер прорывался с боем. Дима садится, свесив ноги на пол. Трёт болюче ноющий глаз; видимо, попала ресничка. В дверь стучат. Видимо, курьер всё-таки нахрапом взял подъезд; надо будет закинуть на чай. Дима, запахнув расхриставшийся во время сна халат, ползёт открывать. Пока ползёт, стучат ещё раз; настырнее. Глухо и неумолимо, как на задержаниях перед рассветом. Дима думает: тю-ю, профдеф. И, улыбаясь своим мыслям, приоткрывает дверь. — Чё ты там дрочишься, — говорит не курьер. — На! — и пихает Диме пакеты: один самокатовский и второй, сильно поменьше. Дима, пару секунд потупив, берёт. — И тебе привет, Игорь, — он смаргивает таки отлепившуюся со слизистой ресничку. Игорь кивает. — Ага, — он суёт руки в карманы джинс. — Там к тебе сумконос достучаться не мог. Я твои харчи у него, как виш, подрезал... — Спасибо, — Дима аккуратно ставит пакет с едой на пол. Разглядывает второй, мелкий; с обнаруженного лого апреля пробивает на кринживый хихик. Игорь трактует по-своему. — Чё ржёшь? — он, по-собачьи двинув нижней челюстью, чуть подаётся вперёд. Облокачивается на косяк. — Там, ваще-то, пилюльки. Мне Масина сказала, что ты тут в лихорадке и бреду подыхаешь... Чё ты? — Ничё, — Дима еле держится, чтобы не расплыться в ебланской улыбке; Игорь треснет, если увидит. — Живой. Игорь переступает с ноги на ногу. — Вижу. Кроме мозгов, я так понимаю, ничё не пострадало... — А мозги почему? — недопонимает Дима. — Потому что я заебался на входе вальсировать, — морщится Игорь. — Как долбоёб стою, порог оббиваю. Поссать пустишь, нет? — А, — Дима отступает на три шага. — Входи, конечно, — он подбирает с пола пакеты и уносит в кухню. Игорь громко плещется за дверью с/у. Дима на столе раскладывает содержимое аптечной майки; клубничных гандонов нет. Почти с облегчением выдыхает. Приснится же. — А пульт где? — орёт Игорь уже из гостиной. — Ща, — в ответ кричит ему Дима. И уходит искать пульт, чтоб остаток вечера смотреть подзаебавший матч!тв. В гостиной Игорь жопой кверху лазает под тумбочкой. Услышав Диму, он высовывается, смотрит снизу вверх. Дима молча смотрит на на него сверху вниз. — А без очков тебе пизже, — говорит Игорь ни с того ни с сего. Дима вскидывает брови в факультативном вопросе. Неловко трёт запястье. Игорь, нырнув под тумбу ещё раз, выныривает с выуженным из-за книжного шкафа пультом. Ладно, думает, глядя на него, Дима. В принципе, хуй с ним. С Игорем и этим всем. Оу-кей. Раз уж так оно и будет, что ж тут; meanwhile, somewhole. Игорь, раскинувшись на диване, с довольной мордой включает абсолютно позорный для рф вид спорта. Расслабляет ремень. Ладно, решает то ли Дима, то ли полураспад тройной дозы парацетамола в его крови. И плюхается рядом. Жмётся щекой к плечу. Игорь никак не реагирует. Дима бездумно смотрит в экран. Плечо под головой смещается, Дима щекой ощущает перекаты мышц. На затылок ложится тяжёлая ладонь. В телеке по зелёному полю бегают синие человечки. Дима утыкается носом в рукав Игоревой футболки. Ладонь на затылке ерошит ему волосы. Ладно, признаётся себе Дима. Есть вещи поприятнее клубничных гандонов.