Во имя искушения.
27 октября 2024 г., 23:50
«Этот его тихий, безудержный танец продолжался бы ещё целую ночь. Наполненный живостью, неоднозначными восклицаниями и отражением злобы на лице юного журналиста. Если бы не одно но».
– Мистер Линч, ваш непоколебимый образ, кажется, с каждой секундой всё дальше удаляется от этого мира... Не могу судить о вашей адекватности прямо сейчас, но на всякий случай уточню... Как вы себя чувствуете? Плохо... – И бледная рука с наскоро налетевшей на неё чёрной перчаткой приближается к чужому теплому виску, с грацией и привычной ей лёгкостью обводя прилипшие к нему волосы и с таким же бесстыдством и элегантностью отрывая их и заправляя за тленно покрасневшее ухо. – Или не так уж и плохо...? – На бледных губах мужчины проскальзывает мимолётная улыбка, которая в то же мгновение пропадает с его лица.
По комнате, разбавляя общий колорит страсти, еле заметно проносятся трели из далёкого и едва ли знакомого мужчине произведения, кажется, для фортепиано... Такие, какие играют детишки в музыкальных школах, прожимая по белёсым клавишам с бесконечным упоением, затягиваясь в пучины страсти, пока испуганно глядят на учителя в ожидании медленных хлопков зрителей... Такие произведения играть не любит никто, тем не менее, они заставляют души людей скручиваться в трубочку, текучую спираль или нечто подобного рода. Егор не знает, как там в музыкальных школах и вряд ли когда-нибудь узнает, но уверен, что именно так там всё и происходит.
– Blavet... Flute concerto in A minor. Никогда до этого не слышали? – И Линч, прижав руки к груди, отводит тусклый взгляд куда-то в сторону большого панорамного окна, каких до этого не видел в обычных домах. Губы его сконфуженно дрожат, сознавая свою мелкость возле этого человека... Но также резко на лицо нападает раздражение, и одной из рук мужчина слабо пинает Лэмбтона куда-то в бок, пока с его стороны не послышится лёгкий смешок. Пока в таком же усталом состоянии он не отойдёт, тяжело и опечаленно вздохнет, припадая взглядом туда, куда с таким интересом глядит Егор.
– Вы видите что-то в том углу комнаты? – Егор мотает головой.
– Отстань от меня... – единственное, что он может прошептать в такой момент.
– Ох... Элегантности речи вам не занимать!... Ибо я в понятии подобном, кажется, от вас отстаю. В любом случае, раз вы чувствуете себя намного лучше, думаю, нам стоит продолжать наши занятия... Продолжить разгружать вашу голову. А поддаться своим чувствам или адекватно принять свои действия и обратиться к своему разуму... Выбор ведь за вами, мистер Линч. – Генри наклоняется к чужому образу, заглядывая прямиком в тёмные изумрудные глаза. – По вашим же словам... В углу той комнаты больше нет вашего милостивого друга.
Слышится треск и яростный звон, когда Егор сжимает кулак, а Лэмбтону прилетает яростная пощёчина, оставаясь бледным розовым следом на его щеке. Охранник, вставший около входа, было двигает в их сторону, но Генри жестом просит его возвратиться назад. Егор сконфуженно глядит в пол, ещё больше сжимаясь всем телом, вздрагивая каждой мышцей. Ему лучше здесь. Намного лучше, чем в больнице. Генри редко проводит с ним время, так что в какой-то момент журналист и вовсе расслабился, коротая дни в одиночестве, без толики намека на насильственные действия... Его синяки стали заживать, но... Егор боялся Лэмбтона. И эта чёртова истина медленно прокладывала себе путь сквозь строй меж его мыслей. У Лэмбтона была тетрадь смерти. Егор передал эту книжку к нему в руки самостоятельно, и каждый раз в ужасном состоянии, как на иголках дрожал, в предвкушении отведать смертельный плод... Егор знал, что Лэмбтон убьёт его в один из дней бесконечного бытия. Убьёт собственными руками.
Колени вздрагивают, когда Генри двигает ближе, прислоняя скрытую тканью ладонь к его щеке.
– Музыка воодушевляет весь мир и способствует окрылению Вашей души, мистер Линч... Её можно назвать воплощением всего прекрасного и возвышенного, что есть в Вас... Музыка показывает человеку те возможности величия, которые есть в нем... – Струя мурашек течёт по спине.
Лэмбтон еле заметно улыбается, подхватывая Егора за обе ладони, заставляя подняться с кожаного дивана на обе ноги.
Глаза распахиваются, полные ярости и ненависти, обращенные в сторону Генри. Охрана, кажется, напрягается вместе с Егором, когда тот начинает неистово громко вопить.
– Что ты делаешь!? Не трогай меня, скотина... Тварь... Отпусти... – Элегантным движением Линча подхватывают за тонкую талию, схватившись за кончик беленькой рубашки и сжав его меж собственных пальцев. В ту же секунду склоняя его корпусом куда-то вбок, и прокрутив в темных руках, заставляют злостно вздохнуть.
А что такое музыка на самом деле? Сочетание нот, мотив, мелодия, порывом растекающаяся в раскатах гнилой души. Егор не мог сказать точно и никогда не задумывался на этот счёт. Текучая струя яркой, с демоническими нотками мелодия бьёт по ушам, когда начинает играть новая, намного более понятно описывающая обстановку. Егора обвивает лишь неоднозначный порыв, когда он кладёт руку мужчине на плечо, расстаяв в его ледяных ладонях, обвитых перчатками.
– Как никогда, вы сиятете замечательно, мистер Линч, ибо, кажется, благодаря моей терапии вы идёте на поправку. – Лэмбтон отклоняет голову в лёгком смятении, которое переполняет его собственную душу и голос. – My savior had cured my vice by giving me his own. In one night and a few days...
На самом деле всё намного проще... Музыка есть тайное упражнение в метафизике души. Доводит до самого края вечности и дает возможность в течение нескольких минут постичь её величие, пока рука не осмелиться нажать на значок остановки песни. Егор... Делает поспешный вздох, когда уже собственные губы озаряет легкая улыбка, пока взгляд не искажается в порыве шока, а перед ним не возникает образ самого Джона, в руках которого он обмякает, на долю секунды изучающе усмехается, а после тут же падает на пол.
– Так ты всё же... Ты серьезно стал работать на Лэмбтона?
– Нет, нет... Что ты, приятель... Нет. Никогда бы... Ни за что... Нет... Не предавал... Я обещал тебя не предавать... Не подумай! Как ты вообще мог подумать об этом...
