Мара

— Тебя точно не надо проводить? — Тео мягко улыбается, видимо, намекая о том, чтобы переночевать у неё. — Ну уж нет! — Джинни наигранно упирает руки в боки и шатается, еле стоя на каблуках.       Стоило бы сделать перерыв в коктейлях, но вечер был слишком хорошим, и ей хотелось оторваться по полной. Теперь надо доехать до дома и постараться завтра не проспать работу.       Во второе верится с трудом, но Джинни всё равно делает ещё один глоток смородинового рома и широко улыбается, тормозя какую-то машину. С грехом пополам она объясняет водителю-маглу, как доехать до её дома, и машет рукой Тео, протягивая ему стакан: — Допьёшь за меня, ладно? — Напиши, как приедешь. По этой магловской штуковине! — Тео трясёт у неё перед лицом телефоном и аккуратно целует в лоб. — Береги себя, Джин, спасибо за вечер.       Джинни кивает и плюхается на заднее сиденье, прижимаясь виском к стеклу и прикрывая глаза. Она слишком пьяна, чтобы думать, и хочет уже оказаться дома и лечь спать.       Водитель что-то недовольно бормочет себе под нос, но вскоре трогается с места, оставляя взволнованного Тео позади.       Всю дорогу до дома Джинни находится в полудрёме, не просыпаясь даже на резких поворотах. Начинается дождь, и по стеклу текут капли, как слезинки, словно, предвещают что-то нехорошее.       Наконец машина останавливается, и водитель оборачивается, закатив глаза: — Мисс, мы приехали, пора выходить. Мисс!       Проснувшись от лёгкого толчка, Джинни вынимает из кармана кожаной куртки какую-то магловскую купюру и даёт её водителю не глядя, стремясь поскорее выйти наружу.              Голова гудит, в горле стоит тошнота, вот-вот готовая выплеснуться наружу, и Джинни подбегает к ближайшей урне, выплёскивая туда едкую рвоту.       Краем уха она слышит, как ругается таксист, и как тарахтит его машина, покидая её район.       Стоять склонившись несколько минут, когда ты ужасно пьян, тяжело, и вскоре Джинни уже плетётся к дому, ёжась от усиливающегося дождя и ветра. Раза с пятого попав в замочную скважину ключом, она входит внутрь, скидывает туфли и, не раздеваясь, ложится на кровать, почти сразу же засыпая.       На краю сознания маячит какая-то мысль, словно, она забыла что-то очень важное, что-то, что делала всегда вот уже на протяжении нескольких лет. Но мозг превращается в кашу и сдаётся, позволяя сну окончательно захватить тело.       Лишь на тумбочке в спальне одиноко лежит записка, написанная второпях неровным почерком:

      Не забудь зашторить окна, выпить снотворное, включить лампу и надеть маску на глаза! Это важно! Иначе придёт она!

      Свет в коридоре гаснет, и дом погружается во тьму.

*****

      Джинни просыпается посреди ночи от жажды. Сонно моргая и разминая затёкшие ноги, стянутые мини-юбкой, она одной рукой шарит по тумбочке в поисках стакана, а второй пытается расстегнуть пуговицу.       Дождь мерно бьёт по стеклу и по крыше, так громко, что слышно даже на первом этаже.       Джинни хмурится и пытается в темноте нащупать стакан с водой, который она точно туда ставила вчера. Вдруг мозг пронзает страшная догадка, и она замирает, в один миг просыпаясь.       Стакан стоит в её спальне на втором этаже. А она легла в гостевой, потому что была очень пьяна.       Взгляд прыгает к не зашторенным окнам, из которых видно луну, затем к тёмному проёму и к тумбочке, на которой нет ни лампы, ни ночника.       Она нарушила все возможные правила.       Собственное дыхание кажется до ужаса громким, и Джинни прижимает ладонь ко рту, пытаясь заглушить его.       В коридоре скрипят половицы. Еле слышно. Словно кто-то медленно идёт по направлению к гостевой спальне.       Джинни замирает и вжимается головой в подушку, будучи не в силах закрыть глаза. Она знает, что произойдёт, стоит её векам опуститься. Знает, потому что однажды уже позволила себе расслабиться, потому что прикрыла глаза от мучительного страха и, потому что после открыла их снова.       Теперь у неё на белке, почти рядом со зрачком, краснеет багровое еле заметное пятнышко. Метка. Следующий раз будет последним, Джинни это знает, а потому распахивает глаза пошире и смотрит прямо в проём.       Она не зайдёт, зная, что на неё смотрят.       Половицы скрипят прямо возле порога, и Джинни жалеет, что даже не закрыла дверь. Во всём виноват Тео, его томный голос, бесконечные коктейли и весёлая атмосфера клуба. Во всём виновата они, но точно не сама Джинни, которая впервые за несколько лет нарушила правила.       Из коридора доносится тяжёлое дыхание. Хриплое, надрывное, словно у его обладателя дыры в лёгких, и это его последние вздохи.       Или правильнее сказать обладательницы? Джинни уже не знает. Она дрожит от страха и напрягает глаза, боясь даже моргнуть.       Длинные ногти скребут косяк двери, и она видит в темноте их очертания, высвеченные лунным светом.       Она всё ближе.       От долгого не моргания глаза начинают слезиться, и Джинни понимает, что это конец. По побледневшей от ужаса щеке течёт одинокая слезинка, веки дёргаются, вот-вот готовясь сдаться, и наконец опускаются, смачивая глазные яблоки…       Проходит пара секунд, и матрас натужно скрипит под чужим весом. Джинни замирает и резко вдыхает, так и не открывая глаз. Впрочем, это и не нужно. Дышать становится тяжело, а значит, она уже на её груди.       Чужие волосы касаются носа и щёк, заставляя Джинни вздрогнуть и затрястись ещё сильнее. Горячее дыхание обжигает лицо, и она склоняется всё ниже, вот-вот норовя соприкоснуться с губами.       Джинни хочется кричать, но тело отказывается слушаться, застывая в параличе. Грудь сдавливает так сильно, что кости норовят треснуть и пробить сердце, лёгкие и всё, что есть под бледной веснушчатой кожей.       Думать тяжело. Все мысли так или иначе крутятся лишь вокруг кудрявой длинноволосой женщины, сидящей на её груди. Её личного кошмара и безумия, пришедшего после Войны. — Открой глазки, малышка, — шепчет знакомый голос, и Джинни хочется кричать от ужаса.       Безумная сладость ядом растекается по чужим губам, готовясь капнуть на рот самой Джинни, чтобы запечатлеть их жуткий поцелуй. Мира больше не существует. Есть лишь только её кровать, острые ногти, впивающиеся в плечи, и Мара, жаждущая мести.       Правда, теперь у Мары другое имя. Она прячется за личиной Беллатрисы Лестрейндж, словно зная, что так напугает лишь сильнее. Джинни понимает это тоже и дрожит, до боли прикусывая язык. — Я скучала… Ты так старалась, пряталась от меня, глупая малышка, я же всё равно тебя бы нашла. Думаешь, зашторенные окна помогают? — Беллатриса наклоняется и проводит языком по щеке пленницы и слизывает бегущие ручьём слезинки.       Из её груди вырывается тяжёлый вздох, а ногти сжимаются сильнее, оставляя кровавые порезы. — Ну же, открывай глаза! — её голос не терпит возражений, и тон становится угрожающим.       Джинни всхлипывает, понимая, что это последние минуты, и сдаётся, трясясь от ужаса.       Она смотрит прямо в багровые глаза Беллатрисы и оставляет всякие попытки сдвинуться. Тело скованно параличом, и сражаться с ним невозможно, он всегда сильнее.       Болезненный стон срывается с посиневших губ, Джинни пытается вздохнуть, но всё напрасно. Беллатриса молча наблюдает за её мучениями, и вдруг резко смеётся, откидывая голову назад.       Взлохмаченные кудри рассыпаются по плечам, прыгая в такт безумному смеху, костлявые пальцы сжимаются, и от верхнего слоя кожи остаётся лишь кровавое месиво. — Малышка смотрит, малышка смотрит, — смех прекращается так же внезапно, как и начинается, и Беллатриса почти прижимается носом к носу Джинни, внимательно смотря ей в глаза.       После смерти она стала лишь сумасшедшее и уродливее, но именно в этом и её сила. В кроваво-красных глазах и серо-чёрных гниющих губах, шепчущих ужасные комплименты.       Джинни понимает, что теряет сознание. Спальня начинает расплываться, а сердце почти не бьётся, медленно затухая. Она в последний раз устало моргает, боле не в силах терпеть ужас и боль, пожирающую плечи.       Видимо, уловив это, Беллатриса вдруг дёргается и приникает к её рту в жадном поцелуе, скользя языком всё глубже.       Мерзкое чувство оседает в горле, и под треск собственных рёбер Джинни видит своё отражение в безумных глазах Мары.