Голод

      Поездка в Италию обещала им как минимум две вещи: экскурсии и пиццу. И если первое вызывало интерес почти ленивый, то вот вариант с пиццей прельщал больше, особенно учитывая длительное путешествие в автобусе. Питер смотрел в окно и прости господи, видел в оливковых деревьях кружки пепперони, а в тонких ветках — вкусные макароны. В животе заурчало почти призывно. Еще немного и он начнет жрать кресло Флеша, сидевшего перед ним, а там, глядишь, и до самого Флеша доберется. Как там в песне поется? Ах, да: «В безумной алчности жуёт свои же пальцы». Вот и он жевал, только не пальцы, а ногти. Двенадцать часов без еды сказывались. И, нужно заметить, страдал не он один. Страдал и Нэд, умоляюще разглядывающий вывески за окном. Должно быть, их учитель сожрал по пути печенье, никак иначе его сытость было невозможно объяснить.       — Должно быть вам известно, что до того как образовалась Римская империя, на территории Италии жил другой народ, их звали этрусками, а сама страна звалась Этрурией.       Питер посмотрел на новую вывеску, у входа манящая выпечка в виде летучих мышей. Тыквы сверкали унылыми огоньками со свечками в своем выпотрошенном теле. Он готов и эту треклятую тыкву съесть, даже сырой. Учителя, конечно же, никто не слушал, все только пускали слюни.       — А когда мы наконец поедим, учитель? — отозвался Флеш.       — Вы проголодались?       Скандирующее «да» пронеслось по рядкам мягких кресел так, словно они приехали сюда не изучать культуру, а убивать и рвать плоть. Голодные старшеклассники хуже чумы, это всем известно. Растущие организмы, всё в таком духе. Нэд, вот к примеру, рос в ширь. Питер взмолился всем богам от радости, когда автобус скрипнул шинами и наконец остановился.       — Что ж, у меня хорошие для вас новости. Мы сделаем остановку для того, чтобы пообедать, а затем сходим в национальный музей Рима. А еще…       Его долгая наставительная речь потонула в радостных воплях, и толпа школьников бросилась на улицу так, словно их удерживали в автобусе силой. Парень, вприпрыжку вместе с Нэдом, кинулся в сторону небольшого ресторанчика с открытой террасой. У входа, разумеется, их ждали новые тыквы, бумажные летучие мыши, и официантки представлялись кошками и ведьмами. Питер лишь улыбнулся этой мысли и не устоял перед соблазном, чтобы бросить пару смущенных взглядов на особенно «выдающуюся кошку» с её, как бы помягче выразиться, примечательными выпуклостями, которые были особенно подчеркнуты тесным дешевым корсетом. Устроившись за столиком у самого окошка, он расслышал скрип соседского стула, и тяжелая тушка Нэда не слишком благородно приземлилась задницей на этот самый стул.       — Я готов сожрать слона, — проговорил друг, сразу же уткнувшись в меню.       Питер тоже хотел бы съесть слона, но на его деньги можно было бы купить разве что кусочек слоновьего окорочка.       Они с Мэй, увы, не настолько богаты, как хотелось бы, поэтому, чтобы наскрести на эту поездку, ей пришлось брать дополнительные смены, а Питеру поработать курьером. Больше всего парень не хотел нагружать тетушку своими проблемами и уж тем более желаниями. А желаний было много, даже чересчур. Кошелек такие аппетиты не потянет. Поэтому к подбору того, что он мог бы съесть и при этом сэкономить, пришлось подойти тщательно, даже скрупулёзно. Простенькая паста без изысков была в самый раз. Есть котлетки, есть томатный соус и макароны — прекрасно.        Когда же к их столику подошла та самая «секси-женщина-девушка-кошечка», он с голодом приподнял взгляд и, так и не сумев разобрать ни слова, кроме приветствия, показал пальцем в меню. Она улыбнулась ровно так, как полагалось по ГОСТу: уголки приподняты, зубов почти не видно, помада не уплыла, но в глазах не интерес, а скромная услужливость. Список Нэда был шире и куда больше, оно и не удивительно. Большое тело требует больше, да и денег в кошельке у него тоже побольше. А за окном тем временем лениво проходили итальянцы. Или всё-таки римляне? Кто они? Вроде они сейчас в Риме. Разумно ли называть их так?       — О чём задумался?       — О всяких глупостях. — усмехнулся парень.       А глупости продолжали блуждать в голове размеренным потоком. Вот скажем, почему летучие мыши черные? Почему они мыши, если они летают? На мышей-то они не особо похожи. Почему не ставят на Хеллоуин зеленые тыквы? Почему именно оранжевые? Тыква и тыква, какая разница какого она цвета? Хотя, оранжевый всё-таки более аппетитный, чем, скажем, зеленый. С другой стороны зеленые тыквы были бы еще более пугающими, даже зловещими.       Когда перед ним поставили тарелку и проговорили мурлыкающе «Buon appetito», Питер забыл и о мышах, и о тыквах, и о римлянах. В нос ударил приятный запах томленных помидоров, итальянских специй и сочного мяса, и пусть порция была не такой уж большой, он набросился на пасту как голодный зверь. Ровно такой же чавкающий и мычащий зверь сидел напротив, уплетавший карбонару.       Нежные ломтики помидоров и соуса перекатывались на языке, котлетки были упругими и вкусными. Вся эта пищевая поэма наполняла собой желудок в экстазе. Он, словно бы на краткий миг, оказался в раю. Прекрасном, светлом, сытом раю. И в раю вовсе не было места никаким старым, полузаплесневевшим музеям. Обязана быть амброзия и нектар. На этом всё, лавочку можно сворачивать. Хотя, если подумать…       Он осторожно повернул голову в сторону ЭмДжей, которая ела отнюдь не как свинья, а скорее как прожженная аристократка. Неторопливо, с достоинством. Стало как-то даже стыдно за себя и за Нэда.       — Ну куда ты так спешишь?       — А сам-то? — отозвался друг с набитым ртом. — На себя бы со стороны посмотрел.       Щеки тронул легкий румянец. Да, без сомнений ЭмДжей в раю бы смотрелась восхитительно. В белой тунике и с веточками оливы в волосах. Загорелая кожа, темные волосы, темные глаза — она бы слилась с местным колоритом. Проблема лишь в том, что та бы даже не посмотрела в сторону Питера. Вот как и сейчас не смотрела, а даже если позволяла себе подобное, то скорее казалась скучающей. Вся эта толпа одноклассников словно бы не заслуживала её внимания, она стояла как бы над ними, как хозяин над своим голодным тупым скотом. Питер вздохнул и отвернулся, очень стараясь не выдать того, что пялился на неё. А интересно, голая она такая же красивая, как и когда одета?       Нет, наверняка куда лучше. Он обтер потеющие руки об джинсы и уткнулся взглядом в меню. А соски у нее темные или светлые?       — О чём ты только думаешь? — шепнул он сам себе. А волосы на лобке есть или она бреется?       Пришлось постучать себя по лбу. Всякое возбуждение отбил своим видом прожорливый друг, который вслед за пастой, стал набивать щеки пиццей. Питер был ему благодарен за это и, точно хитрая крыса, утащил один кусок, обжигая язык и губы тающим сыром. Пища насущная и голод телесный делали его каким-то жалким в собственных глазах. Почему ему хотелось всех этих некультурных вещей? ЭмДжей ведь просто подруга.       — Так, ребята, доедайте и поедем в музей.       Разомлевшие от сытости и согретые приятными запахами пищи, корицы и пунша, они замычали совсем недовольно, закачались на стульях как ленивые мухи. Нэд зачавкал рядом лишь громче, буркнув:       — Помоги мне доесть. В меня уже не лезет.       О, Питер был рад помочь. Его прожорливости хватило бы еще на две таких, если не на все три. Хрен только знает, куда всё сожранное девалось в его щуплом теле. Может быть превращалось в газ. И тем не менее, они почти успели всё съесть, захватив с собой лишь пару кусочков уцелевшей пиццы и десерт. Питер нёс свою коробочку с явным удовольствием на лице. На обед перекус останется.       В автобус тот залез как бодрый резвый козлик, в отличии от еле двигающих ногами одноклассников. После обеда им бы хороший сон или веселый фильм по Нетфликс, может, даже сериальчик. Перспектива посетить музей стала казаться лишь еще более скучной. Автобус наконец тронулся с места. А за окном замелькали деревья, здания, итальянцы, улочки, толстые кошки, толстые итальянцы. Редкие кадры, такие же, как, скажем, тощие кошки. Тут имелись забавные противоположности. Питер вновь улыбнулся собственным мыслям и, оторвав свой взгляд от пейзажа, посмотрел на девушку, одиноко сидящую в противоположном рядке. Она изучала мир с ностальгической радостью, в ушах пара мелких белых наушников. Свет солнца красиво заискрился на её каштановых волосах. Интересно, а какая она на вкус?       "Да что ж такое", — подумал про себя Питер и застонал почти болезненно.       — Живот скрутило от обжорства?       — Да, — соврал он бессовестно.       — Меня вот тоже. Дать таблетку?       — Не надо, пройдет. А анальный секс такой же классный как в порно?       Да он её поцеловать-то боялся, а тут уже до всех дырок добраться решил.       — Итак, теперь, когда вы сытые и довольные, я могу вновь начать рассказывать про этрусков. Время, которое у нас выпадает на ваш любимый Хэллоуин, было любимым временем и у них. Время сбора урожая, праздников, хорошей пищи, вина. О конфетах и пакостях мы не говорим, древний народ этого не знал. У них была другая интересная традиция: звать к себе в гости богов, чтобы поблагодарить за урожай и погадать на собранной пище. Кто замуж выйдет, кто детей родит в новом году.       — И как же это делалось? — внезапно подала голос ЭмДжей.       — Мне приятен твой интерес. Молодец, Мишель. На стол выкладывались яблоки или другие угощения, ставилась пустая бутылка и бокал. Люди садились кружком и эту пустую бутылку крутили. Как только бутылка останавливалась после заданного вопроса на ком-нибудь, тот и становился счастливчиком.       — Ну, такая игра есть и у нас сейчас. Только на поцелуи и раздевание.       По рядкам прокатился смех, а Питер сглотнул, жадно посмотрев в сторону ЭмДжей. Он бы с ней в бутылочку с большим удовольствием поиграл.       — А зачем бокал? — продолжила девушка, когда смех стих.       — Чтобы закончить ритуал. В него наливали вино, благодарили за урожай и гадание.       — Интересно, — губ коснулась мягкая улыбка, и она наконец посмотрела в сторону Питера.       И пусть ЭмДжей была красивой, но окаменел парень так, словно на него Горгона посмотрела. Интересно, что это она такое задумала и почему смотрела именно на него? А что, если вдруг их чувства взаимны? От этой мысли сердце застучало с такой силой, что грозилось забраться едва ли не в самое горло. Запульсировало даже в висках, а губы растянулись в глупой улыбке. ЭмДжей отвернулась. Автобус остановился.       Он торопился на свежий воздух только с одной целью: освежить голову и остудить вспотевшую задницу. Не сказать, что его впечатлил своим видом старый музей, который знал лучшие времена.       На белых колонах местами пророс мох, а на фронтоне украшенным каменными цветами проступила серость от дождей. Хорошо, хоть крыша казалась целой. И тем не менее, несмотря на старый, слегка потасканный вид, за музеем ухаживали. Лужайки выстрижены, деревья облагорожены, даже дорожка чистенькая. Это здание как старенький сицилиец: морщинистый, но знающий себе цену. Другую оценку он был просто не способен дать, следуя за группкой ребят, разглядывая лишь по началу сад и дорожки, а позже — прелестный затылок девушки.       Когда тяжелая дверь приоткрылась, пуская в объятия белого чрева, перед Питером раскинулись стеклянные стеллажи с керамикой, бронзовыми статуэтками, каменными фигурами, отполированными до такого блеска, что даже отражали свет. Да, он не ошибся в своих выводах, за зданием следили, поддерживали его: мыли пол, красили стены, надраивали стеклянные витрины. Это место уважали. А если его уважали местные, то кто он такой, чтобы тоже не уважать этот музей?       — Начнем, пожалуй с главного. — проговорил учитель, остановившись возле одного из стендов. — Древние римляне заимствовали у культуры этрусков строительную технологию, в частности, возведение арочных и сводчатых конструкций, бои гладиаторов, гонки на колесницах и многие обряды также имеют этруское происхождение.       Питер покрутил головой. Чуть подальше от стендов с посудой, оружием и золотыми украшениями стояли статуи. Некоторые почти разрушенные, другие лишь частично. У одной и вовсе не было лица. Должно быть, оно откололось и растаяло во времени. Хрен теперь разберешь, как выглядел вот этот приятный человек с плодами в руке. Почему же приятный? Ну, он вроде бы не враждебный, значит сойдет за приятного.        Питер изучал эту статую долго, с интересом. Скользил взглядом по одеянию, больше напоминавшему ему огромный кусок ткани, укрывавший бедра и пах, совсем немного голенища. Словно бы она и не из камня сделана, а просто кусок настоящей ткани покрыли гипсом и присобачили к мертвому телу. Вам ведь тоже иногда кажется, что скульпторы засовывали трупы в гипс и ставили в нужную позу? Иначе как тогда объяснить, как из камня вообще можно выбить идеальную человеческую фигуру. Вот только был ли в древности гипс? Питер не был до конца уверен.       — А это статуя Вертумна, бога времен года и садов. Должно быть, вы мельком, но видели картинку в интернете, изображавшую человека в форме овощей и фруктов. Портрет императора Рудольфа второго был написан именно в образе Вертумна. А вот другая богиня, та что стоит по соседству, это Менвра. Богиня мудрости.       Мудрости Питеру никогда не хватало, поэтому он предпочел не слушать, вместо этого бросил очередной взгляд на ЭмДжей, а стоило ей заметить интерес паренька, как тот тут же отвернулся, поскреб пальцем табличку у ног божества на итальянском языке. Затем вместе с одноклассниками прошел вперед, к отрытому залу с новыми статуями, на сей раз обычных людей, занимавшихся ремеслом и любовью. От одной из них Питер даже слегка покраснел, представив себе нечто подобное. Её ноги слегка раздвинуты, одна закинута ему на плечо, вторая вытянута и Питеру открывается прекрасный вид. Приподнялось слегка кое-что другое, к несчастью, отнюдь не нога ЭмДжей. Если одноклассники увидят его стояк — засмеют. Треклятые юношеские гормоны. От статуи даже член может встать.       Он едва ли не рысью бросился искать уборную, которая обнаружилась в конце второго зала. Питер залетел в одну из кабинок мужского туалета. Какое позорище, у него встал в музее, при всех, от одного лишь воображения и статуи. Питер уже почти привык к тому, что последний год, а может чуть больше, возбуждение заставало его иногда в самых неожиданных местах: в метро, в классе, в самолете. Последнее было, пожалуй, самым неуместным. Питер знал, что нужно делать, он уже наученный. Поэтому пальцы зацепили собачку ширинки и приспустили белье, а ладонь, больше не потная, слава богу, обняла ствол и заводила взад и вперед так быстро, что кролики бы охренели от такой скорости. Смотрели бы и учились.       В туалете повисло то самое чавканье, и стук ладони об кожу. Всего пара минут и он с облегчением кончил, представляя себе, как смог бы вот так же разложить ЭмДжей, подражая статуе, а затем и вовсе перевернул бы её на живот и оттрахал, как те самые кролики. Он издал облегченный вздох, обтерся туалетной бумагой, помыл руки и вернулся к остальным непринуждённо и даже скромно, словно бы и не дрочил в толчке итальянского музея вовсе.       Зал за залом они продвигались всё дальше. Питер узнал, что в работе с бронзой этрускам не было равных. Это признавали даже греки. Они коллекционировали некоторые предметы этруской бронзы. Бронзовые сосуды, особенно для вина, часто повторяли греческие формы. Из бронзы делались черпаки и сита. Некоторые изделия украшались барельефами, ручки имели форму головок птиц или животных. Из этого металла делались канделябры для свечей. Одним словом: древние ребята — те еще умельцы.       Однако он был захвачен новым желанием: прийти в отель и полежать на кровати, посмотреть сериальчик, сделать домашнее задание и подготовиться к предстоящей олимпиаде. Да, он простой и местами примитивный. Он подросток, у него свои желания и свои страсти. Этруски уже своё пожили.       Когда двери музея открылись снова, он выдохнул с облегчением. Перспектива оказаться на удобной кровати с телефоном в руках стала чуть ближе. И всё бы ничего, но чьи-то слегка прохладные пальцы обняли его запястье, и парень повернул голову. В горле тут же встал сладкий ком.       — Эй, Питер, мы тут подумали что хотим собраться вечером в номере Флеша и погадать. Хочешь с нами?       — Погадать? — удивленно проговорил тот.       — Ну да, Хеллоуин же. Конфетами нас уже не особо удивить. Я посмотрю на этих дураков, ты тоже. Кажется, Флеш привез с собой пару бутылок шнапса, давай посмотрим на них со стороны и поугараем?       — Я…я…да…конечно. Отличная затея. — нервная улыбка растянула его лицо до скрипа.       — Отлично, лузер. Приходи в комнату четыреста пять.

***

      Двигаясь по коридору, покрытому длинным ковром, он и не задумывался в тот момент, чем всё может закончиться. Нет, он просто принес пиццу за скромные пару евро, хотел порадовать её. Костяшки пальцев коснулись дешевенькой двери, постучали, ручка послушно опустилась, и первое, что он услышал — музыка за заднем фоне, голоса веселых одноклассников. Первое, что он увидел - глупенькая Бетти Брант, белокурая и громкая. Громче даже музыки. Нэд смотрел на неё последний год большими оленьими глазами.       — Пицца! — хихикнула та. — Питер принес пиццу.       — Да у нас этой пиццы завались, — отозвался по ту сторону Флеш.       — Проходи.       Она скромно посторонилась и пропустила его внутрь, парень неуютно помялся, поправил джинсы и футболку, постарался как можно незаметнее понюхать ворот. Питер слегка вспотел и боялся, что от него воняет…ну…как от подростка. Бетти перехватила его за плечи и затолкала вперед куда активнее, к кружку веселых ребят. На полу перед ними лежала пустая бутылка шнапса, пара яблок и, пусть не бокал, но стакан из гостиницы.       — Мы как раз собирались начинать, садись, — она дернула его снова, на сей раз заставив плюхнуться прямо на пол, коробку девушка вытащила из рук и положила на кровать. Питер не сразу понял, что уселся рядом с ЭмДжей, руки вновь противно вспотели, пришлось вытереть их прямо об джинсы.       И, как бывает обычно, главный заводила группы, и он же, чаще всего, главный дурень, застучал по второму пустому стакану алюминиевой вилкой, призывая свою паству слушать и внимать. Как вы понимаете, главный дурень тут Флеш.       — О, великие Боги этрусков, услышьте наш зов, придите к нам, подарите пиццы побольше, картошки поменьше и оценок приятных. Расскажите нам о нашей судьбе, молю вас, — голос его напоминал те старые фильмы в одноголосой озвучке, был гнусавым и громким.       — Ты идиот! — хихикнула Бетти снова.       — О, да смилуйтесь над нами, и да простит меня шнапс и швепс. Запускайте бутылку, рабы мои!       — Сначала нужно задать вопрос, — несколько рассеянно проговорил Нэд.       — Ах да, вопрос. — он показал алюминиевой вилкой в сторону зануды. — Кто похудеет в этом году?       Несколько обиженный Лидс фыркнул и, тем не менее, покорно запустил бутылку по кругу. Стеклянный скрежет забарабанил по паркету, и красная этикетка, уже наполовину оторванная, замелькала во вращении, пока не слилась в одно пятно, медленно, но верно, бутылка всё же остановилась, показав горлышком в сторону Бетти.       — Возможно, Боги правы, я собиралась на кастинг. Мне придется худеть.       — Кастинг?       — Ну да, кастинг моделей.       Нэд весело улыбнулся, сменив гнев на милость. Похоже, в его голове нарисовалась картинка того, как Бетти будет щеголять в купальнике и на каблуках.       — А кто в этом году… — Флеш понизил голос еще ниже и снова застучал вилкой по стакану, — выиграет олимпиаду по физике?       И новое кручение, бутылка заскользила по полу, демонстрируя свою скромную этикетку, пока горлышко не показало в сторону Флеша. Он почти победоносно завыл по-волчьи и застучал по стакану уже как шаман по бубну.       — Я знал! Тебе не тягаться со мной, Пенис Паркер!       Питеру оставалось лишь криво усмехнуться, только и всего. Глупый Флеш, это ведь всего лишь бутылка. Она вовсе не предсказывает судьбу и уж тем более её не определяет. Тонкие загорелые пальчики его соседки потянулись к стеклянному пузику, а карие глаза встретили его взгляд с заинтересованностью. ЭмДжей проговорила:       — А кто в этом году встретит свою истинную любовь?       Парень сглотнул почти нервно. Неужели она подразумевала то, о чём Питер подумал? ЭмДжей хотела встречаться с ним? Бутылка завращалась на полу под долгое протяжное мычание остальных. И Питер, до этого момента лишь скупо наблюдавший за бутылкой, вперился в неё взглядом, надеясь остановить этим же взглядом. Ему повезло, кручение бутылки медленно снизилось, пока, наконец, горлышко не показало на него. Внутри тут же запели птицы, загремели барабаны, заулюлюкали флейты. ЭмДжей улыбнулась.       — Ву-ху-ху-ху! Вот это тебе повезло, Паркер. Так-так, узнаем чуть больше. У кого будет в этом году первый секс?       — Флеш!       Его недовольный вскрик потонул в очередном вращении, почти нервном, истошном. Бутылка блестела в свете потолочной люстры, искрилась скромными бликами и горлышко в очередной раз остановилось напротив него. Теперь ЭмДжей слегка покусывала губы.       — Вот это я понимаю! Тебе обломится по всем…фронтам… — на последнем слове он начал как-то весьма недвусмысленно тереть вилку, играясь при этом бровями. — Пенису Паркеру помнут его хозяйство.       — Ты такой кретин! — вздохнула ЭмДжей.       Питер, конечно, кивнул, согласный с тем, что Флеш — кретин, но в голове уже вовсю рисовались такие яркие картинки, что если он продолжит думать в том же духе, то его попросту спалят. А вдруг, тем не менее, ЭмДжей позволит ему, пусть и не сразу, но всё то, о чем он думал и о чём, собственно, мечтал? Когда она привстала, словно обидевшись взаправду, и открыла входную дверь, парень поспешил следом.       — Опачки, вот щас-то и начнется веселье, — похлопал Томпсон в ладоши. — Отшпилят нашего девственника!       Неукротимая амазонка, чьи бесноватые кудри качались в такт быстрому движению, удалялась всё дальше и дальше, в сторону общего туалета. Питер не сразу решился пройти за ней, всё же туалет-то женский. Поэтому дверь заскрипела почти извиняющимся писком. У зеркала, слегка замызганного, стояла она, утиравшая глаза. Парень подступил осторожно.       — Эм…знаешь…не слушай его, он дурак.       — Да я и не слушаю, просто неприятно, вот и всё.       — Это всего лишь бутылка, она не скажет правды. Это всё не более, чем сказки.       — Ты думаешь? — наконец она повернулась.       — Ну разумеется.       — Что, ни капельки правды?       Ему пришлось облизнуть губы от нервозности. Похоже, ЭмДжей хотела от него решительных действий, ярких и сумбурных. Ну, знаете, как в фильмах. А он помялся, переступил с ноги на ногу и снова вытер руки об джинсы, потея как собака. Чертовы подростковые гормоны. Ну что ж, он будет решительным как те мачо из тех самых фильмов, которые так любили девчонки. До мистера Грея ему конечно было далеко, до мистера Бима чуть ближе.       Он пересек остаток пространства, схватил девушку за плечи и, зажмурившись, прижался к мягким губам своими. Что делать дальше, Питер не имел никакого представления. В фильмах и порно обычно язык засовывают в рот. Ему тоже следовало засунуть язык ей в рот? ЭмДжей, благо, сделала это сама. Слава всем богам. И надо заметить, он и не полагал, что язык другого человека может быть таким скользим и мокрым, что целоваться, оказывается, приятно, что можно услышать вкус чужого дыхания. ЭмДжей пахла вишневым шнапсом, была слегка сладковатой. Ему же мешался собственный нос, который Питер предпочел бы оторвать, совсем не зная как повернуть голову так, чтобы не стукаться зубами и показаться ну не прям уж неумехой. А он был именно таким. И первый его поцелуй был с девочкой, которая нравилась. В женском туалете в отеле Рима. Их неловкое гусиное прикосновение, в котором треклятый нос участвовал больше, чем язык, она прервала медленно и неохотно. ЭмДжей вновь улыбнулась.       — Ух ты, — шепнул Питер.       — Да, ух ты.       В туалете пропахшем санитайзером повисла неловкая пауза. А что ему делать теперь? Вновь её поцеловать? Обнять? Прижаться или наоборот отступить?       — Питер…а это у тебя в кармане столбик монеток?       Отступить. Определенно отступить. Он стеснительно повернулся полубоком, прикрыв ладонью карман и ширинку, покраснев при этом едва ли не до корней волос.       — У тебя встал от одного лишь поцелуя?       — Это гормоны, я тут не при чем! Не принимай на свой счет, я не извращенец какой-нибудь.       — Хе, что ж, наверное, мне стоит оставить тебя и твоего дружка наедине…ну там…повеселиться немного.       Она не менее стеснительно отвела взгляд, давя в себе тихий смех от этой же неловкости и прошла к двери. Питер никогда еще не чувствовал себя большим кретином, чем теперь. Хотелось задать лишь один вопрос: означал ли этот поцелуй то, что они теперь вместе?       Дверь вновь заскрипела и плавно закрылась. Он постучал себя руками по лбу, проклял собственные гормоны и член. Возвращаться к ребятам казалось ему чем-то стыдным, попадаться на глаза ЭмДжей и подавно. Она ведь увидела его стояк. Поэтому Питер нашел в своем бешеном мозгу самое правильное решение: вернуться в номер и спрятаться там вплоть до самого отъезда. Ключ, правда, никак не желал пролезать в замочную скважину из-за подрагивающих пальцев. Получилось только с третьего раза, и его встретила обволакивающая темнота. Дверь он закрыл так же, нервно и торопливо, в той самой глубокой темноте, двинулся к кровати, в надежде встретить её ласковые объятия, способные покрыть этот противный стыдный случай. Однако что-то было не так. Вместо одноместной кровати, прикрытой видавшим виды покрывалом, его обдало сладким ветерком. Зашуршала высокая трава. А над головой раскинулось темное небо с миллионом ярких звезд.       — Что за…хрень.       Пришлось вновь повертеться. Может, санитайзеры в женском туалете идут с добавочкой? Иначе как объяснить это странное видение?       Новый запах забрался в нос, отнюдь не травы, не ветра. Чего-то вкусного. И пахло этим чем-то вкусным из здания, чертовски напоминавшего Питеру музей. Тот самый, что они видели еще днём. Не такой старый, не обросший еще мхом. Красивый, белый, его дверь неторопливо приоткрылась навстречу, словно бы приглашая. Из недр дома-музея шел тусклый, слабый свет, словно от свечей. Конечно же он не был дураком и вместо того, чтобы идти невесть куда, первым делом забрался в карман толстовки, вытащил телефон и начал звонить. Для начала Нэду, а там, может, и в службу спасения придется. Его накачали наркотиками в гребанном туалете, мать его! Сквозь ровные гудки пробилась рябь коротких, девушка милым голоском ответила: «Абонент вне зоны действия сети, попробуйте позвонить позднее». Служба спасения ответила еще веселее: «Набранный вами номер не существует, позвоните в космос».       — Это шутка такая?       Оставалось лишь смотреть на гостеприимно открытую дверь, слышать вкусный запах и искать в себе силы не поддаваться иллюзии, ведь это только приход. Не более того. Скоро его отпустит. Так он думал, приближаясь почему-то всё ближе, словно ноги заколдовали, и кто-то тянул его на веревочке к себе всё ближе. Так близко, что Питер даже пересек порог. Дверь за ним тихо закрылась до щелка и на уговоры не поддавалась, окна тоже испарились. Остались только свечи, горевшие рядками у самых стен, показывая путь исключительно вперед, в другую комнату. Это, по всем признакам, должен быть музей, но внутри не имелось витрин, статуй и декора, да и стены были не белыми, а почти черными, увитые мелким плющом и ягодами, растущими прямо из паркетных досок.       То, что изначально он принял за ягоды, на деле было мелкими барашками. Белыми, кучерявыми и живыми. Питер испугался, подавшись обратно к двери, вновь задергал ручку.       — Раз ты всё равно пришёл, так заходи, чего стоишь у двери? — раздался низкий, почти бархатный голос откуда-то из недр дома.       — Простите…я…я не знаю как очутился здесь. Должно быть, это какая-то ошибка.       Он чуть более решительно двинулся вперед, пусть и оглядываясь по сторонам. Изучал темные стены, молчаливых птиц, сидевших у потолка, которые поворачивали свои головы-барельефы вслед за ним, наблюдая слепыми глазами. А высокие быки с тяжелыми рогами, изображенные на стенах, лучились белизной, и Питер готов был поклясться, следовали за ним ровно до тех пор, пока он не смотрел. Подступали всё ближе, замирая в тихой позе, когда он снова поворачивался. Питер так испугался этого, что двигался теперь спиной назад до тех пор, пока не врезался задницей в дубовый стол. На этом самом столе загремел кувшин и тарелки. Он стремительно повернулся снова.       — Ты так сильно напуган.       Во главе стола, закинув ноги на него же, сидел мужчина на вид лет сорока, едва ли больше. Красивый, широкоплечий, загорелый с темными глазами и волосами. Всё, как Питер любил. В смысле в девушках. В девушках конечно же, поправил он себя. Пришлось сглотнуть противную слюну, пока он изучал взглядом этого человека, одетого в классические брюки, белую рубашку и тонкую жилетку, пуговицы на ней заиграли в скромном свете камина платиной. Мужчина расплылся в улыбке, демонстрируя рядок белых зубов.       — Садись, поешь. Утоли свой голод.       — Кто Вы? — показаться бестактным его вовсе не пугало.       — Вертумн.       — Верт…кто?       — Тумн.       — Турмн?       — Зови меня просто Тони, — он наконец приподнял взгляд темных глаз, и Питера опалила странная дрожь.       — Вы просто видитесь мне. Это лишь галлюцинация от запаха санитайзера.       — Уж как меня только не пытались оскорбить, но никто до этого не говорил мне, что я галлюцинация от моющего средства.       — Тогда что же это за место, и кто вы сам такой?       — Это мой дом, — он скромно обвел руками собственную отнюдь не скромную обитель. — А ты здесь, потому что сам позвал меня.       — Я? Я никого не звал.       — Ну как же? Вы ведь проводили обряд у себя в номере, во имя шнапса и швепса. Задавали вопросы, но жертву так мне и не принесли. Вот я и выбрал тебя. — мужчина показал в его сторону указательным пальцем. — Я увидел твой голод, почувствовал его. Тебе так хочется насытить себя. Едой, плотскими радостями, впечатлениями, даже деньгами. Ну что же, ты можешь начать с еды.       — Я…я не понимаю. Кто вы такой?       — Я тот, на кого ты сегодня так пристально смотрел. И я смотрел на тебя в ответ. Раньше, на дни сбора урожая, мне приносили жертву, отдавая дань за полученный посев и светлые дни. Дарили вот таких симпатичных мальчиков как ты. Уже не дарят, поэтому я взял себе мальчика сам. Самого голодного. — его глаза весело блеснули. — Сядь.       Стул тихо заскрипел, приподнял покорно ножки и перебирая ими так же, как могла это сделать кошка или собака, засеменил в сторону Питера, вынудив после короткого толчка под ноги приземлиться на мягкую обивку. Стул так же рывком придвинулся к столу, на котором, как казалось Питеру, было всё, что он любил или когда-то хотел попробовать.       — Ешь.       — Вы божество? То самое? — проблеял парень. — Вы убьете меня?       — Всё будет зависеть исключительно от тебя самого и от твоего аппетита.       — Можно мне вернуться домой?       Божество, представившееся ему скромным Тони, не спешило давать ответа, вместо этого долго и пристально смотрело. Под этим взглядом было жарко и холодно одновременно. И если допустить, что это всё-таки галлюцинация, то и пища на столе тоже не более, чем плод его фантазии, то от того, что он попробует воображаемую пищу, хуже ведь ему не станет, правда? Должно быть, всё это мерещилось ему только потому, что он не поужинал.        Вилку и нож он взял в руки с опаской, повертел в пальцах под чутким присмотром и, наконец подобрав с одной из тарелок кусок прожаренного мяса, положил в свою тарелку. Тони вновь растекся в улыбке, только куда более хищной. Он жадно наблюдал за тем, как первый маленький кусочек проник в рот.       Ничего подобного Питер никогда не пробовал, пища была не просто вкусной. Она была невероятной, мясо приятно таяло во рту, отдавая вкусом специй, и давало сок. Как он проглотил его, парень не мог вспомнить. Питер подтянул к себе новую тарелку, на сей раз с какой-то птицей, оторвал ножку, вгрызаясь в мягкую сочную плоть зубами. Питер обгладал мясо до костей, на сей раз вырвав пальцами мягкую грудку. Мужчина прищурился, скука в его позе исчезла, он опустил ноги на пол, а подбородок подпер ладонями.       Наверное, подумал Питер, он вёл себя странно со стороны, пожирая угощения так, словно не ел всю жизнь. А голод всё не отступал, становясь, казалось, лишь сильнее. Может быть, это была та самая амброзия, от которой простые смертные теряли себя. Может, это она проникала соком в его желудок, ласкала рот жаром и вкусом. Темные глаза наполняли его сердце лишь новым желанием, которое утолить просто невозможно. И пока в желудке становилось всё теплее от пищи, от попробованного с новой тарелки паштета, сердце ухало как бешеное в груди. Улыбка мужчины превратилась в оскал.       — Ты такой ненасытный.       В загорелой руке заигралось красным цветом спелое яблоко, красивое, словно слепленное из страшной сказки, в которой доверчивая принцесса готова отправить себя на смерть, в одном лишь желании его попробовать. Питер проглотил кусок паштета и посмотрел на яблоко недоверчиво.       — Попробуй, — шепнул Тони.       Пришлось сначала прожевать нежный, почти масляный, паштет, в котором было идеальным всё. Его вкус, его запах. В магазине такой не купишь, а сам и подавно не сделаешь. Питер предпочел бы есть именно его, но рука, вопреки разуму, потянулась вперед, касаясь красного бока. И стоило ему лишь замереть в руке, как в сердце защемило уже сладко, он прикрыл глаза, осторожно вгрызаясь зубами в яблоко. Сладкое, тлетворно сладкое, такое, что в мозгу стало совсем туманно. Его взгляд стал замыленным, а по телу заструилась истома, пронзившая мурашками хребет, наполнила желудок и пах волнением.       — Отныне ты мой.       Что значит «мой»? Он поднял на Тони туманный взгляд, ощущая как сладкий сок ползет вниз по трахее, обволакивая каждый нерв и каждый сустав коварным теплом. Перед глазами вспыхнули древние костры, вскидывающиеся до самых небес яркими искрами, бурный поток багряной крови струился по каменному столу, капая в бронзовые чаши. Те самые, что он видел в музее. Такой же мальчишка как он сам, оправившись на этот каменный стол, похожий на обеденный, был ныне мертвый и бледный, дарил свою кровь чашам, а больше не бьющиеся сердце выложили на блюдо. Легкие украсили ажурную тарелку. Его словно подавали для пира, срезая мягкую плоть с боков так же, как то мясо, что Питер ел парой мгновений назад. Питер боязливо перевел взгляд на яблоко, которое держал в собственной руке, до дрожи боясь обнаружить, что это не яблоко вовсе, а то самое сердце, кровь которого он принял за сладкий сок. Божество рассмеялось совсем рядом, возле уха.       — Теперь ты веришь в сказки? — шепот опалил его дрожью.       Питер дрогнул снова, когда руки скользнули на плечи, обдав своим жаром. Заскользили ниже, к груди, прикрытой футболкой, и замерли ровно там, где билось сердце. А под прикосновением оно забилось лишь еще громче, отдаваясь вибрацией в ребрах.       — Боишься, что вырву его одним движением?       Кожу шеи обдало новым теплом, язык божества был не таким как у ЭмДжей, в нём, должно быть, собралось само солнце. Питер всхлипнул и смущенно повел плечом, стараясь уйти от откровенного прикосновения. Ему еще никто не лизал шею, уши и подавно. Уйти от касания не получилось. Твердая рука сжала челюсть, и теперь губы коснулись подбородка, собирая сладкий сок.       — Вкусный. Никем не тронутый. Редкость нынче.       — Пожалуйста, отпустите меня.       — Неужели ты до сих пор не наелся? — улыбнулся бог у самой щеки.       — Что вы сделаете со мной?       — Боишься, что после того, как наешься, я съем тебя самого?       — Да, — он зажмурился.       — Тебе бы понравилось в моём желудке, там тепло и спокойно. Ты бы забыл про все свои печали, про свой голод и жажду.       — Я хочу жить.       — Я вижу, — мужчина ласково рассмеялся, дернув его лишь сильнее, теперь посмотрев сверху. — Ты всё еще голоден, ты хочешь еще больше. Жизнь для тебя слаще всего на свете. Жизнь, которая дает тебе пищу и желания. Мне отдавали тех, кто жить хотел куда меньше, кто предпочёл бы раствориться во мне, забыть про свой голод. Ешь.       Питер всхлипнул почти отчаянно, когда мужчина подтянул к нему тарелку с нарезанными кусочками свинины, он попытался отвернуться, и до сей поры ласковая рука, дарившая тепло, требовательно стиснула мягкую кожу щек. Шепот забрался в мозг.       — Ешь до тех пор, пока не утолишь свой голод. Я сам перестану голодать, когда ты наешься. Места в моём желудке для тебя просто не останется. Ты ведь хочешь выйти отсюда живым, правда?       Конечно же он хотел, разумеется хотел. Поэтому пальцы, подрагивая, взяли маленький кусочек с жирком, и хватка исчезла. Питер засунул его в рот, чувствуя опьянение. Новый кусочек, затем еще один. Его заботливо погладили по голове, наблюдая с азартом и удовольствием за тем, как тарелка опустела. Затем опустела новая. Божество облизнулось.       О, этот мальчишка жаждал жить и питаться так, как некоторые старики не хотели, цеплялся за своё существование сильнее больных и тех, кто только родился. Питер, казалось, готов был съесть весь стол, теряя всё больше связь с реальностью.                          Насыщение даже начал чувствовать Тони, то самое, которого не испытывал никогда. Все люди, что попадали сюда, едва ли могли засунуть в себя больше двух кусков его пищи и потому становились пищей для него. Если он оставит его живым, то забудет про это сосущее чувство пустоты. Интересно, а сможет ли он убить в нём жадный голод плоти?       И если Питер решил попробовать яблоко, связав их, то Тони решил попробовать эти губы, чтобы убедиться, что они ничуть не хуже угощений.       Рука прекратила ласкать пряди, вместо этого сжала их в кулаке и потянула назад. Питер хрипло выдохнул, когда в рот с жаром толкнулись.       Это не было похоже на поцелуй с ЭмДжей. В нём чувствовалась острота и жадность, буйная страсть. Его зубы и язык вылизывали почти отчаянно, грудь ласкали не менее яростно. Питер дернулся в этих руках, голод, который он едва успел удовлетворить, вскинулся с новой силой, только теперь опалив собой не желудок, а совсем иное местечко.       Но он же хотел и любил ЭмДжей, тогда же почему член уперся в ширинку джинс даже сильнее, чем тогда в туалете, почему стало почти больно? Почему жалящий глубокий поцелуй приносил ему столько удовольствия, и в голове не осталось ни одной мысли? Питер почти не знал о том, как следует целоваться, ему оставалось лишь принимать ласки губ и рук, успевших добраться до ширинки. Та вжикнула скорее жалобно. Его подкинуло на стуле, когда жаркие пальцы обняли собой член. Это было совсем не похоже на прикосновения собственной руки. Мурашки бешеной толпой поднялись вверх по спине, а бедра задрожали, дернулись на встречу. Нет, постойте, он ведь определенно хотел лишь ЭмДжей. Только её.       — Какие сладкие неопытные губы.       Шепот, приласкавший собой шею ничуть не хуже, чем умелая рука, заставил дрожать лишь сильнее. Питер всхлипнул, в надежде остановить хотя бы руку, Тони ответил ему разве что низким веселым смешком, и жадные пальцы погладили щель уретры. Такого не может быть. Ему не должно нравится это настолько сильно. Его не должно выгибать от прикосновения мужских рук. Быть может, Питер понимал это головой, но тело было вовсе не согласно с мыслями. Оно наполнилось пронзительной истомой удовольствия, заставив поджать все двадцать пальцев, и жаркая ладонь божества окрасилась теплым семенем. Пошлый язык скользнул по ней, собирая белесые капли, и пространство заполнило собой гулкое, довольное мычание.       — Ты даже вкуснее, чем я полагал. Сколько желаний, сколько фантазий. Я осуществлю каждую из них, утоляя свой и твой голод.       Со стола на пол с лязганьем полетели тарелки, на которых еще недавно были угощения. Мясо, овощи, яблоки — всё это оказалось где-то там, внизу. Теперь Питер, будто самое главное блюдо на празднике, как тот неизвестный мальчишка из его видений, скрасил собой стол. На пол полетели кроссовки и джинсы, пополняя список разбросанного. Питер был напуган. А кто бы не был? Вообразите себя семнадцатилетним подростком, у которого не было секса, и какой-то мужчина, пусть даже чертовски красивый, собирается вас поиметь.       — Не бойся, малыш. Я буду ласков, иначе ты не наешься, а если не наешься ты, то и я не смогу. Нам это не нужно.       Конечно же Питер, вопреки размытому рассудку и без единой разумной мысли, попытался дернуться, исчезнуть со стола, чтобы не стать своеобразной закуской. Тихое предупреждающее «тш-ш» заполнило собой комнату, в камине затрещали угли, а руки обвили тонкие плети плюща, опутывая их так же, как они затягивали собой стены.              Только сейчас, когда они были так близко, Питер заметил в мелких белесых цветах лики крепко спящих людей. Они, словно бы кукольные головки, с закрытыми глазами и молчаливыми губами, покоились в стеблях этого плюща. Нет, наверное, это не галлюцинация. Это долгий, очень долгий кошмарный сон. В котором ему почему-то было до странного хорошо, от ладоней раздвинувших бедра в сторону, от губ, тронувших собой грудь, живот, мягкие молочные бедра. Сопротивление замерло где-то под самым горлом и оцепенело, когда эти же губы обняли своим навязчивым жаром член. Он видел такое только в порно, бесстыдно дрочил на девушек, представляя себе нечто подобное с упоением.        Ощущения не шли ни в какое сравнение с фантазиями. Рот был влажным, а язык подвижным, ласкал так приятно. Так сладко. Руки сами собой расслабились в оковах плюща, и задрожали разве что ноги, покорно двигаясь на встречу. Изо рта вырвался первый тихий, мягкий стон. О, это было во много-много раз лучше порно. Темные глаза, с жадностью изучавшие его, сильные руки, обнимавшие бедра, сжимавшие их — такого в порно не было. Спираль удовольствия, скрутившаяся под самым животом, стала лишь ярче, когда внутрь проскользнул палец, смазанный чем-то густым и вязким.       Питер дернулся уже осоловело, на грани мыслей поймав себя на том, что девственность его помахала ладошкой и отправилась туда, куда, собственно, забрался палец. Брыкливые ноги, едва успевшие успокоиться, божество сжало чуть сильнее, обнимая глоткой член у самого лобка с мелкой порослью темных кудряшек. Перед глазами тут же заискрилось, и глубоко внутри, где аккуратно и ловко орудовала фаланга, что-то сжалось и наполнилось острым удовольствием. Его подкинуло на треклятом столе, а изо рта вырвался уже не тихий стон, а громкий протяжный крик. Он еще слишком молод, неопытен, он не знал, что может быть настолько хорошо, что ему будет даже плохо от этого.       — Ну-ну-ну, — почти игриво проворковал Тони, оторвавшись совсем ненадолго. — Бедный мой мальчик, мы ведь только начали.       Плавно, распаляя до болезненного, внутрь, словно бы в кусок подтаявшего масла, пролез второй палец, зажимая то самое трепетное местечко. Питеру казалось, что он заполнен под завязку, что в теле просто не осталось места, и всё его нутро, отчаянно сжимаясь, прося, тем не менее, всё больше, получило новую сладкую награду. Пальцы застучали по бугорку глубоко внутри, пуская такие яркие волны, что он с отчаянным воплем кончил уже второй раз, запачкав собственный живот и темные волосы божества. Тони лишь жадно облизнулся, зачесав пряди назад, отчего стал лишь еще красивей. С таким же голодом он посмотрел на молочную кожу, украшенную белыми каплями. Будто это соус для подачи блюда. Не попробовать его снова он просто не мог.       И как приятно, что это молодое, еще совсем неопытное тело хотело еще чуть больше, чтобы прочувствовать всё, чем взрослые козыряют друг перед другом, рассказывают друг другу, и чем хвастаются. Он напоминал ему маленького птенчика, который открывал жалобно клювик, требуя новой пищи для ума и тела. Ухмылка окрасила губы, и внутрь толкнулся еще один палец. Он неторопливо задвигал рукой взад и вперед, ничуть не стесняясь демонстрировать демо-версию того, что ожидалось чуть позже. Податливый, послушный Питер всхлипнул едва ли не сиротливо, боясь признаться самому себе, что ему это нравилось даже больше того, что он видел и воображал себе. Тело слегка качалось на столе в такт движений, обнимало умелые пальцы, никак не желая их выпускать, а затем так же сговорчиво принимало вновь. Господи, секс, оказывается, и правда одна из самых крутых вещей, едва ли уступающая еде.       — Ты — лучшее блюдо, которое было когда-либо на этом столе, — голос спустился на пару октав ниже и наполнился хрипотцой.       Оставалось лишь надеется, что блюдо не в буквальном смысле, что это всё-таки влажный сон, каких у него было много. А если же всё это на самом деле, то пусть вообще никогда не заканчивается. Пальцы плавно выскользнули из тела, и послышался шорох одежды. Питеру пришлось всё же приоткрыть глаза, чтобы увидеть, как платиновые пуговицы на жилетке заигрались в свете огня из камина, как руки, поддевавшие эти самые пуговицы, скинули её с себя, а затем так же стянули и рубашку. Одежда рухнула на пол, открывая взгляду загорелую широкую грудь с красивыми мышцами и линию лобка с мелкими кудрявыми волосами. Конечно он видел других парней голыми в душевой и раздевалке, но как-то не замечал за собой, чтобы от вида чужих членов рот наполнялся слюной. А от темного, налитого кровью и увитого крупными венками члена ему захотелось всё же подумать, любил ли он исключительно девушек или всё же нет. Он облизнулся, заметив на головке мелкую каплю смазки.       — Какая похоть в глазах. Нравится то, что ты видишь?       Он сглотнул, медленно кивнув в ответ. О, ему нравилось. Пусть стыдливо, пусть с румянцем окрасившим щеки, но правда нравилось. Божество подхватило пальцами бутыль и вылило на руку желтое как солнце масло, распределяя густым слоем по себе, а затем, почти ревниво дернув за бедра к себе навстречу, потерлось об самые интимные места, совсем не знавшие ласки. Питера прошило до самых пят лишь от этого ощущения. Член был горячим, тяжелым. Чувствовать другого человека ему никогда не доводилось до этого. Да чего уж там, ему и минет-то никогда не делали, пальцы в задницу тоже никто не совал. Похоже, сегодня он опробует все прелести взрослой жизни.       Умелые руки перехватили его под бедра, а тонкая нога устроились на широком плече. Вот так он рисовал себе сегодняшнюю фантазию в туалете, думая, надеясь, что сможет именно так взять ЭмДжей. Теперь же его самого планировали взять. Тони сжал член у самого основания и слегка толкнулся на встречу. Мышцы податливо приняли в себя головку, и даже этого Питеру хватило для того, чтобы почувствовать, будто его заполнило до полного отказа.       — Я буду первым и последним, кого ты попробуешь.       Питер всхлипнул, подавившись не то стоном, не то криком, когда почувствовал, как внутрь планомерно стало проникать всё больше и больше. Он ощущал каждую венку, каждую неровность, яркую пульсацию звенящую едва ли не в желудке. Казалось, что если посмотреть вниз, то он сможет увидеть даже очертания члена, который заполнил его собой. Но никаких очертаний не было, ничто не выпирало, напоминая собой чужого.       — Скоро тебе будет мало даже того, что ты чувствуешь сейчас.       — Нет, постойте!       Мягкие волоски на лобке защекотали задницу и Тони издал глубокий довольный вздох, сделав первый толчок. Затем еще один. Перед глазами заплавали темные пятна, в мозгу же заискрилось так, словно он был вот там, в открытом поле, среди ретивых костров.        Его выломало дугой на встречу, когда член задел ту самую волшебную точку. Он был голоден, он хотел еще, подаваясь уже сам на встречу, теряясь своей белоснежной кожей на фоне загорелой. Они такие разные внешне, но до ужаса похожие внутри. Голодные и требовательные. Стол тихо заскрипел в такт усилившимся движениям, а сильные руки обняли собой спину, губы смяли его собственные в жадном поцелуе.              Искры огня в камине поднялись вверх, играясь бликами на бледной коже и темных волосах. Питер таял, срываясь на мычащие стоны. У него такая твердая сильная грудь, крепкий живот, и движения напоминают искусную змею, способную забраться под кожу. Его было много и одновременно с этим мало. А стол заскрипел уже куда более надрывно, этот звук смешался с хлюпаньем, стонами и ударами кожи об кожу. Тони с рычанием вышел, перевернул его на живот и посмотрел в жадно сжимающиеея, алчно ищущее его члена маленькое отверстие. В самый раз пройтись по нему языком, сбирая в себя вкус масла и собственной смазки. Питер задрожал почти отчаянно, ощущая внутри себя влажное прикосновение, проворный язык, знавший толк в ласках. Едва ли ЭмДжей согласилась бы на что-то подобное хоть когда-нибудь. Она не была настолько голодной, в отличии от божества.       — Мммм… — мурлыкнул Тони куда-то в поясницу. — нам будет хорошо вместе. Пожалуй, оставлю тебя себе насовсем.       Руки растянули упругие половинки, наслаждаясь видом.       — Красивый, жадный, голодный. Идеально.       Питер задохнулся, когда вновь пронзил обжигающий жар, и, словно бы одеяло, его накрыло собой требовательное и сильное, вспотевшее и чертовски горячее тело. Он утопал в этом ощущении, в том, как его пронзало удовольствием и яростью, а шею так же пронзали собой поцелуи и укусы.       Яркие искры огня вскинулись очередной раз в камине, заполняя пространство запахом трав, костра, фруктов. Те маленькие лики, что будто бы спали в плетении плюща, теперь жадно смотрели, стонали в унисон Питеру, сводя его с ума какофонией ощущений и ярких образов, граничащих с кошмаром. Он кончил с пронзительным криком, выгибаясь в жестких руках, на таком же жестком столе. Ответом было низкое, гулкое рычание и сильный глубокий толчок. Внутренности заполнились пьяным теплом. Питер дышал сорвано, обмякая на столе словно желе. И всё это, как и прежде, казалось ему нереальным. Лишь тихий шепот у самого уха напоминал, что, возможно, ему всё это вовсе не снилось.       — Красивый, голодный мальчик по имени Питер Паркер. Мы совсем скоро увидимся снова.       Глаза, покорно закрывшиеся так же, как их закрыли маленькие лики, позволили наконец погрузится в глубокий сон. Такой сладкий и сытый. Он впервые узнал о том, что был способен не испытывать голода. Лишь приятное, отупляющее чувство безмятежности и спокойствия. В глаза так же бойко, почти как ядерный взрыв, ударило солнце. Нэд рывком открыл шторы, и Питер замычал и накрылся одеялом до самой головы.       — Вставай, мы идем гулять с ребятами. Вечером экскурсия по Риму.       Услышав знакомый голос, он осторожно, даже нехотя, приспустил одеяло, и показался наконец нос. Питер сонно осмотрелся по сторонам. Как он и полагал, всё это было не более чем сном. Об этом свидетельствовало и пятно на джинсах, в которых он вчера уснул после возвращения. Сон. Лишь странный, очень влажный сон с участием красавчика, которого он никогда не видел. Питер расплылся в улыбке.       Ну разумеется, какие к черту Боги? Какая к черту еда Богов и их чертовы костры? Просто экскурсия по музею этрусков сказалась на подсознании и осела там ярким пятном. Только и всего. Именно поэтому он бодро приподнялся, полный сил и энергии, стащил с себя грязную одежду и прихватив свежую, направился в ванную комнату.        Почистил зубы, помыл тело и кудрявые волосы, не прекращая улыбаться. Счастливый от приятной пустоты в голове, ни одна мысль не терзала его, он просто наслаждался горячими струями воды, а затем так же наслаждался объятиями мягкого полотенца. Питер сбрызнулся дезодорантом, надел линялые джинсы и такую же линялую футболку с принтом Дарт Вейдера и отдушкой дешевого порошка. Жизнь никогда не казалась такой приятной. Хотелось лишь позавтракать, чтобы набить желудок пищей. Не амброзией, а самой обычной яичницей, с кусочком тоста и парочкой сосисок. День обещал быть солнечным и веселым. Поэтому прошагав к выходу вместе с бодрой толпой, он бросил короткий взгляд в сторону ЭмДжей.       Внутри правда почему-то не поднималось ничего, бабочки не танцевали в животе. Она словно бы перестала казаться ему такой же красивой и желанной как раньше. Вспоминались крепкие загорелые руки, жадные темные глаза, тяжелый мускус мужского тела. Ничего, это пройдет. Это всего лишь сон. Плод его воображения.       — Питер, — проговорила девушка, остановившись у самого входа в отель. — Я думаю, нам нужно поговорить…знаешь…то что было вчера…ну…это как бы…пожалуй перебор…ты только не переживай. Я…я…ну…       Её прерывистую, сбивчивую речь прервал собой шорох шин. Белая лоснящаяся ауди приостановилась возле них, в игривых лучах итальянского солнца она казалась ему каким-то новым наваждением. И это самое наваждение стало только сильнее, когда приоткрылась дверца.        Древний Рим видел кровь гладиаторов, застал голод и чуму, видел жертвоприношения, взращивал на своих плодах народ этрусков. А теперь из салона ауди показался тот, кто не просто был его фантазией, как полагал Питер, а тот, кто этих самых этрусков кормил и взращивал, кто принимал их дары и щедро поощрял в ответ. Тони снял с переносицы солнцезащитные очки и, расплывшись в широкой белозубой улыбке, подступил ближе, убрав руку в карман брюк. Он был близко, был настоящим, созданным из плоти и крови. Это никакой не сон.       — Здравствуй, Питер. — проговорил мужчина наклонившись слегка вперед, добавив почти шепотом. — Как насчет того, чтобы позавтракать со мной? Ты ведь голоден. Я знаю.