Il figlio prodigo

      Легкие стискивают железные доспехи — существующие лишь в голове, но настолько реальные, что дышать почти невозможно. Но нужно — это Антон повторяет себе из раза в раз, откинув одеяло куда-то в ноги: теперь покрытое испариной тело мерзнет под врывающимися из окна порывами ветра. Злого, грубого, октябрьского ветра, который одновременно пахнет и сладковатой свежестью близящейся зимы, и вкрадчивым — осеннего разложения.       Голова идет кругом, в нос забивается запах гари, непонятно откуда взявшийся. Антон пальцами вцепляется в колени свои острые, сжимает, ногтями впивается, чуть отрезвляя. Шум постепенно сходит на нет, отдаваясь в черепе лишь легким гулом, и наконец тонкими полосками пальцев на запотевшем зеркале проявляются первые мысли. Они упорствуют, огрызаются, цапают Антона, когда он пытается навести среди них порядок…       От катавасии в голове подташнивает, с завидным усилием Антону удается выхватить лишь один вопрос, чаще других повторяющийся взволнованно:       Какого чёрта открыто окно?..

✥፠✥

      Поначалу кажется, что это все от усталости, от привычной осенней тоски, от курения, фастфуда — что там еще вредного существует? Антон пробует спать больше, вместо обеда на фудкорте торгового центра выбирает столовку за углом универа, отказывается идти с Сашей в бар в пятницу вечером, но — бесполезно.       Все бесполезно.       Кажется, он сходит с ума: каждую ночь его словно что-то душит, каждую ночь он просыпается в ледяном поту, градом скатывающимся по спине, каждую ночь дышит кислым запахом гари и сладковатым — гнили.       Каждую ночь он шепчет в темноту вопрос, и с каждой ночью все больше кажется, что темнота ему отвечает.       И когда однажды в коридоре университета на долю секунды он слышит ту самую отвратительную смесь запахов, сердце заходится в панике, а среди потока людей будто мелькает какой-то сумрачный силуэт. Это-то ему точно кажется.       Ведь так?..       Антон не может здраво мыслить, потому что в горле застревает рвотный позыв, все мышцы каменеют в мгновение; он застывает посреди коридора статуей — кто-то его толкает, бросает грубое слово, но у него сейчас взорвутся виски, ему сейчас ну совсем ни до кого.       Толпа рассеивается — никакой призрак так и не появился.       Антону смешно — до истерических ноток.

✥፠✥

      Вдребезги разбивается стакан; капли воды на осколках зловеще поблескивают в свете фонаря из открытого окна.       Антона сейчас это волнует меньше всего: голова вновь кругом, шум — то ли извне, то ли изнутри — нарастает, и, кажется, становится похожим на чей-то голос. Не разобрать, что он так настойчиво шепчет, — Антон и не хочет.       Он кричит.       Вдох — дающий жизнь, как у младенца.       Глаза распахиваются резко, свет фонаря ослепляет на мгновение, Антон садится, чувствуя, как его потряхивает. Спина в поту, за стуком сердца не слышно ничего. Совсем. Только пустота.       Выдох. Судорожный, неровный.       Занавеска бьется о подоконник. Антон встает закрыть окно и чуть не напарывается на разбросанные в луже осколки.       Только вот, приглядевшись, он с ужасом понимает, что это не вода.       Кровь.

✥፠✥

      — Сань, да я говорю тебе, это не сны…       — Шаст, таблетки попей, не знаю, проверься сходи, я не помощник тебе тут.       Слова неверия ранят больнее всего.

✥፠✥

      После двух недель ночных кошмаров, Антон перестает узнавать себя в зеркале. В отражении на него смотрит кто-то отдаленно знакомый, но не тот улыбчивый юноша с румяными яблочками щек и лоснящимися кудрями. Это страшная, пугающая до мурашек копия, напоминающая ходячий труп с этими чернющими мешками под глазами, нездоровым цветом кожи, впалыми щеками и вечно бегающим в панике взглядом когда-то ярких зеленых глаз.       Как у лани на водопое.       Или — еще лучше — зайца.       Он жертва — вот та истина, которую не получалось схватить за хвост все это время.       И от этого еще более жутко, чем от незнания.

✥፠✥

      В клинике пахнет медикаментами и стерильностью. Даже свет тут какой-то более чистый, но от этого только больше внушающий недоверие. Антон и так шугается каждого шороха, каждой тени, а тут — их будто бы нет, и единственный источник звука — бахилы на ногах.              Но ощущение того, что за ним наблюдают, что он находится под хищным прицелом кого-то более… сильного, вцепляется в плечи и кровожадно хихикает в уши.       Кабинет триста тринадцатый. Психиатр.       Проходит секунда, вторая, третья — кулак застывает в считанных сантиметрах над дверью, но Антон не может. Его словно с силой что-то оттягивает назад, рука наливается свинцом, опускается…       В следующее мгновение он обнаруживает себя, идущим скорым шагом как можно дальше от больницы.

✥፠✥

      — За мной… иди за мной…       Антон будет отрицать всеми силами то, что в шуршании занавески, завываниях ветра и собственном загнанном дыхании ему слышатся слова.       Правда в том, что истина за эти три недели пошатнулась знатно, и уверенности в собственной адекватности больше нет. Но даже если это все действительно происходит, то за кем нужно идти?       И зачем?..

✥፠✥

      — Олесь, оно меня зовет, я не могу сопротивляться, оно везде, повсюду: в любом угле, в любом звуке, среди любой толпы… Мне не скрыться, понимаешь?       Антон шепчет, запинаясь о буквы, сжимает тонкую девичью руку, смотрит с надеждой: Олеся его последний вариант.       — Антош, — она вздыхает задумчиво, — ну я могу только раскладик сделать. Карты не врут, конечно, но, по твоим словам, мы имеем дело с очень сильной темной аурой…       — Пожалуйста, хоть что-то, — молит Антон.       Олеся неумело тасует колоду, что-то в нее нашептывает, движения пальцами какие-то особенные делает — и меняется в лице, выкладывая три карты:       — Луна, десятка мечей и Башня. Ну-у, не все так плохо, как кажется…       Она бледнеет немного, что-то лепечет, но Антону достаточно оправдывающегося тона, лихорадочно бегающих в поиске объяснений глаз и картинок с явно отрицательным смыслом.       Кажется, вместе с башней нарисованной рушится и его надежда на спасение.       Если от этого вообще можно спастись.

✥፠✥

      Ему становится все хуже. Пропадает желание есть, спать, общаться — остается один только животный страх, парализующий клетки одну за другой. Антон знает, что превращается в какую-то извращенную версию старого себя, но поделать не может ничего, сил хватает лишь на то, чтобы остервенело цепляться пальцами за края адекватной и поддающейся осмыслению реальности.       Антон желает лишь одного — чтобы эти мучения прекратились, чтобы хоть одна ночь прошла спокойно.              Наверное, он давно уже сошел с ума. Просто не отследил, когда именно.       Поэтому, когда под конец месяца он пробует ответить темноте, почти даже не удивляется и не пугается ее странного выражения. Его, конечно, на самом деле нет, просто Антон уже в той кондиции, когда улыбка чащи становится закономерным исходом улыбок частых. Темнота вновь шепчет, не прерываясь, зовет за собой — Антон спрашивает «куда?» и получает в ответ зловещее молчание.       Пьяная компания матом орет под окнами, и Антон буквально осязает, как реальность вокруг разбивается, рассыпается на мелкие крошки. Он вскакивает с кровати, мчится к окну — конечно же, открытому нараспашку, но…       Но никого не обнаруживает.       Интуиция бьется в истерике, спина покрывается мурашками от какого-то прохладного ветерка из недр квартиры. Стоп — так разве может быть…       — Сказал же, за мной, — раздается сзади голосом темноты.       На плечо ложится что-то ледяное, склизкое, сжимающее мертвой хваткой. Антон хочет обернутся, но не успевает — в следующее мгновение он летит вниз.       В темноту ночного города.

✥፠✥

      Горло обжигает горячим едким воздухом. Вслед за этим Антон чувствует раскалывающуюся на сотню частей голову, ноющую боль во всем теле и невыносимый жар. Он цепляется пальцами о какую-то стенку рядом, царапает их в кровь, поднимается, шатаясь; пытается раскрыть слезящиеся от дыма глаза, но видит лишь сумасшедшие пляски огней, сопровождающиеся словно нарастающим шипением — оно настигает, терзает, доставляет, пожалуй, самую сильную боль, потому что убивает в зародыше мысли — вообще все.       Антон даже не уверен, что осознает себя как… себя.              Кто-то кричит, кто-то безумно хихикает, кто-то мычит неразборчиво какую-то мелодию — Антон не знает, как различает все эти звуки сквозь шум в ушах. Кто-то судорожно шепчет «помогите» — с ужасом приходит понимание, что это он сам. Но не успевает Антон нарадоваться тому, что наконец слышит себя, как все сознание заполняет стук чего-то тяжелого, и через секунду его голову резко дергают вверх за подбородок.              Глаза открываются сами собой.              Лицо мужчины подернуто дымкой и прикрыто остроугольным капюшоном мантии, но почему-то это не мешает разглядеть Антону его глаза — сверкающие голубым, так ярко выделяющиеся на общем сумрачно-огненном фоне. И, видимо, этот мужчина какой-то колдун, потому что Антоново внимание, щетинившееся на все вокруг, сейчас устремляется единым потоком к нему — на него словно надели стальные шоры, не позволяющие смотреть по сторонам.              Только прямо.              Только на него.              — Добро пожаловать.              Антон руку на отрубание готов отдать, что эти слова произносит мужчина в капюшоне. Вот только каким-то странным образом: не открывая рта, а опутывая вкрадчивыми лентами голоса сознание.              — Где я? — шепчет — или это тоже мысль? — Антон.              — Дома.              Странно, но Антон не чувствует страха. Может, это какой-то вид гипноза, потому что оторвать взгляд от голубых глаз напротив невозможно, но, честно, уже все равно. Антон на протяжении месяца жил с ощущением постоянного ужаса, не спал ночами, видел в лицах других людей… кого? Это уже и не важно — ведь сейчас его душа наконец спокойна. Он, не веря, прислушивается к себе и с облегчением выдыхает.              Тишина.              Вокруг творится вакханалия, всполохи все ярче, безумные крики громче, среди этого мелькают куски ткани, чьи-то лица — тоже скрытые тенью, — хвосты, копыта, части тел… Антону плевать, что происходит там, когда здесь он получил наконец то, что так хотел. Он ловит недоброе лукавство во взгляде мужчины, словно тот уже давно все знал и предугадал.              — Я хочу остаться. Дома.              Проговаривая это, Антон не думает, ни об Олесе с Сашей, ни о маме, ни о какой-то призрачной жизни, которую строил все эти годы. Антон тонет в хитрых голубых глазах и совсем не хочет выбираться на сушу.              Кисть мужчины на ощупь… никакая — она просто есть, как и весь он сам. Антон смотрит ниже, на их сцепившиеся ладони, пальцы — это очень красиво. Второй рукой мужчина вытягивает из пол мантии небольшой кинжал — он блестит завораживающе в отблеске огня — и отработанным движением делает два пореза: на себе и на Антоне.              Смешивает их кровь.              От этого ритуала внутри вспыхивает горячее счастье — такое, которое раньше он точно никогда не испытывал. Антон взглядом сталкивается с мужчиной и видит в его глазах что-то похожее на улыбку — кровожадную, но все же…              — Здравствуй, блудный сын.       

      ✥፠✥

             — Кирюкова, пять… ага, «летчик»… парень молодой, двадцать пять, может, меньше… че мямлишь, судебников вызывай давай.