Сквозь алкоголь и обиды

Шум, крики, смех, брызги алкоголя, запах перегара, дым сигарет, осколки стаканов на полу, гром смятых под ногами алюминиевых банок пива и перед нами выразительно открывается картина мелкого и дешёвого бара на окраине Лондона, где отдыхала группа. Но где же парни? Их невозможно рассмотреть — они слились с весёлой толпой, став единым целым с грудой разгорячённых алкоголем тел. Гости подходят, музыка громче и громче, лёгкая закуска и снова шампанского выстрелы. Всем становится весело, когда ты наливаешь игристое, но когда Сид наливает себе водки всем становится страшно. И как же он, блять, заебался просыпаться каждый раз на новом месте. Состояние было отвратное. Он не знал, сколько прошло времени – может быть минуту или две; ему казалось каким-то давно отгремевшим шумом все происшедшее с ним. Стоило ему открыть глаза, как мерзкий комок не переваренной пищи вперемешку с дешёвым алкоголем стремительно двинулся вверх по горлу, прямиком в ротовую полость. Соберись. Сид даже застонал от отвращения, скривился, глотая рвоту, дабы не проблеваться здесь... А где он? Хуй знает — нет сил шевелиться, глазами лишь из стороны в сторону водит... Бесполезно: всё расплывается, покажи ему десять разных комнат всё будет, как одна — потолок, четыре стены и лампочка. Но что-то менялось на его лице — оно превращалось в гримасу страдания; губы и веки вдруг содрогнулись, начиная трястись... Вы знаете: маленькие дети, когда боятся, зовут маму. Малыш Сидни был не таким. Он с детства запомнил, позови он мать - она не придёт, ей всё равно на сына. У Вишеса не оставалось иного выбора, как выдавить из себя слова, едва слышимым голосом : — Нэнси... — Сид пронзил тишину гулким хриплым и дрожащим голосом— Нэнси...? — Ответа нет - значит и её тоже. Будь она рядом, он уже бы услышал шорох её тела, почувствовал знакомый приторный запах духов, увидел выкрашенные в блонд кудрявые волосы. Но в холодной постели только он один, и тишина. Губа дрогнула, и раздался жалобный скулёж, — Джо-о-он...Ты здесь? Здесь. Лежит внизу, на грязном обоссаном матрасе, сложив руки под голову и поджав под себя ноги, чтобы хоть малейшим способом создать комфорт для своего усталого тела. Лежит и слушает — он не мамка, чтобы с беспокойным трепетом в сердце подскочить и начать успокаивать сыночка, проснувшегося от ужасного сна. Сам Джонни видел этот сон: вся жизнь Сида — это сплошной кошмар, который они по-дружески делят поровну. Лежит и не двигается — не хочет подавать знак того, что он не спит. Быть может, тот вовсе не проснулся, а просто-напросто бредит, разговаривает во сне. Как жаль, но по скрипу пружин кровати можно чётко понять, что панк перевернулся, а приглушённый стон даёт знак того, что уже уткнулся в подушку и завыл, да так, словно готов рыдать навзрыд. Роттен приподнялся на руках, впиваясь взглядом в худое тело, прикрытое по пояс одеялом, что содрогалось, сдерживая бессмысленные слёзы вперемешку с навязчивым желанием закатить истерику. В голове скользко и быстро проскакивает мысль "Как же ты заебал", нижняя губа, в немой злости поджимается по направлению вверх. Джонни прекрасно знает что будет дальше — пьяные до жути болтливы и капризны. — Ложись-ка обратно спать, сучёныш. А Сидни всё равно, что там бормочет Джон. Надеется услышать от него хоть ещё одно слово. Поднимает голову, с печальной мордой и надеждой в глазах смотрит на друга. Зная, что Роттен не любит нытьё, панк шмыгает, собирая сопли, утирает слёзы, продолжая глупо смотреть. После длительной паузы, тонкие губы едва шелохнулись: — Мне так хуёво, Джон. — Мне тоже хуёво, Сид! Я тащил тебя от бара в этот вонючий сквот, ибо кое-кто опять нажрался, как свинья! — Рыжий качает головой, сводя брови на переносице, раздражённо фыркая. — Я... — выражение лица его становится ещё глупее и жалостливее, он испускает протяжный выдох, морщит нос. Здесь-то Сид и теряет свой угрожающий образ. Худая рука тянется по направлению к парню. А Джонни лишь дёргается в противоположную сторону, обжигая бедолагу скептичным взглядом. И зря, Джон. Пьяные особо чувствительны, нежны и агрессивны. Вишес впился тонкими пальцами в простынь, сжимая несчастный кусок ткани в своём кулаке. Стиснул зубы, до боли жмуря глаза, из которых потекли скопившиеся слёзы, протяжно застонал: — Блять, вот только не надо на меня так смотреть, как будто бы ты ни разу в жизни не проебался! Ты чё, мудила, святой, чтобы ни разу не оступиться? Никогда не нажирался? Никогда не приходил пьяным домой? Если это так, то ты обманываешь сам себя! — Каждое слово говорилось громче и громче, каждое предложение динамично и шумно. Мутные от алкоголя глаза распахнулись, засверкали из всех тех сил, в которых только могли, — Ты, блять, вечно ищешь повод, чтобы подъебать, а если не подъебать, то спиздануть тонкую ироничную шутку! — С этими словами Сид крепко обнял себя обеими руками и отвернулся, шумно скрипнув пружинами кровати, и уже через пару секунд раздался явный приглушённый плач. А Джон не шелохнулся, но и нельзя сказать что слова друга его не коснулись. Наоборот, коснулись, и метко — в сердце. Будучи трезвым, за каждое язвительное словечко в его адрес, Сид ссылался на дружеский прикол, пропускал мимо ушей и много много других аргументов. Но в нетрезвом состоянии одно лишь слово приобретало множество значений, по большей части, отрицательных. Маленький мальчик Сидни обижается, истерит и хнычет, взяв пример с такой же маленькой девочки Ненси. Невероятно — сколько эмоций вызвал один лишь взгляд Джона, лишь пара колких слов. Кажется сейчас он только усугубил ситуацию. Сид просто уснёт, а осадок, явно останется. Он не может этого допустить , ведь жизнь панка и без того отвратная, чтобы ещё и лучшему другу ковырять чужие раны ножом. Роттен в очередной раз вздыхает, закатывает глаза, ибо он обязан извиниться: — Сид. Не реагирует. Джон приподнимется, садится на колени и уже упирается руками в кровать, приблизившись к пьяному: — Сидни. Нет ответа. Заскулил, и кажется он заныл ещё больше. — Эй, уёбок. — привычные меры; он грубо вцепился ему в плечо, насильно поворачивая к себе. — Отьебись, чего тебе ещё от меня— Джон не дал ему договорить, заглушив его резким и точным поцелуем в губы. Вишес, явно не ожидая такого поворота, опешил и замер. Джонни, в намерениях не очернить свою гордость и достоинство, никогда не произносил слова "прости". Но он мог произнести его иным способом. И этот "иной" способ мог ощутить только его добрый старина Сидни. Рыжий грубо стиснул худые скулы в руке, вновь прильнул к блдному проблемному лицу, ловя солёные слёзы; сухими губами он коснулся даже скопившихся слёз в уголках глаз. В каждом поцелуе раздаётся "прости, прости, прости", но его не слышит и не сможет услышать никто, кроме Сида и Джона. Парень проворно заскакивает на кровать, оступившись от лица, располагается между чужими ногами и лезет руками вместе с головой под футболку. Руки нежно касаются худых рёбер, ощупывают их так, будто-то они вот вот разрушатся. Беспрестанно прикосновения бегают по истощённому телу, уходят за спину, стекают сверху вниз, чуть задевая облодаными ногтями кожу, в странной, неестественной для Роттена судороге. Беглые поцелуи ласкают белоснежное тело, а в голове звучит "прости, прости, прости". И вот уже гремит бляшка чужого ремня и Джон шумно сдергивает штаны. Поцелуи его, кажется, бессчётны, губы гуляют по паху, худым коленкам, внутренним частям ног, подбираясь к самым сокровенным частям Сида. С трудом оторвавшись от низа, в последний раз, он всем телом залезает на Сида и набрав побольше воздуха целует его, запуская язык и переплетаясь с чужим. Вкус был тошнотворным : рвота, алкоголь, героин, кровь — всё смешалось в одно целое и было невероятно мерзко. Но Джони держался, он продолжал целовать. Поцелуями, Роттен стремился подарить минуты сладкого счастья в жизни несчастного, помогал забыться ему. И он действительно забылся. Его целуют. Так изнурённо, отчаянно и безвременно целуют. Сид не мог вспомнить, чтобы его хоть раз так в жизни целовали . Даже Нэнси, даже девушка дарила ему холодные, горькие, поцелуи; целовала так, будто её кто-то заставляет это сделать. Дрожащие холодные руки прислоняются к тёплой шее, чуть сжимая её, переходят в волосы. Всё наяву. Он не спит, он чувствует его судорожное обжигающее дыхание, слышит привычный свист носа и тихие чавкающие звуки сплетённых языков, взаимно ласкающих друг друга, чувствует его горячий язык в своём рту. Мелкая дрожь пробирает Сида, он крепче зажимает глаза, словно молясь о том, чтобы это длилось вечно. Оба задыхаются, морщась от нехватки кислорода, но продолжают действо. Резко они отпускают друг друга начиная шумно глотать воздух. Джонни, как ни в чём не бывало слез с парня, собираясь вернуться на своё место, как резкие спешащие напрямик руки зацепили его, обхватили и притянули к себе. Вишес прижал Джона так, словно он обнимает свою любимую плюшевую игрушку. Трётся носом о спину парня, медленно кладёт голову на плечо: — Джон. — М? Ответа не последовало, только протяжный храп.