Blood and Ink | Кровь и чернила

Звон колоколов заполнил церковь до самых её прогнивших углов. Нил сидел, ощущая, как каждый удар отдается в его груди. Это не был привычный звук, вызывающий благоговение. Нет, каждый удар колокола казался резонансом отчаяния, заставляющим сердце биться чаще, словно оно знало, что его время истекает. Стены, некогда белоснежные, теперь были покрыты грязным налетом, словно церковь пережила не одно столетие в забвении. Никто здесь не восстанавливал ничего, ведь никому не было дела до спасения — ни своего, ни чужого. Это место, как и его жители, обречено было на медленное гниение, погруженное в вечную тьму и испарения вины. Воздух был густым, вязким, словно им невозможно было насытить лёгкие. Он ощущал его, как тяжесть на груди, давящую и не дающую вздохнуть полной грудью. Но остальные, казалось, не замечали этого. Они давно приняли этот воздух, как нечто неотъемлемое, как то, что должно было быть. Они привыкли задыхаться. Нил же ещё боролся. Мать рядом бросила на него мрачный, осуждающий взгляд. В этом взгляде не было любви, лишь холодная, выцветшая пустота. Её кожа была серовато-бледной, словно она давно не видела солнца. Тёмные круги под глазами делали её лицо мертвенным, как у куклы, которая никогда не жила. Тело было измождённым, чёрное платье лишь подчёркивало её болезненный вид, подчёркивало, что жизнь в ней угасает, но она не собирается бороться за неё. — Рабобожие наши, те кто познал греха своего, — гудел голос священника, его слова разливались по залу как мрачная молитва, словно погребальный звон, из которого не было выхода. Голос был монотонным, он звучал как шум дождя за окном, в однообразии которого таилось нечто зловещее. Нил слушал, но его сознание ускользало. Глаза не фокусировались на происходящем, голова стала тяжёлой. Туман перед глазами сгущался, мысли запутывались. Воздуха не хватало, в горле пересохло, сердце стучало так сильно, что казалось, оно вот-вот прорвёт кожу. В церкви становилось всё темнее. Мир перед глазами начинал медленно расплываться, голоса сливались в единый низкий гул, давящий и гнетущий. Эндрю всегда говорил ему, что он фанатичен, но Нил отрицал это. Внутренний голос твердил ему, что он не делает ничего странного, что все в городе поступают точно так же. Все они ходили в эту церковь, все слушали слова священника, все замаливали свои грехи. Однако Эндрю был другим. Он всегда смотрел на Нила с каким-то вызовом, будто хотел встряхнуть его, вырвать из этого ритуального оцепенения. — Ты не видишь, что ты тонешь, — говорил Эндрю, — все они тонут, но ты должен выбраться. Нил лишь качал головой. Он не считал себя сумасшедшим. Он не молился в те моменты, когда Эндрю прижимался к нему, когда его губы скользили по шее Нила, горячие и настойчивые. Он не молился, хотя голос в голове кричал о грехе, о том, что это неправильно, что это разрушает его душу. Но этот голос, казалось, затихал, когда Эндрю был рядом. И тогда Нил позволял себе забыться, хотя после, когда Эндрю уходил, возвращался в свой мрак, Нил стоял на коленях перед пустым алтарём и замаливал грехи, надеясь на прощение. — Рабобожие наши, — вновь раздавался голос священника, теперь уже более громкий, властный, как приговор. Эндрю всегда говорил, что его семья не настоящая. Нил не понимал, почему. Те, кого он называл дядей и тетей, казались заботливыми. Иногда они били его — но разве это не нормально? Отец Нила всегда бил его мать. И его самого. А потом, когда буря проходила, отец каялся перед Господом, заставляя и их молиться рядом. Они вставали на колени, стояли вместе, повторяли молитвы. Ведь все они были виноваты. Все виноваты в грехах друг друга. — Ты грешишь, — голос матери снова пронзил его сознание. — Ты знаешь, что делаешь неправильно. Иногда Нил задыхался. В такие моменты он хватался за ручку, записывал свои мысли в дневник, почти механически, лишь бы хоть как-то выразить внутреннюю боль. Он писал о том, что хочет уйти. Что хочет исчезнуть, убежать отсюда. Но после каждый раз появлялся Эндрю, и его прикосновения выжигали все сомнения. Его поцелуи были глубже, настойчивее. Нил тонул в его объятиях, забывал о боли. Когда они оставались вдвоем, Эндрю шептал ему на ухо: — Нам нужно бежать. Вместе. Далеко отсюда. И Нил кивал. Всегда кивал. Он соглашался на всё, что предлагал Эндрю, даже если понимал, что никогда не решится. Ведь это грех. Его рука скользила по бумаге, чернила вытекали, оставляя следы молитв, исповедей, проклятий. Эндрю смотрел на него с презрительной усмешкой. — Ты сумасшедший ублюдок, Нил. Но я всё равно не могу от тебя оторваться. Нил ощущал его взгляд, горячий и тяжёлый, когда они сидели в церкви. Священник всё ещё говорил, его голос смешивался с шумом крови в голове. Нил смотрел на потолок. Трещины в нём, казалось, вытягивались до колокола, как паутина, сплетённая из ночных кошмаров. Иногда ему казалось, что по колоколу текут капли крови. Или это была иллюзия? Он больше не мог отличить реальность от своих страхов. Голова болела так сильно, что казалось, она вот-вот взорвётся. Нил задыхался, чувствуя, как мир вокруг него рушится. Рука продолжала выводить на бумаге слова, которые больше не принадлежали ему, словно кто-то извне заставлял его делиться тайнами, которые он сам не осознавал. В каждое написанное слово вплеталась глухая боль, и он осознал, что, возможно, именно так, выплеснув свои страхи и переживания на бумагу, сможет избавиться от этого гнета. Внезапно чьи-то руки грубо оттащили его от Эндрю. Нил закричал, но голос его утонул в звоне колоколов и шёпоте окружающих. Его связали, и он больше не мог двигаться. Он сидел в зале, безмолвный и беспомощный, наблюдая, как священник приближается к человеку на алтаре. Что-то блеснуло в его руке, кровь хлынула, брызнув на древние камни. Человек упал. Нил видел, как его тело безжизненно повалилось на землю. Он задыхался. Глаза слипались, но он не мог оторвать взгляд от сцены. Он чувствовал, как внутри всё разрывается на части, но крик застрял в его горле. Он хотел бежать, спастись. Но спасения не было. Не было выхода. Кровь. Она текла слишком обильно. Нил видел, как её горячие потоки обволакивают всё вокруг, как алое покрывало, украшенное проклятием. Он должен был ужаснуться, но вместо этого почувствовал странное облегчение. Может, это и было спасением? Может, в этом и был смысл? Нил улыбнулся. Он был счастлив. Но его тело оставалось холодным, недвижимым. И только когда он вновь поднял глаза, он понял, что человек на алтаре — это не кто-то другой. Это был он. Руки священника обагрены его кровью. Выхода никогда не было.