the vagueness of love

      Иван хотел, чтобы он жил.       Он знает, что это эгоистичное желание. Кто бы захотел жить в мире, где человеческая жизнь — не что иное, как развлечение для существ, считающих себя намного выше; где каждый день — это испытание и попытка дожить до завтра… В мире, где жизнь кажется более жестокой, чем смерть.       Иван хотел, чтобы он жил, потому что сам не мог существовать в мире, где Тилла не было.       Он далёк от героизма. Самоотверженный лицемер, который хотел только достичь своей цели, и даже если он делал это из любви, это был далеко не бескорыстный поступок.       Иван стоит неподвижно, всё ещё одетый в свой безупречный белый костюм. Воспоминание о разделённом поцелуе не покидает мысли…       их совместное детство       воспоминания об алом небе       это непередаваемое чувство желания, скручивающее его внутренности…       …от одного взгляда на парня перед собой. — Я хотел, чтобы ты жил, — он шепчет, не зная, слышат ли его, но лёгкое подрагивание зрачков говорит о том, что слышат. — Я хотел, чтобы ты жил, — он повторяет, скорее, сам себе. Может быть, может быть, если он будет повторять эту фразу как молитву, тогда, возможно, это станет правдой, и человек перед ним исчезнет.       Иван очень терпеливый и независимо от того, как сильно он чего-то хочет, он никогда не гонится за этим. Время от времени он что-то пробует, требует внимания и даже эгоистично мечтает о другой реальности… Но Иван знает, когда надо остановиться.       Это поверхностное чувство, и он не решается полностью отдаться ему.       В тот момент, когда он открывает глаза в незнакомом месте, его встречает темнота вечного зала ожидания, и Иван понимает, что он здесь надолго. В конце концов, он терпеливый человек.       Он не против подождать Тилла, и неважно сколько времени на это не потребуется.       Он представлял себе их воссоединение где-то через тридцать лет… Сорок? Пятьдесят? Столько, наверное, хватит, чтобы Тилл дожил до своего срока. Он хочет, чтобы он умер от старости, провёл свои последние мгновения в покое больничной палаты, сделав свой последний вздох с таким удовлетворением, какое только позволит ему вселенная.       И Иван, поприветствовав его в загробной жизни нежной улыбкой, достойной целой жизни, полной желаний и сожалений, скажет ему: — Наконец-то.       Но вместо этого Иван спрашивает: — Почему ты здесь?       Лишённый эмоций, скрывающий дрожь и разочарование в голосе, он не может позволить Тиллу быть свидетелем столь жалких чувств. Он, как всегда, держится спокойно и собранно, маска, которую он отточил до совершенства, снова пригодилась. — У тебя хватает смелости так со мной разговаривать.       Иван моргает, услышав это предложение, и следующее, что он осознаёт, — это то, что он лежит на тёмном полу, его щека горит, как он догадывается, от удара, судя по сжатому кулаку перед ним и дрожащему парню. — Ты грёбаный мудак. — Ты… — и Иван чувствует, как знакомая капля стекает по его щеке. Тилл плачет. Брюнету это не нравится, не в этот раз, его не забавляет это проявление слабости, и он задаётся вопросом, чем же этот раз отличается от всех воспоминаний о том, как Тилл плакал. — Кто просил тебя это делать?!       Иван не дурак, каким бы тупым идиотом он ни пытался себя выставлять, он не безмозглый. Маска глупого щеночка была очередным прикрытием… И для того, чтобы она треснула, не требуется много времени.       Иван ненавидит слёзы Тилла, потому что это первый раз, когда он плачет по нему, а не из-за него.       Тиллу грустно не из-за того, что Иван уничтожил его цветы, он плачет не из-за карандаша, который брюнет украл у него, и не из-за ударов, которые получил от этого же парня… Тилл плачет по нему, из-за того эгоистичного поступка, который он совершил, исполняя своё собственное желание. — В конце концов, ты станешь лишь травмой.       Ах. Ему правда следовало быть помягче.       Но, несмотря на всё это: чувство вины за то, что он поддался таким поверхностным эмоциям, сожаление о том, что не смог выразить их должным образом, разочарование от того, что они встретились слишком рано… У него в груди такое чувство покоя, удовлетворённости, что он уже даже не уверен, действительно ли это удовлетворённость. Иван не не особо разбирается в чувствах, чтобы сразу всё понять.       В нём горит маленький огонёк надежды, который осмеливается вспыхнуть в полную силу, подпитываемый видом слёз — слёз, которые проливаются по Ивану и ради него самого в конце концов. — Кто просил тебя жертвовать собой? — Каким идиотом нужно быть, чтобы специально проиграть? — Я не просил тебя делать это?! — Ты зря потратил свою жизнь.       Несмотря на все оскорбления, которые сыпались в его адрес, несмотря на всё остальное, что терзало его сердце, сейчас он признаёт только одно. — Тилл, я тоже рад тебя видеть.       Иван улыбается, уже во второй раз по-настоящему, и когда он видит, как знакомые зелёные зрачки дрожат от слёз после его слов, этот огонёк надежды грозит превратиться в пламя.       Он столько всего хочет сказать и, в первую очередь, извиниться. — Прости, что причинял тебе много боли. — Прости, что смеялся над тобой. — Прости, что думал, что всё было в порядке, и мы были лучшими друзьями. — Прости, что думал, что тебе будет всё равно. — Прости, что во время своего последнего выступления ты думал о моей смерти. — Прости, — извиняется брюнет один-единственный раз за все те моменты, когда он этого не делал. — Тилл, — он заключает парня в свои объятия, как уже давно хотел сделать, и позволяет ему плакать, ругаться и осыпать его проклятиями. Он смеётся над каждым из них. Наконец-то… Наконец… Наконец, он благодарит то божество, которое заставило его открыть глаза. — Блять, я тебя ненавижу, — говорит Тилл со всей злостью, на которую способен его надтреснутый голос. А Иван смотрит на него нежным взглядом.       И эгоистично отвечает: — Я тоже тебя люблю.