Черно-белые хроники цветной войны

      Невилла привели не в кабинет директора или Амикуса, а в пустой класс на третьем этаже. Окна были наглухо зашторены, не пропуская свет, и помещение освещали факелы на стенах. В углу дымилась жаровня. На кованом столе рядом с ней лежали какие-то предметы, которые Невилл не захотел рассматривать.       Они сделали пыточную. Невероятно, но они правда это сделали. Хотя — почему нет? Им нужно место, где они могли бы устраивать допросы… где никто не услышал бы крики… И логично, что они обвинили в надписях на стенах в первую очередь его — кого еще? Дин Томас тоже состоял в Армии Дамблдора и жил в одной комнате с Гарри, как и Шеймус, но родители Дина и Шеймуса не были аврорами или членами Ордена Феникса, а сами Дин и Шеймус не были вместе с Гарри в Отделе Тайн, когда Волдеморту помешали добыть Пророчество. Хорошо, что Кэрроу не трогали девочек, подумал Невилл. По крайней мере, пока не трогали.       Амикус неторопливо подошел к нему, хищно улыбаясь.       — Ну что, — протянул он. — Скажешь все сразу или поиграешь в героя?       Невилл молчал — боялся, что, если заговорит, голос дрогнет, но самого Кэрроу не боялся. Ненавидел, но не боялся.       — Ты мне даже в чем-то нравишься, — продолжил Амикус. — Упрямый, гордый и уверенный, что можешь изменить мир — так, да? Тем интереснее будет тебя сломать.       Он цепко схватил Невилла за подбородок, заставив поднять взгляд.       — Ты писал это на стенах? Или, может, — Амикус оскалил зубы в гадкой улыбке, — девчонка Уизли? Или Лавгуд?       Нет, только не они. Невилла бросило в холодный пот; за себя он не боялся, но не мог допустить, чтобы пострадали девочки.       — Я, — сказал он. — Только я, они даже ничего не знают.       Амикус оттолкнул его назад и отрывисто приказал:       — На колени.       На колени? Перед ним? Не задумываясь, Невилл отрезал:       — Нет.       Щеку обожгла резкая пощечина. Через миг — еще одна. Невилл сжал кулаки — он был готов броситься на Амикуса, ударить по-маггловски, без волшебной палочки, плевать, что тот якобы преподаватель…       — Инкарцеро! — звонко прозвучал голос Алекто. Путы, вылетевшие из кончика ее палочки, оплели запястья Невилла, туго стянули руки за спиной. Следующее заклятие распороло мантию и рубашку, обнажая спину. Амикус взял со стола плеть — короткую, с металлическими крючьями на концах.       — Я сказал тебе, мальчишка, — процедил он. — На колени.       — Идите к черту, — выплюнул Невилл.       — Круцио!       Голос Алекто пронзил его болью — такой яркой и невыносимой, что даже настойка барвинка не помогла. Земля под ногами качнулась, и Невилл все-таки упал на колени. Амикус расхохотался. Не успела схлынуть боль от Круциатуса, как по спине хлестнула плеть — Кэрроу бил по спине, по плечам, плеть впивалась в кожу, один из крючков зацепил рубашку и порвал ее. Невилл упрямо молчал, изо всех сил стараясь не кричать — иначе он был бы совсем жалким, стоящий на коленях, связанный, израненный. Пока он не кричал, у него хотя бы была гордость, и он сдерживался изо всех сил.       Наконец Амикус устал, а может, ему надоело; он опустил плеть и бросил:       — Смелый щенок. За это тебя можно даже уважать. Но если ты еще раз разукрасишь стены — я вырежу точно такую же надпись на тебе.       Алекто подошла к Невиллу вплотную, наклонилась, подняв его лицо, впиваясь пальцами в щеки, как уже делала. Он думал, она тоже изобьет его, но сестра Кэрроу ограничилась тем, что больно пнула его в живот — так, что Невилл согнулся пополам и упал на пол на бок. Руки все еще стягивали чары, и он не мог подняться.       — Удачного дня, — прошипела Алекто.       Дверь за ней глухо хлопнула — близнецы ушли, оставив Невилла одного. Спина горела от боли, кровоточила, и он не знал, сколько пролежал так, иногда проваливаясь в забытье — когда очнулся, запястья были свободными. Невилл встал, пошатываясь, вышел из класса-пыточной, и обнаружил, что уже прошел весь день, закончился даже ужин.       Нужно было промыть раны, но только не в обычной гриффиндорской ванной — Невилл не хотел, чтобы кто-то видел следы его позора. Хотя они не могли знать, как именно он получил эти раны, но все равно не хотел, чтобы его жалели — и так чувствовал себя жалким. Ванная старост стала идеальным выходом: Невилл имел право ею пользоваться, а время близилось к отбою и вероятность оказаться там не одному была почти нулевой.       Почти.       Когда Невилл услышал тихий вскрик позади, то сразу понял, что это Дафна, но испуганно-быстро оглянулся — и, увидев, что был прав, ощутил, как пылает не только спина, но и щеки. Она увидела… она теперь будет его жалеть?       Нет, только не она. Кто угодно, только не она. Она не должна была видеть его слабость; почему — Невилл не смог бы сказать. Просто не должна была.       Но она видела, и она…       Она не сочувствовала — она испугалась. Впервые Невилл видел кого-то настолько испуганного; Дафна побледнела, как мел, ее губы задрожали, и он сам испугался, что она упадет в обморок… вот только она очень быстро пришла в себя и… и вылечила его. Как — Невилл не знал и не мог знать; очевидно, это было частью ее магии, той самой, что роднила ее с друидами и детьми богини Дану. Все жуткие раны и рубцы исчезли, не оставив ни следа, и боль ушла под ее прохладными ладонями.

***

      Невилл надеялся, что в гостиной, когда он вернется, никого не будет, но зря — как только он вошел, с кресла вскочила Джинни. Ее рыжие волосы мелькнули огоньком в свете камина.       — Наконец-то! — тихо вскрикнула она, бросаясь к Невиллу. — Господи, я думала, ты уже не вернешься! Что они с тобой сделали? Они тебя пытали? Посадили на цепь? Ты в порядке? Я приготовила настойку растопырника, — Джинни указала на миску на столике.       — Спасибо, — сказал Невилл. — Но не надо, я в порядке.       — Не думай, что просто пойдешь спать, — упрямо заявила Джинни. — Хотя если ты валишься с ног…       В ее голосе звучала неподдельная тревога и она пристально осматривала его, ища следы пыток. Невилл закусил губу: признаваться в этом Джинни тоже не хотелось, но…       — Не валюсь, — сказал он, тяжело опускаясь в кресло. — Хотя это был… не самый приятный опыт.       Джинни села напротив — будто упала.       — Все-таки пытали?       Медленно Невилл кивнул. Джинни глухо выругалась.       — Тогда тебе нужен растопырник… или это был Круциатус?       — Это были плети, — помолчав, сказал Невилл.       — Плети?! Нет, — пробормотала Джинни, неверяще глядя на него.       — Да, поэтому мы больше не будем писать на стенах, — твердо проговорил он. — Я не могу допустить, чтобы в следующий раз они сделали это с тобой или Луной, а они это сделают.       — Мы не боимся! — горячо возразила Джинни. — Ни я, ни Луна!       — Зато я за вас боюсь и никогда не прощу себе, если с вами что-то случится, — отрезал Невилл. — Больше никаких надписей.       — Значит, они тебя все-таки сломали, — Джинни коротко фыркнула. — И ты сдался.       — Послушай, я правда не хочу, чтобы в следующий раз спину исполосовали тебе.       — Исполосовали? — Джинни побледнела. Но не так испуганно, как Дафна. — Тогда тебе точно нужен растопырник…       — Мне уже помогли, — немного подумав, сказал Невилл. — Я в порядке. Никаких следов. Если бы я сказал кому-то сейчас, что меня пытали, и показал спину — меня сочли бы лжецом.       Джинни решительно встала с кресла, зашла к нему со спины и ахнула — рубашка и мантия все еще были порваны, но кожа под ними была гладкой. Невилл не почувствовал ни капли смущения от того, что она смотрит, хотя когда на ее месте была Дафна — ему хотелось провалиться под землю.       — И кто тебе помог?       Сказать ей или нет? Немного поколебавшись, Невилл все-таки решился:       — Дафна Гринграсс.       — Гринграсс? — опешила Джинни. — С чего ей это нужно? А, — догадалась она. — Наверное, заметала следы. Тебе теперь же правда никто не поверит, и если ты пожалуешься на Кэрроу — сочтут, что ты врун или сумасшедший. Хороший ход со стороны Гринграсс, ничего не скажешь!       — Это не был ход, — возразил Невилл. — Она правда хотела помочь.       — Конечно! — вернувшись в свое кресло, Джинни закатила глаза. — Хотела! Ты просто на нее запал!       — Нет, — он сказал это слишком быстро. В памяти услужливо всплыла ночь Мабона: лицо Дафны так близко, что он видит каждую ее ресницу, ее глаза полыхают зелеными болотными огнями, ее горячие губы накрывают его губы и он отвечает… и это было так чудесно, так головокружительно хорошо…       — Ты что, правда на нее запал? — изумилась Джинни, очевидно, увидев выражение его лица. Невилл почувствовал, что краснеет, и тем окончательно выдал себя.       — Это неважно, — пробормотал он.       — Нет, это очень важно! Ты же понимаешь, кто она? Может, она кажется тебе прекрасной, очаровательной, черт-знает-какой еще, но она слизеринка, и если…       — Не здесь, — оборвал Джинни Невилл. — Давай лучше пойдем спать? Я устал, и ты, наверное, тоже.       — Какими же мальчишки становятся придурками, когда влюбляются, — презрительно бросила Джинни, и, встав с кресла, будто нечаянно толкнула миску с растопырником. Жидкость растеклась по полу. Невилл закатил глаза и убрал ее магией.       Может, он правда влюбился. Может, он правда был придурком. Может, он правда обманывался насчет Дафны… нет. Нет, точно нет. Она могла быть превосходной актрисой, но тот полный ужаса взгляд не смогла бы сыграть даже самая лучшая в мире мастерица перевоплощений. Дафна правда испугалась за него, и это было для Невилла немного странно — или даже дико, чтобы кто-то за него боялся. Чтобы кому-то он был настолько… важен?       Нет, он правда придурок, если думает, что он для нее важен. Она просто наконец увидела воочию, какими могут быть Кэрроу; Круциатус не оставляет следов на теле и потому впечатляет меньше. Дафна — чистокровная леди, тепличный цветок, ее растили, ограждая от жестокости мира, как растят всех девочек ее круга, и ее поразило не то, что это случилось с Невиллом, а то, что это вообще случилось.       Но даже если так, она вылечила его, не чтобы замести следы. В это Невилл верить отказывался.

***

      Дафна плакала недолго; сказала сама себе, что досчитает до десяти и прекратит — и прекратила. Выдержку воспитывали в ней чуть ли не с младенчества; аристократкам полагалось сдерживать бурные эмоции, и Дафна всегда прекрасно это умела. Проплакавшись, она разделась, взмахом палочки сменила воду в ванне и опустилась в нее, но не расслабилась. Теплая вода не приносила желанного блаженства.       Если Кэрроу дошли до такого… что потом? Неужели правда цепи, которыми они уже угрожали? И все будут молчать — кто-то потому, что поддерживает, кто-то потому, что не в силах ничего изменить. И так будет всегда?       Дафна плеснула себе в лицо водой. А если и всегда — то что? Какое ей дело? Подумаешь, Амикус выпорол зарвавшегося гриффиндорца…       …ей же правда придется делать вид, что она так думает. Что она презирает Невилла и одобряет Кэрроу, а если будет нужно — она снова ударит его заклинанием, и от понимания этого ей хотелось зарыдать в голос.