Голод.

Голод. Сначала губы складываются в широкую трубочку, чтобы язык вскоре два раза прокатился по нёбу от звонкости звуков. Это слово будет преследовать его всегда. Тогда, когда мама подбирала маленькому ему костюм, чтобы тот сидел по фигуре, но с разочарованием замечала, что ее ребенок слишком "большой" для тех костюмов для катания, что представляли детские отделы одежды в спортивном магазине; тогда, когда он, только переходя рубеж первого десятка лет, однажды поглядел на себя в зеркало и задумался; когда одноклассники невзначай шутили над ним, когда даже длинные волосы не помогали спрятать жир... Каждый раз это слово приходило на ум, и каждый раз Рафаил пытался сделать хоть что-то. Когда он был совсем маленьким, он увидел по ТВ, в то время ещё зараждающемуся, интересную диету. На завтрак, выпив литр воды до этого, надо было съесть протеиновый батончик, на обед - варёную курицу и салатный лист, а на ужин выпить крепкий черный чай. Тогда он не совсем понимал, что такое калории и норма бжу, тогда, на минуточку, ему было лишь восемь лет, именно поэтому, не обладая достаточной силой воли, он нажирался всем, что только есть в холодильнике, на ужин, и с удивлением смотрел на стрелку весов, что показывали иногда даже больше, чем раньше. Впрочем, он перестал питаться таким образом через несколько недель, прогрессируя в похудении только на один килограмм. Следующий раз был в его одиннадцать, тогда все девочки в его классе резко вытянулись и похудели от наступления пубертата, даже те, чей ИМТ был больше обычного. И тогда Рафаил, хотя мама никогда не сравнивала его с девчонками, сам начал себя сравнивать. Одноклассников в его лицее практически не было, то было очевидно, ибо не каждый мальчик захочет пойти в профиль, на котором проходят всеми ненавидимую историю и обществознание, которое, несмотря на включение в программу в шестом классе, шло у них с четвертого. И однажды он просто заперся в ванной и долго-долго смотрел в зеркало. Он подмечал все, вплоть до глупых ямочек на щеках, что получались от того, как он улыбался, заставляя жирные щеки выпирать. Он подмечал то, что пространство между коленок слишком маленькое, что у него есть жир внизу живота, что руки, когда он их поднимает горизонтально, заплывают жиром. Тогда, наверное, и начала зарождаться большая ненависть к своему телу. И через неделю, которую он провёл лишь на газировке, он впервые услышал смех в свою сторону. Тогда он, стоя у раздевалки со своими коньками, услышал свое имя из-за двери. Тогда губа чуть подрагивала от слабости и переизбытка кофеина в организме и, наверное, чуть-чуть от подступающих слез. Одноклассники, входящие с ним в одну возрастную категорию по фигурному катанию, смеялись с него, с того, как он падал на льду во время локальных соревнований, сравнивая с бегемотом. В тот день он на тренировку не пошел, простояв у двери раздевалки несколько минут и спешно уйдя. Следующие два года он пытался полностью измениться, чтобы его больше никогда не задевали. Мрачнее, холоднее. Ему было тринадцать, а у него уже был сформирован вкус в одежде и музыке, ему тринадцать, и у него первенство в областной Олимпиаде по обществознанию. Ему тринадцать, и он правда начинает худеть. Первые попытки были практически нелепыми. Он пил одну сладкую газировку, чтобы после тренировки опять съесть половину холодильника, наверное, несколько месяцев, и увидел лишь минус два килограмма на весах. И опять подобие ремиссии, только такое же нелепое, как и попытки похудеть. И после ремиссии, где он набрал все сожженное, он набрел на интересный паблик. "Типичная анорексичка", сокращенно ТА, диктовала множество диет, из которых Рафаил отобрал для себя рисовую. Все было просто; заливаешь кипятком стакан риса, а потом ешь полусваренную крупу без добавок. За неделю он скинул три килограмма и себя со льда, падая в один из дней в голодный обморок. К врачу его не повели, он продолжил отрабатывать лутцы до того момента, пока не пошла кровь из носа, а голова не начала кружиться. И только тогда его отпустили домой. И снова подобие ремиссии, очень шаткое и глупое, на котором, со срывами в несколько дней голода, сидел Рафаил три года, за которые ни грамму не набрал и не скинул. Он продолжал расти, а вес не прибавлялся. Он так и остался на пятидесяти пяти килограммах при росте в сто семьдесят шесть сантиметров. Ему шестнадцать, и его тянут за его длинные волосы, таская по раздевалке в лицее, оставляя грязного, в синяках и со слезами в глазах прямо напротив зеркала. Похож на девчонку? Что с волосами? Подвальное помещение, всегда плохо освященное, давит на глаза, заставляя напрягать их в попытках разглядеть себя. И снова ему одиннадцать, и он стоит у зеркала в ванной, насмотревшись на тощих парней с катка и девочек со своего класса с выпирающими ключицами. Заусенцы, которые оставили даже не те, кто пытались задеть, кровоточат и болят. Будет воспаление, они совсем свежие, но это не так страшно. Страшно то, что Рафаил видит в зеркале. Заплывшие от слез щеки выглядят еще толще, чем всегда, у него висит второй подбородок, а толстые пальчики-сосиски оттягивают воротник рубашки. Ключиц почти не видно. Рафаил возвращается домой без лишних раздражителей в наушниках, а по приходу домой, не снимая одежды, он падает в ванну. Он натирает себя мочалкой и рыдает, заставляя длинные волосы покрывать лицо ледяными сосульками. Он трет себя до крови, оттирая несуществующие комки жира. Жуки селятся у него под кожей, пауки расползаются и гнездятся, откладывают личинки, они выглядят, как жир, поэтому Рафаил так и считает. Если он хочет выпустить пауков, оставшихся под кожей, то надо сделать лишь надрез, и они побегут наружу, оставят его тело, оставят его душу. Он будет худым, как и хочет, он будет красивым, как и надо фигуристам. Он трет плечо, на нем огромный синяк. За него хватал Рафаила парень, чье имя он не удосужился запомнить. Он трет, трет, трет.... Пока не осознает, что вместе пауков на кафель ванной капает, перемешиваясь с ледяной водой, кровь. Дыхание стынет, изо рта доносится лишь стон боли, прежде чем он оседает на пол душевой, оттягивая волосы вверх и заходясь в рыданиях. На следующий день он занимается в мастерке, убивая двух зайцев одним выстрелом. Из-за мастерки он потеет, этим сжигает калорий, а рукава мастерки скрывают синяки. В тот день, будто бы изводя Рафаила, происходит и внеплановый осмотр. Никто не спрашивает его о синяках, никто не говорит о низком весе. Всем на него плевать, и ему это нравится, он продолжает с легкостью бабочки прыгать лутсы и аксели, продолжает в областных соревнованиях зарабатывать золото и мило улыбаться на камеру, продолжает выслушивать похвалу матери и пьяные разговоры отца по телефону. Продолжает получать синяки в школьном туалете и раздевалке, продолжает плескаться оскорблениями в хулиганов и убегать от них иногда, только эмоций это никаких не приносит. Всё будто бы перестает существовать, пока в его голове таблички с калориями и планы диет, пока в его желудке пустота, а в конечностях легкость. "Я еду на окружные соревнования, потому что я худой?" - крутится в голове Рафаила, когда он стоит у Невы, глядя мутным взглядом в воду. Никакой музыки в голове, лишь звуки города на Неве. Родной Архангельск казался ему уродливее, но со своей изюминкой, со своими людьми и абсолютно другой атмосферой, а Санкт-Петербург был тем, что пыталось угодить всем, поэтому и был нелепым. В родном и любимом Архангельске он был постояльцем, а в Санкт-Петербурге гостем, в Архангельске он знал каждый переулок, а в Санкт-Петербурге еле доходил от спортивного общежития до Ледового Дворца, путаясь в широких проспектах и приходя с опозданием. Иногда потому, что заблуждался, иногда потому, что надо было перевести дух и отдохнуть от ходьбы. Волосы свисают на лицо пухом. Рафаил давно думал их обстричь, но не решался. Пять лет отращивал, ухаживал и лелеял, протирая бальзамами даже тогда, когда его опускали головой в унитаз (морально, конечно), заставляя их состояние подпортиться. Нервы, голод, жестокое обращение во время срыва... Им всё было лишь на пользу. Рука не поднималась состричь волосы, что сохраняли хорошее состояние, что не останавливали свой рост и уже были до пояса. Ветер колышет их, бросая в разные стороны, но то не мешает Рафаилу глядеть в воду и, покачиваясь, делать вид, что он стоит ровно. Сзади проходит шумная компания. Рафаил перестал бояться скоплений людей несколько лет назад, уже формально устав от того, что его запугивают, будто бы мышонка, будто бы его ничего не останавливает перед тем, чтобы дать отпор. Все-таки, он имеет право на спокойное существование, да? Но компания его не трогает. Можно было и не напрягаться, ибо, даже если бы они и тронули его, он бы ничего не сказал. Нижняя губа тряслась от избытка кофеина, и вот ему одиннадцать, и он стоит у двери раздевалки, выслушивая через неё гадости. Будто бы сейчас заплачет Коньки сзади колышутся, слышится звон других. На плечи ложатся чужие руки, заставляя абстрагированного от всего Рафаила взвизгнуть и повернуться. Сзади стоит его кошмар и сон, сзади стоит его ужас и страх. Сашенька стоит, улыбаясь лишь кончиками губ. Сашенька не знает, что Рафаил вчера засыпал не под излюбленный Opeth, а под мысли о том, как они лежат в объятиях друг друга, будто бы в сопловой мелодраме, которую любит смотреть его мама каждую неделю, дожидаясь выхода серий. Чужой парфюм обволакивает ноздри, а руки Романова машут бутылкой коньяка. Дорогого, в бутылке две части, он это точно помнит. В одной части был белый коньяк, молочный и мягкий, а в другой - горькая его часть. Больше он ничего не помнит, кроме того, что он проснулся один, но с прибранной общажной комнатой и с горящими от поцелуев губами. В мусорке, прямо мешке с пустыми пачками кофе, молока и таблеток, лежала пустая бутылка коньяка. Сушась, на полотенце стояли два стакана стандартного размера. И Рафаил все утро пытался рассчитать, сколько он выпил из бутылки, собирая мозги в кучу и вспоминая, сколько пил. А потом судорожно сувал пальцы в глотку, осознавая, что выпил по меньшей мере тысячу калорий такого нежнейшего и вкусного напитка. Страшило даже не то, что он в свои шестнадцать мог заболеть или стать зависимым, -наоборот, он попрощался со своим здоровьем, как только начал заниматься фигурным катанием-, страшило то, что он может набрать. Поэтому он надеялся на отеки или вес от воды, когда видел то, что поправился с пятидесяти трех и шести до пятидесяти четырех и четырех за одну ночь с Романовым. В тот день он, кажется, не пошел на тренировку даже тогда, когда ему в дверь ломился тренер, говоря о том, как волнуется. Неделю они не общались, избегая даже взглядов и лишь завороженно глядя на чужие исполнения номеров. И Рафаил всегда, когда чувствовал взгляд на себе, готов был упасть, но держался. Он не позволит Романову вновь его унизить, вновь заласкать, чтобы потом втоптать в грязь, не позволит и узнать о самом сокровенном, чтобы потом высмеять, больше никогда не покажется, забудет о нем и его манере говорить, об ухаживаниях и нежности губ, целующих костяшки пальцев. Больше не позволит тому забраться через рот к самому сердцу, не позволит, как несколько месяцев назад на выездных, взять себя, заставляя предстать голым душой, но в свитере. Больше никогда не станет заматывать засосы шарфом и выходить в холодный февраль в водолазке, кои Рафаил ненавидит от обтягивающего кроя. Сегодня слишком свежо для апреля. Переминаясь с ноги на ногу, Верфской ждет открытия Ледового Дворца, учитывая то, что открывается он в четыре утра для таких же постоянно тренирующихся фигуристов, как он. Но сегодня непривычно никого нет. Всем тренера сказали отсыпаться перед соревнованиями, но Рафаил вчера не тренировался, чтобы сегодня отдыхать, поэтому уверенно, хоть и дрожа, ступает вместе с персоналом в Дворец, на ходу стягивая с себя одежду. В помещении холодно, особенно на льду, но это и хорошо. Обмен веществ повышается при наступлении холодов, и он готов использовать время, пока чужое горячее дыхание не заполнило помещение на полную. Поэтому включает в наушниках излюбленную музыку и начинает нарезать круги, раз за разом прыгая лутсы, его ненавидемые, но необходимые. Сегодня Смиты, с недавних пор зачастившие в наушниках, вещают о воротах кладбища, о Ките и Йейтсе и о могиле. Вскоре подтягиваются и люди, а вместе с ними и волнение. Рафаил узнает девочку, которая была с ним одной возрастной категории, а, может, и по-старше. Имя ее он не помнит, но точно узнает лицо, мелькающее на обложке какого-то поста в твиттере с разоблачением на нее. О ней высказывали такое отвратительное мнение, о том, что у нее огромный зад, бедра, о том, что она - неудачная анорексичка, но она, наверное, была намного сильнее Рафаила. На ней была водолазка, заправленная в штаны клеш, что обтягивали по правде пышные бедра. Наверное, эта особенность фигуры и делала ее заметной и запоминающейся. Пушистые черные кудри до шеи, водолазка с короткими рукавами, напульсники.... Ничем не отличается, кроме прущих харизмы и спокойствия. Наверное, ей правда было плевать на прессу. Переставая заглядываться на девушку, Рафаил продолжает движение. Сальхов, дорожка, вращение и флип.... Он отрабатывает все до идеального состояния только тогда, когда всех выгоняют с катка. Одиннадцать утра, в двенадцать соревнования. Наверное, все-таки надо поесть. При Ледовом Дворце есть буфет, в нем подают жирную, не всегда полезную для спортсменов, еду, но Рафаил рискует туда пойти. Там много людей, его тошнит, скорее, не от запаха еды, а от людей. Кто-то фотографирует его, стоящего в очереди, кто-то просит автограф. И он правда рад этим людям, он улыбается и смеется с шуток, лайкает все посты, недавно выложенные, все его фотографии, комментирует, но его всё равно тошнит от того, что ему придется здесь есть. Ему снова двенадцать, и его исподтишка фотографируют одноклассники, когда он ест сосиску в тесте. После этого Рафаил более в столовую не ходил ни разу. Ел дома, хоть и на большее количество калорий, что было его фатальной ошибкой в похудении, ибо если бы он ел в столовой, то не бежал бы к холодильнику, и, наверное, сейчас весит бы не пятьдесят три, а пятьдесят. Рафаил берет себе не булочку, несмотря на соблазн, а фруктовый салат без заправки. Что-ж, скоро его тоже будут считать анорексичкой, как и ту милую девушку с формой фигуры "груша". Рафаила начинает тошнить, когда он съедает всю порцию. Но он не бежит в туалет, он просто идет в раздевалку, садясь у своего тренера и выслушивая наставления, будто бы Рафаил выступает первым. За все четыре года он уже сумел научиться различать тошноту, будто бы его сейчас вырвет, и тошноту после еды, что проходит через десять минут и отдается трясучкой. В гримёрке его вновь, будто бы у стены комнаты общежития, зажимают. Саша жмёт его к себе, покрывает лицо поцелуями и шепчет что-то до того ласковое, что Рафаил может не понимать чужие реплики, чтобы различить, о чем говорит Романов. Но слезы все равно стекают по щекам. Может, от того, насколько хорошо, может, от обиды, может, от страха перед чужими руками на бедрах. Пухлых, как у ребенка, а не красивых, как у девушки на катке. Рафаил тогда, ловя последний поцелуй на макушке, вовсе стекает по стенке, закрывая рот руками и глядя широкими глазами вслед Романову, тихо прикрывшему дверь. И вновь он в сентябре этого года, и вновь он сидит на коленях перед зеркалом, только сейчас на нем нет синяков, а из выделявшихся частей тела - только горящие от слез и смущения щеки. Он еле поднимается и пересаживается за кресло, начиная наносить прямо на влажные щеки тональник, будто бы пытаясь перекрыть румянец на нездоровой бледной коже. Ничего не получается. На Рафаиле всё смотрится неправильно и ужасно, его щеки становятся оранжевыми, приходится стирать все, что он навел себе. Хотя, то даже необязательно, слезы сами смывают ноль первый тон, а салфетки, так, просто остатки убирают, раздирая розовые щеки к чертям и заставляя нежный и тонкий слой кожи вскрыться, краснея уже от раздражения. По результатам жеребьевки, на которой его не было как раз таки из-за щек, ему досталось вторая позиция. Он выйдет на лед прямо после Мурманского парня с цветастым нарядом, это значит, что у него не будет времени банально заплести две косы. Приходится выступать с одной, но очень тугой, надеясь, что та не будет хлестать его лицо во время выступления. От волнения Рафаил даже не обращает внимания на то, как переоделся, привел себя в порядок и, послушав чужие результаты, оказался на льду, готовый начать свою программу. Шаг влево, дорожка, прыжок прямо в первой половине, вроде, лутс... Он не помнит, все движения выполняются машинально. Дыхание стынет, голова кружится, но действия уверены и четки, будто бы отточены во льду, но с присущей элегантностью. Он улыбается и щурится, будто бы довольный кот, пока руки его подрагивают от напряжения. В глазах темнеет, но он встаёт в окончательную позу, растягиваясь в "поражающей всех", как говорил прошлый тренер, улыбке. Нет, точно не такой. Скорее натянутый на череп оскал гиены. Несколько секунд, и он сбегает с катка, сразу набрасывая на себя огромный свитер. Оглашение результатов он не слышит, хотя его и трясут за плечи, задаривая плюшевыми игрушками и цветами, он просто на автомате улыбается, а после, только от него отводят камеру, убегает в гримёрку. Больно было ходить, открывать глаза, холодно было дышать, но он оставался в гордом одиночестве, идя спешно, но четко, будто бы голова не ощущается, как колокол. Только оказываясь в запертой гримёрке, он падает на диван и жмёт к себе игрушку, замечая дрожь во всем теле и бессильные слезы из глаз. Тренер еще несколько минут дёргает за ручку, но после, кинув какое-то грубое слово, удаляется. И поделом, все равно только первый год с Рафаилом, а это значит, что ничего фатального не случится, если "эксцентричный молодой человек" не впустит его в гримёрку. Все равно скоро уйдет, как уходили все. На смену дёрганью ручки приходит стук. Аккуратный, ничем не сопровождающийся, но настойчивый. Только по манере стучать Рафаил узнает человека за дверью. И его не пускает. "Ты просто так не избавишься от расстройства пищевого поведения" - напоследок бросает человек за дверью, на что Рафаил уже распахивает глаза. Тихие удаляющиеся шаги играют в ансамбль вместе со стуком берцев. Он, отпирая дверь, видит замеревшего в коридоре Романова. Тот выглядит по-человечески жалко. Жалко потому, что волнуется за Рафаила, с которым один раз занялся сексом и несколько раз поцеловался, хотя знал только по переписке. Жалко потому, что правда хочет помочь тому, которого не спасешь. Рафаил практически проваливается в забытие, ощущая на себе лишь чужие прикосновения и слыша тихую речь. Человек по ту сторону сознания говорит о том, что не может помочь ему, если он не захочет, говорит о том, что не хочет терять и не может спать по ночам от волнения. Рафаил даже не спрашивает, откуда Романов это знает, обескураженно молчит и глядит куда-то в стену. Впервые за все время, тазовые кости начинают приносить неудобство при лежании на боку. И просыпается он вновь без Романова. Вновь в холодной постели, вновь с шумной головой и вновь он в сентябре, где он никому не нужен. Вновь его воротит от самого себя. Поправляя свитер, спавший с плеча, Рафаил выходит из гримёрки. На стадионе все аплодируют кому-то, он даже не хочет смотреть, кому. Он спешно выходит из Дворца и шагает через Неву к общежитию, заплетаясь ногами и чуть ли не падая на каждом камне. Заходит в Пятерочку и покупает себе роллы из холодильника вместе с соусом. Он будет есть больше, чем на пятьсот калорий, впервые за несколько месяцев. Прошлый раз был компульсивное перееданием, а этот - компульсивное реакцией на слова человека, который непонятно когда стал близким. Но, по приходу домой, Рафаил так и не может заставить взять себя палочки, падая на кровать и глядя на письменный стол с теми рисовыми квадратами. Он опять закрывает глаза, опять просыпается в холодной кровати не потому, что кто-то ушел, а потому, что никого и не было. И так просыпаться намного проще, потому что чтобы терять что-то, надо что-то иметь. Четыре утра, Рафаил берет в рот первый ролл, сразу же откладывая палочки. Он проспал более двенадцати часов, выглядит и чувствует себя, будто бы он снова в сентябре, и его оттаскали за волосы и отпинали физматы из параллели. Рафаил отключает телефон, берет второй ролл в рот и глядит в стену. В голове колоколом бьется осознание того, что он поел. Хочется блевать машинально, даже не засовывая пальцы в рот, блевать сущностью, но он себе не позволяет, давя в себе дрожь и ком, стоящий в горле. По сравнению с роковым сентябрем или с ситуацией у двери раздевалки, это кажется сущей пыткой. Он давно не ел такую калорийную еду. Он давно не ел рис в принципе, ибо в последний раз он сидел на нем целую неделю, лишь изредка подсаливая, как награду или как понимание того, что если еще раз съест пресную, недоваренную субстанцию, то точно пойдет блевать. И тогда он правда пытался сувать пальцы в рот, будто то было больно, а сейчас уже то вошло в привычку, не всегда он даже касался верхнего неба пальцами, иногда было достаточно только из присутствия во рту, чтобы склониться над туалетом с выблевать все, что находится в его желудке. Интересно, если Александр засунет ему пальцы в рот во время секса, Рафаил пойдет по привычке блевать? Он, сидящий в полной тишине от хороших стен общежития для спортсменом, задумчиво крутит палочки в пальцах. Тиканье часов, звук воды в батарее и стук своего сердца создают непередаваемую атмосферу спокойствия, заставляя даже дышать меньше. Но палочки во стуком падают на стол, когда в дверь слышится звонок. Рафаил знает, что у тренера есть ключи, поэтому единственный вариант - Романов. Приходится спешно встать со стула и поковылять в сторону двери. Если Рафаил выглядит так, будто только проснулся, второй человек выглядит так, будто не спал. Тощие ключицы выглядывают из-под ночной рубашки, щиколотки не прикрывают полосамые штаны. Он выглядит, как изнеженный гимназист прямиком из девятнадцатого века. Рафаил хотел бы быть таким худым, как Саша, но он только на пути и будет худеть еще. Ночь была наполнена словами о высшем и недосягаемом, тихими звуками наслаждения и теплом кожи людей. Рафаил проснулся не один в кровати в этот раз, хоть и с опустошающим чувством собственной никчемность перед едой. Две маленькие пачки ролл и одна пачка соуса валялись в мусорке под письменным столом, а на них использованный презерватив, завязанный в узел. Ни мыслей о соревнованиях, ни желания вновь засунуть два пальца в рот. Блаженное ничего, хотя несколько секунд назад было ужасно плохо. Наверное, если так хорошо, то скоро он умрет.