Покажи мне любовь

      — Жить надоело?!       От голоса Ли, высокого и резкого — не с претензией, а скорее со страхом, — закладывает уши. Тормозные колодки на входе в поворот издают надсадный, раздирающий в клочья душу визг. Хёнджин выравнивает тачку и снова вжимает педаль газа в пол. По спине разбегаются микротоки, отдают мурашками в вибрирующие от напряжения пальцы. Хван скалится и обгоняет еле тащащийся впереди приус. Экологически чистый и до пизды медленный.       Минхо пытается дышать ровно, через нос — злится. О, нет! Он в ярости!       Пристёгивает ремень безопасности. Впивается в ручку, когда машину заносит на очередном повороте. На спидометре уже под двести. Дворники едва успевают, порхают над лобовым словно крылья бабочек — из последних сил. Хёнджин косится на побледневшее лицо и смеётся. Ошалело и дико.       Колёса старой мазды RX8 ловят колею, выворачиваются. Фура со встречки сигналит — режет пульсацией барабанные перепонки. Ли на пассажирском тяжело дышит и жмурит глаза. Мимо проносятся деревья, за дождём в темноте ночи сливающиеся в одно несуразное чёрное ничто. Фон.       Вся их жизнь последние пару лет — один лишь неразличимый фон. Хван выдыхает. Молчит. Ему больше не смешно, но уже давно не грустно. Он сбрасывает скорость, подъезжая к заправке. Минхо распахивает глаза и глядит неверяще — живы. На ватных ногах выбирается из машины, открывает водительскую, едва не вырвав вместе с петлями, и грубо выхватывает ключи из дрожащих рук Хёнджина.       — Дальше я поведу!       И пока Хван откручивает крышку бака, вставляет пистолет, не попадая с первой попытки, Ли уверенным шагом направляется к минимаркету с кассами. Психует. А всего лишь надо было ответить… шепчет Хёнджин удаляющемуся затылку, спрятанному под капюшоном заношенной серой толстовки. Дождь неприятно мочит лицо и волосы, норовит забраться за ворот и поползти промозглой влажностью по коже. Хван кутается в безразмерный свитер — чужой — и топает следом.       Заспанная кассирша встречает их недовольным взглядом. В помещении тепло, тихо работает радиоприёмник. Потрескивают едва различимо холодильники с напитками. Минхо ставит на кассу редбулл, косится на Хвана; тот по привычке роется на полках стенда со сладостями. Адреналин ебашит по вискам, руки всё ещё немного трясутся и не слушаются, но Хёнджин перебирает шоколадные драже и батончики — успокаивает шальные нервы.       Узкая дверь в углу звонко хлопает. Хван роняет дурацкий сникерс на пол, оглядывается — на табличке синий мальчик и красная девочка готовы взяться за руки, но сплошная прямая, разделяющая их, портит картину. Хёнджин кладёт сникерс рядом с запотевшей банкой редбулла и оставляет купюры в пластиковой монетнице.       — Сдачи не надо.       Бросает на ходу, по пути к туалету.       Щеколда расхлябана и совсем не держит. Хван стучит. Ещё раз, и ещё… после третьего слышит короткий щелчок. Ли цепляет за грудки и затягивает в тесную комнатушку. Смотрит исподлобья, почти что строго. И первым лезет целоваться. И шепчет жарко, вплетая слова в поцелуи:       — Хочу тебя.       — Хочу тебя…       Хёнджин так развратно шептал на выдохе. Его липкие от гигиенички губы касались ямочки за ухом, пока Минхо стопорился и плавился в чужих горячих объятиях. Хван, которого он знал от силы пару часов, не был похож ни на кого, с кем до этого коротал ночи Ли.       Это подкупало.       Щенячий блеск во влажных глазах, слипшиеся от непрошенных слёз ресницы, кипяточный шёпот, развязные стоны и мягкие ладошки под его, Минхо, футболкой. Хёнджина хотелось до ломоты суставов. Ему даже просить не обязательно было, но он зачем-то всё равно озвучил.       Не как факт — как мольбу, но такую… настолько, в общем, пошлую, что ему бы после этого рот святой водой прополоскать. Но вместо этого Ли вжался крепче, притираясь стояком через тесную джинсу, и засунул свой язык в этот блядски-прекрасный рот.       Минхо был перед Хваном бессилен. Тот словно кукловод с натянутой в руках леской, дёргал за ниточки, а глупый-преглупый Ли Минхо вскидывал руки. Сжимал загривок, вёл по взмокшей спине, лапал фривольно за задницу. Оттягивал резинку отстойных домашних спортивок и пальцами пробирался под бельё.       Ли не хотел всего этого. Но продолжал впиваться стриженными ногтями в тощие бока, сцеловывал с вымазанных помадой губ похабные стоны и тёк в собственные трусы, как старшеклассник, нашедший родительскую кассету с порно.       Хёнджин всегда таким был, с того самого, первого дня их знакомства: вёл за собой, не держа в руках поводка. А Минхо — вёлся. Он не был влюблённым, так, чтобы до беспамятства или хотя бы до дрожащих коленок. Если только самую малость и только в самом начале.       Когда увидел со сцены в зале захудалого бара где-то на отшибе вихрастую крашенную макушку и лукавый прищур за игриво подрагивающими ресницами, густо накрашенными тушью. Ли тогда сбился, пропустил пару строчек в припеве и получил пиздюлей от владельца — им разрешили выступать на разогреве у набирающей популярность столичной рок-группы.       Минхо всё запорол.       И не забытыми в припеве строчками, а когда спрыгнул со сцены и помчался к выходу, куда уже тащили незнакомого напомаженного паренька два угашенных пивом верзилы.       Ли вырубил одного из них ударом правой, со вторым пришлось повозиться. Клетчатая рубашка была порвана от подмышки по продольному, в уголке губ запеклась кровь, а костяшки были стёсаны и саднили. Но пацан с вишнёвой — как позже обнаружил Минхо — гигиеничкой на губах был цел и искренне ему улыбался.       И тогда Ли впервые повёлся. На эту слащавую улыбку, на тихий вкрадчивый голос, на мягкость ладошек и лёгкий запах табака и какого-то цветочного масла. Вроде пачули или что-то около того, такое же по-проститутски несуразное и абсолютно ему не подходящее — от Хёнджина пахло похотью вперемешку с напускным кокетством и терпким вермутом.       Минхо довёз его до дома на старом отцовском байке, чтобы в знак благодарности Хван смог обработать его ссадины водкой и от души отсосать. В ту ночь Ли впервые так явственно увидел звёзды на чужом потрескавшемся потолке над кроватью.       Потолочная лампа мигает дважды, старая проводка трещит. У Хёнджина промеж рёбер трещит и искрится, когда Ли спускается поцелуями по шее, мажет губами вдоль растянутой горловины свитера. Цепляет пальцами пуговицу на брюках, расстёгивает умело и, немедля ни секунды, сжимает член у основания через натянутый хлопок трусов.       Запрещённый приём.       Хвана ведёт. Он упирается лопатками в автоматическую сушилку справа от раковины, протяжный звук и скупой поток тёплого воздуха в спину не отвлекают. Отвлекают мысли в своей голове. Отвлекает вопрос, оставшийся без ответа. Там, на трассе. Отвлекает чувство собственной беспомощности и чужое нескрываемое малодушие.       Отвлекает навалившаяся бетонной плитой на плечи безнадёга.       Минхо Хёнджина никогда не любил. Ни пару лет назад, когда они только съехались. Ни за год до этого, когда они вместе пиздились — Минхо пиздился — с залитыми гопорями за баром в каких-то ебенях. Ни сейчас, когда он зажимает Хвана в обоссаном туалете на заправке где-то далеко за выездом из города.       Хёнджин никогда не спрашивал в лоб, он и без слов отчетливо понимает — не дурак. Но сегодня почему-то спросил. Почему? Заебался ждать, наверное. Чего только? Взаимности? Для взаимности не обязательно друг друга любить. Можно взаимно считать друг друга говном. Но у них, вроде, не так. Хвану, по крайней мере, кажется. Хочется в это верить.       Ли как подобранный с улицы кошак: ты его когда погладить тянешься, он шипит и щерится, но, стоит только хуй на него забить, сам о ногу трётся. Чаще — собственным стояком. Вот как сейчас, притирается через холщовку брюк и мурчит. Сопит горячо прямо в ухо.       Не отмажешься.       Хёнджин ерошит короткий волос чуть выше холки. Минхо прикрывает глаза. Ему приятно. Ему почти всегда приятно, но чаще он просто выёбывается. У него этот… как его там… Хван недавно в интернете пошарил — убегающий тип привязанности. Или что-то вроде того. Хёнджин не запомнил названий. Запомнил только, что от таких подальше держаться надо. На том и закрыл этот ебливый мозгоправный сайт.       Разве можно от Ли держаться подальше, когда он так пошло ведёт языком по щеке и чмокает, покусывая мочку? Нельзя определённо.       — Блять, Минхо, тачка уже заправлена. Пора ехать. Чё ты творишь?       Хван пытается уговорить скорее себя. Потому что Ли, кажется, в рот ебал его доводы. И дело вовсе не в загаженном толчке или сломанном кране, шипящим позади холодной. Дело в том, что Минхо снова облизывается, едва ли слюной не капает на плечо и открывает свой поганый рот:       — Отсосать тебе хочу, да вот всё никак не решаюсь.       Дело только в этом. И в том, как от его блядского шёпота дёргается член в горячей ладони за той самой холщовкой. Озорно.       — Потерпи хотя бы до дома.       — Дома не захочу.       И это правда.       Поначалу они трахались почти каждый день: Ли находил это забавным. Хван находил в себе силы терпеть. Был некоторый шарм в неразгибающейся на утро пояснице, в постоянных прогулах первой пары — потом и второй, и третьей, — в несходящих багровых кровоподтёках на ключицах и шее, которые Хёнджин старательно мазал тоналкой и прятал за высокими воротниками водолазок.       Минхо был готов в любую минуту. Хван был готов, спустя семь минут скомканной, торопливой растяжки. Сейчас же, когда у них в запасе всё время мира — оба безработные и не нужные никому, даже друг другу, — у Ли не находится и этих семи минут.       Хёнджин заглядывает в чужие глаза — топлёная горечь шоколада ощущается изжогой в гортани. Минхо смотрит испытующе, будто берёт на слабо. Хвану не слабо. Снова.       — Ты что-то говорил про отсос?       Ли пошло облизывает губы, закусывает нижнюю. Пялится в упор, не моргает. Только вынимает руку из хвановых штанов и стягивает их по жилистым бёдрам вниз. Хёнджину становится жарко и немного стрёмно. Голова плывёт от такой демонстративной покорности, когда Минхо упирается коленками в грязную кафельную плитку. Кончиком носа тянет воздух у самой головки, марается о первые капли естественной смазки. Причмокивает.       Хван отбрасывает неуместное стеснение, давит пятернёй на затылок и командует шёпотом. Всё ещё немного робко:       — Тогда открывай рот.       — Открывай рот!       Минхо сидел на самом краю расшатанной ими двумя полуторки, придавливая Хёнджина к стене. На его коленках балансировала большая круглая миска салата. Он, осторожно подцепив пару кусочков помидора и креветку, размахивал палочками у сомкнутых губ. Хван демонстративно отворачивался к стене и кривил лицо от чересчур в его понимании полезной пищи. Правая рука с гипсом покоилась на животе.       — Блять, чё ты как маленький, а?       Дно миски звонко шлёпнулось о тумбочку. Ли развернулся и впился пальцами левой в хванову челюсть, заставляя его раскрыть рот. Хёнджин поперхнулся овощами, закашлялся, но всё равно даже через слёзы принялся жевать и звучно проглотил. Облизал уголки губ и посмотрел как-то виновато.       — Ну… ладно, ты был прав: это вкусно.       — Ёб твою мать, Хёндж, вот почему с тобой так сложно?       — Трахать меня не так уж и сложно, правда?       Хван состроил свою самую невинную моську, стрельнул глазами и рассмеялся. Ли засмеялся в ответ. Искренне.       С Хёнджином было временами до заворота кишок невыносимо. Он был совершенно не таким… не таким, как большинство. В один день он мог накраситься как портовая блядь и пойти по барам, а в другой — запереться с книжкой в спальне и пить горячий чай из пузатой кружки. Он мог жеманно прикрывать рот ладошкой и хлопать накрашенными ресницами от слова «хуй», а мог втащить бармену в пабе за бадяженное пиво. Ли не имел ничего общего с подобными людьми. Хван весь из себя карикатура на человека, сплошное представление — театр одного актёра.       Клоунада.       Разве мог нормальный человек запутаться в собственных ногах, спускаясь с лестницы, навернуться, пропахать носом пролёт и сломать руку в двух местах? А Хван Хёнджин смог. Минхо даже не удивился, когда тот позвонил ему из больницы. Не плакался, не просил о помощи — просто поставил перед фактом, что вечером он не сможет встретиться. У него, видите ли, руки заняты и одна из них гипсом.       Ли не бездушный, как с виду кажется. Он приехал в тот же вечер, помог приготовить еду, вымыл, переодел. Включил старый «Форсаж» на диске и гладил по крашенным волосам, пока Хван в его объятиях засыпал на стареньком прохудившемся диване в гостиной.       Минхо остался.       Сначала на ночь, потом на неделю. Не из жалости, но из малодушия — не мог отказать себе в возможности заботиться о бестолковом растяпе, который без посторонней помощи даже пуговицу на джинсах застегнуть не может. В итоге через полтора месяца, когда гипс с правой — рабочей — руки Хвана сняли, в небольшом стаканчике на бортике ванной болталось уже две щётки, а в шкафу среди каких-то моднявых рубашек и обглоданных рыболовных сетей, выдающих себя за одежду, сиротливо примостились клетчатые рубашки, растянутые толстовки и безразмерные свитера.       Никто из них тогда не думал говорить о происходящем. Всё как-то текло само по себе. Ли мотался на подработку и репетиции, по вечерам готовил на двоих ужин. Хван регулярно проёбывался с учёбой, а после ужина рисовал какую-то мазню на мольберте в гостиной. Минхо в искусстве не силён, но наблюдать за процессом было чем-то священным. Он мог долго сидеть на диване и разглядывать завороженного Хёнджина. Как он смешивал на палитре белый с синим, как закусывал кончик кисточки. Как мило заправлял пряди волос за уши и непременно пачкал краской свой идеальный нос.       Ли брал блокнот и строчил что-то простым затупившимся карандашом. Шумно шкрябал по бумаге слова, упорно пытался сложить их в строчки. Получалось откровенно хреново. Не рифмующиеся между собой, такие нескладные, но вместе с тем трогающие за душу. Прямо как Хван. Отражение абсурдности человеческой природы и диаметральности граней личности. Сочетание несочетаемого.       Хёнджин был гораздо глубже, вдумчивее и ранимее, чем казался с первого взгляда. Он так остро чувствовал эту жизнь. Минхо чувствовал примерно нихуя. Чувствовал себя давно уже мёртвым. Но рядом с Хваном становилось как-то теплее, думалось, что вот ещё немного и что-то да наладится.       Хёнджин тогда носил полкило пирсинга в самых неожиданных местах, красил волосы в причудливые цвета и так отчаянно к нему тянулся. Хван не любил его — он был им болен. И Минхо об этом знал. Единственный, кто не был в курсе — сам Хван. Но разубеждать его Ли отчего-то не торопился.       Минхо торопливо ведёт языком по стволу, от самых яиц до головки. Обводит по кругу издевательски медленно. Хёнджин прикрывает глаза, с глухим стуком ударяется макушкой о зеркало над раковиной — расслабляется. Позволяет Ли вести за собой в этой плавной пытке, когда его горячий рот обволакивает член. В нём так жарко, словно Хван давно уже сдох, и черти поджаривают его душу на сковородке.       В ушах тихое журчание воды смешивается с пошлыми причмокиваниями. Слюна Минхо течёт по яйцам, почти что щекотно. Хёнджин чувствует узость чужой глотки. Чувствует, как головка упирается в нёбо, скользит дальше. Ли давится воздухом — короткий спазм прочными тисками на секунду зажимает налитый кровью член. Хвана разъёбывает.       Он не даёт отстраниться, плотнее впивается пальцами в затылок. Грубо трахает чужой, послушно раскрытый для него рот. Под веками вспышки калейдоскопа, меняющиеся картинки, как в психоделическом клипе из нулевых. Ли втягивает щёки, ладошкой придерживает мошонку, мнёт, перекатывает яички пальцами. И если бы не набитый его, хвановым, членом рот, то он бы сейчас тупо скалился. Хёнджин точно знает, ему даже глаза открывать не надо.       Ли, наверняка, сейчас смотрит на него снизу вверх — Хван так отчётливо представляет себе эту картинку; она затмевает собой пурпурно-рыжие пятна, когда он жмурит глаза. Силится выжечь этот образ, такого порочного, развязного, стоящего перед ним на коленях Минхо. А ещё он ревёт. У Хвана по щекам текут горячие слёзы. Ему могло бы быть стыдно, но это ведь Минхо… его Минхо.       Минет от Ли всегда что-то сродни салюту на чужой свадьбе — внезапно, так удачно, почти за спасибо, но не тебе решать, когда это будет. Хёнджин распахивает глаза, не в силах больше терпеть. Принципиально не смотрит вниз, стягивая отросшие волосы на затылке. Хочется сделать больно. Хочется стереть с этой физиономии воображаемую сучью ухмылку. Минхо скулит от боли, заглатывает глубже и дёргается. Хван опускает взгляд…       В широко распахнутых глазах стоят слёзы, нос покраснел, щёки покрылись румянцем. По вискам стекают мелкие капельки пота. Ли как покорная сука, такой беспомощный и жалкий, но Хёнджину нравится. Нравится смотреть в глаза, когда Минхо позволяет насаживать себя глоткой на член. Нравится вытирать горячую влагу с его алеющих щёк. Нравится шептать непристойности, вбиваясь всё резче, грубее с каждым разом, и видеть, как от удовольствия у того закатываются глаза.       Ли — извращенец.       Они оба похожи…       Его язык умудряется задевать чувствительную головку, когда Хван выходит почти полностью. И так же невообразимо прогибается, стоит Хёнджину толкнуться вперёд. Минхо сосёт жадно, умело, и так похабно хлюпает носом при этом, что у Хвана ноги отказывают держать вес его тела. Ли подхватывает под задницу, не позволяя упасть. Он точно знает, что Хёнджин на грани. Его яйца поджимаются, а колени дрожат.       Хван берёт член у основания и с пошлым звонким звуком вынимает изо рта, делает пару движений рукой, додрачивая себе, и спускает на влажное от пота и слёз лицо. И это почти как рухнуть с самого высокого аттракциона в Диснейленде — в грудине сдавливает от нехватки кислорода, на лице тупая улыбка, а Минхо на коленях перед ним с перепачканным лицом довольно лыбится и утирает белёсые подтёки с подбородка.       Хван наклоняется, коротко целует в губы, размазывая собственную сперму, и шепчет без особого сожаления в уставшем голосе:       — Прости.       — Прости.       Ли выдохнул заёбанно, вдавился лбом в мягкую обивку входной двери. Оборачиваться не было сил. Смотреть в чужие глаза — никакого желания. Минхо ненавидел конфликты. Те, в которых нет смысла, причины или хоть какой-то логики.       В Хёнджине логики кот наплакал.       С Хёнджином любой разговор мог обернуться катастрофой, потому что это ебучая петарда в руках неумелого школьника — никогда не знаешь, когда пизданёт. Минхо был хорош в ёбле, но полностью провалился как дипломат. И это стало понятно уже через несколько месяцев совместного проживания, когда почти каждый их спор заканчивался истерикой. Не его, Ли, истерикой.       Тогда, пару лет назад, в свои девятнадцать Хёнджин больше был похож на принцессу. Таких обычно в сказках от драконов спасают и вытаскивают из высоких каменных башен. Но только в сказках. В реальности среди обломков расхуяченной о стену приставки, зарёванный и злой, Хёнджин был похож на пиздец. В реальности среди разбросанной по коридору обуви и осколков посуды Минхо ощущал себя тем самым драконом.       Он скинул кеды у входа, запер дверь на верхний и бросил ключи на тумбочку в прихожей — передумал уходить. И подошёл со спины. Присел на корточки. Обнял.       — Прости.       Без сожаления и сухо. Хван шмыгнул носом и перехватил покрепче скрещенные запястья обеими руками.       — Это ты меня прости. Я тут… намусорил.       Ли уткнулся носом в крашенные вихры на макушке. Хёнджин беззвучно плакал — по коже шлёпали горячие солёные капли. Он раскачивался вперёд-назад, пока Минхо прижимал его спиной к своей груди. Гладил непослушные пряди. Ждал.       Это было тупо, если честно — Ли всегда чего-то ждал. Ждал, что однажды Хван наиграется в эту влюблённость и попросит его уйти. Ждал, что сможет влюбиться в ответ, хоть самую капельку. Ждал, что они друг другу до блевоты осточертеют и смогут, наконец-то, жить дальше. Друг без друга.       Ни одно из этих ожиданий не случилось с ними ни через год, ни через два.       Хёнджин ждёт, пока Минхо умоет лицо проточной водой из крана. Прижимается со спины, тычет носом во взмокшую шею — Ли пахнет, как последний день Помпеи. Как Армагеддон и конец света. Как его персональный котёл в аду. Как быть погребённым заживо и улыбаться при этом по-ебанутому. Хван думает, что сходит с ума, зарываясь в короткий волос на загривке.       Господи! Как же хочется домой. Под одеяло.       Здесь воняет ссаниной и его спермой. Здесь слишком отстойно даже для дрочки на скорую руку, не говоря уже о большем. Короткая разрядка помогает ненадолго. Хёнджин нутром ощущает эту растущую жажду — Минхо виляет бёдрами, подтверждая его опасения: ему тоже хочется.       Блять, почему именно здесь? Неужели, они и правда уже так друг другу отстоебенили, что дома в общей кровати больше не вставляет?       Ли полощет рот, сплёвывает и выключает воду. Смеситель противно скрипит, тонкая струйка беззвучно стекает по керамике и журчит в сливном отверстии. Минхо шумно дышит — Хван накрывает чужой пах ладонью. Чувствует слегка пульсирующий член через грубую ткань джинсов. Массирует аккуратно, вслушивается в тихие глубокие выдохи. Размеренные.       Хёнджин прикусывает солёную кожу, оттягивает зубами. Отпускает лениво и лижет место укуса. Ли клонит голову на его плечо, доверительно подставляет шею под поцелуи. Его кожа нежная, светлая с голубоватыми венками — Хвану всегда хотелось его нарисовать, но в его никчёмной палитре не найдётся таких цветов, чтобы отобразить идеально-молочную бледность этой ямочки за ухом.       Ли потирается задницей о твердеющий член, заставляет забыть о том, что машина всё ещё на заправке. Они — всё ещё в стрёмном сортире. А кассирша всё ещё не вызвала полицаев и не взломала эту картонную дверь. Он так мелодично стонет, когда Хёнджин протискивает ладонь под пояс и оттягивает резинку трусов, чтобы накрыть горячий член.       У Минхо даже член идеальный. Не хуй, а произведение искусства. Хван жалеет, что проебал все занятия по скульптуре — он бы вылепил его из гипса и поставил на полку. Лучше в гостиной, чтобы даже мать, заезжавшая раз в месяц проведать, увидела.       Хёнджин сжимает крепче и ведёт от основания к головке. На сухую приятного мало, но он не осторожничает. Знает, что Ли тащится от грубости. От прямолинейности и несдержанных ласк, когда Хван себя не контролирует, готовый вгрызаться зубами в ключицы или плечи и сжимать ствол Минхо так, что перед глазами не звёзды — весь астрономический атлас расстилается.       Левая рука Хёнджина обводит массивные предплечья и спускается ниже, ладонь уверенно сжимается на подтянутой ягодице. Ли так забавно отклячивает задницу, что Хван не сдерживает подступивший смешок. Когда они успели поменяться ролями? Кажется, это он тоже проебал, как и незаконченную вышку, и последние пару лет жизни.       Минхо охотно подставляется, качает бёдрами, трётся. Толкается в любезно предоставленный для него кулак. Сипит неразборчивое что-то. Хёнджин вылизывает острую линию челюсти и пальцами ласкает между булок. Через джинсы не то. Хван и без слов понимает, но Минхо всё-таки выдыхает в его раскрытые губы тупое:       — Просто трахни меня, пожалуйста.       — Просто трахни меня. Что непонятного?       Глаза Ли блестели, словно огни рождественской ёлки — неестественно. В уголках собиралась влага, он чувствовал — противно щипало между ресницами и скребло в горле. От собственной никчёмности хотелось реветь белугой. Хёнджин смотрел с непониманием, изучал долго. Выдал безапелляционное:       — Хо, ты пьян. Иди проспись.       Он уже натянул штаны — какое нелепое завершение неслучившегося рождественского секса — и собирался выйти из гостиной. Развернулся даже, сделал небольшой шажок и замер; Ли вцепился в рукав домашнего свитера. Хёнджин всегда мёрз зимой.       Это был их второй декабрь.       — Прошу тебя, выеби меня. Мне это надо!       — Зачем?       Недоверчиво и немного сердито. Джинни… его Джинни обычно так забавно дёргал крыльями носа, когда злился. А злился он всегда, когда чего-то не понимал. Но Минхо не мог объяснить. Ни себе самому, ни тем более Хвану.       А Хван молчал и смотрел, как на ущербного. Ли так казалось, по крайней мере. Этот взгляд он распознать не мог никогда, слишком прямой и нечитаемый. Слишком отстранённый и совершенно чужой — уж лучше битая посуда и крики. Минхо вытер уголок глаза манжетой толстовки. Сглотнул и решился:       — Хочу знать, что ты чувствуешь, когда я в тебе.       Хёнджин хохотнул нервно, на грани истеричного, и болезненно сжал запястье. Минхо видел что-то совсем недоброе на дне чужого зрачка. Голос Хвана не дрогнул — он говорил тихо, но уверенно. На удивление, спокойно.       — Нелюбовь. Твою нелюбовь — вот, что я чувствую, когда ты во мне.       Хёнджин вышел, оставив его наедине с прожирающими внутрянку мыслями. Но позже ночью, в самый канун Рождества, в Сочельник, впервые трахал Минхо, вдавливая заплаканным лицом в подушку. Ли скулил не от боли — от облегчения: ему в первый раз за последние полтора года не было совестно перед самим собой.       Хвану никогда не нравилось трахать Ли. Ему и сейчас не нравится. Но он цепляет ногтями нежную кожу у тазобедренных, стягивая трусы. Разводит аккуратно ягодицы, оглаживает пальцами, мнёт, подбираясь ко входу. Минхо неуклюже хватается за керамику раковины в ожидании. Его голый член болтается между ног, оставленный без внимания, пока Хёнджин давит подушечками больших на кромку мышц.       Ли слишком тугой. Хван сплёвывает аккурат на промежность — Минхо ожидаемо вздрагивает. Вязкая слюна стекает к сжимающемуся колечку. Хёнджин ведёт пальцами, размазывая по кругу. Толкается кончиками указательного и среднего — Минхо шипит на выдохе. Ему каждый раз больно. Но он терпит. Всегда.       Для Ли это что-то вроде наказания за свою нелюбовь к Хвану. Хёнджин давно это понял, с того первого раза на Рождество.       Похуй.       Если Минхо хочет страдать, то у Хвана другие планы — он вводит пальцы чуть глубже и покрывает крохотными поцелуями поясницу, цепляет зубами за лопатки, носом отодвигая мешающуюся толстовку. Покусывает, пытается отвлечь от неприятных ощущений. Слизывает капельки пота, стекающие по позвоночнику. Ли податливо выгибается, словно кот. Хёнджина заводит эта кротость. Эти влажные стоны, когда он толкается на все три фаланги.       Минхо так чудесно звучит в его руках, так сладко, что Хвану хочется впитать эти звуки на подкорку. Он нежно массирует изнутри, давит, подгибая пальцы. Ли вскидывается и стонет уже в голос, не сдерживаясь. Хёнджин ласкает его слишком бережно, неторопливо, с любовью, как умеет только он — у Ли других и не было. Мажет губами по шее, вылизывает влажную от пота кожу. Левой выводит замысловатые узоры на животе, поднимаясь к груди. Цепляет затвердевшие соски.       И продолжает трахать его пальцами, наслаждаясь музыкальностью горячих всхлипов, когда он добавляет третий, растягивая Минхо под себя, подготавливая. Ли скребёт ногтями мокрую раковину, закусывает губу — Хван любуется им в отражении заляпанного зеркала. Даже так Минхо красивый, с алыми пятнами, разбросанными по шее и щекам, с трепещущими ресницами и обветренными губами.       Хёнджин придерживает его рукой поперёк груди, шершавыми подушечками играется с сосками под толстовкой — жаль этого в зеркале не видно. Лишь оголённый живот с идеальными кубиками пресса и покачивающийся из стороны в сторону истекающий смазкой член. При одном только виде у Хвана слюна выделяется так, будто перед ним не объезженный им же многократно член, а эскимо на палочке. Он не сглатывает — вынимает пальцы и плюёт себе на ладонь.       Минхо выдыхает и едва ли не валится всем корпусом на раковину, когда рука, крепко удерживающая его на весу, пропадает. Хёнджин ловко расстёгивает штаны левой, стягивает и размазывает слюну по стволу. Шепчет на ухо Потерпи и подставляет головку к растянутой дырочке. Ли смотрит на него через зеркало — глаза мутные, как дымкой подёрнутые. Но на лице его шальная улыбка от уха до уха. И Хван решает его добить:       — Я люблю тебя, Хо!       Хёнджин входит одним резким толчком почти полностью. Минхо вскрикивает и тут же закусывает костяшки. Зажмуривается и вжимает голову в плечи. Хван чувствует, как Ли сжимает его член, и сам едва ли не скулит от боли. Он впивается пальцами в бедренные косточки и притягивает Минхо к себе, проталкиваясь до основания. Прижимается к спине — одежда бесит.       Хочется кожей к коже. Хочется всего его чувствовать. Каждой своей клеточкой. Это так необходимо именно сейчас. Будто завтра никогда для них двоих не наступит. Ли улыбается ему через зеркало. Грустно. И тихонько одними губами произносит почти беззвучное Двигайся.       Хван сжимает талию ладонями и медленно двигается. Короткие поступательные, плавные, размеренные. Член едва скользит — слишком узко. Минхо не сводит глаз с его отражения, упираясь руками в раковину. Его взмокшая чёлка липнет ко лбу, а в глазах столько невысказанного. Хёнджину больно смотреть, но он не отводит взгляда. Продолжает раскачиваться, выходя с каждым движением чуть больше и погружаясь затем всё глубже и резче.       Ритм сбивается, Ли приоткрывает губы и рвано выдыхает через рот, облизывается, глядит с прищуром и благодарно. В его глазах бесконечная нежность — Хван не видел его таким прежде. За все два года ни разу. Хёнджину тяжело дышать. Нефтяные радужки мажут по отражению чужого лица, Минхо под эти эфемерные ласки подставляется, прикрывает веки и начинает подстраиваться, подаваться назад бёдрами. Насаживается сам и только имя его шепчет на выдохе. Ласково. Почти мурлычет.       Хван впивается пальцами где-то под рёбрами, желая врасти в Минхо намертво. До звона в ушах вколачивается в растраханную дырку. Остервенело, страждуще. Ли переходит на протяжный всхлип, извивается в его руках. Жаждет больше, глубже. Сильнее. Хёнджин перехватывает одной рукой поперёк талии, а второй сжимает его головку. И продолжает трахать так, что болты сантехники под ними натужно скрипят.       Он не останавливается, даже когда чувствует, как сжимается на его члене Ли. Как горячая сперма стекает по его пальцам. Ему хочется остаться в Минхо навсегда. Но Хёнджин замирает. Его мелко потряхивает, ноги становятся ватными, как после марафона. Он кончает с дурацким, никому из них ненужным Люблю на выдохе. И утыкается носом в капюшон толстовки.       От Минхо пахнет тоской.       Ли отстраняется и натягивает джинсы, не утруждая себя даже тем, чтобы сполоснуть испачканный живот. Наблюдает, как Хван чистой рукой заправляет майку в брюки, разглаживает сбившийся свитер и тянется к смесителю.       — Слушай, Хёндж…       Хван — не дурак. Он всё понимает, поэтому обрывает почти сразу же, не дожидаясь продолжения, будто наперёд зная, что ничего хорошего за этим Слушай не будет. Хёнджин просто смотрит на него через зеркало, смывая чужую сперму с рук и просит совершенно устало:       — Хо, пожалуйста, не начинай.       — Пожалуйста, не начинай!       Ли выпрямился, отставил промокшие кроссовки на обувную полочку, кинул ключи на тумбу. Только после этого посмотрел в чужие глаза. Красные склеры Хёнджина палили контору. Он снова плакал. Из-за него. Минхо раздражённо потёр виски.       — Я спрашиваю, где ты был, Минхо?       Тихо и совсем бесцветно резануло по саднящей щеке.       — Ты снова подрался?       — Всё в порядке.       Устало и на отъебись. Щека уже не болела — болело внутри. Не так, чтобы сложно было терпеть, не до рези. Тупо ныло и чесалось, как почти сошедшие с костяшек коросты недельной давности. Все ощущения притупились.       — Тебя не было дома два дня…       Ли прошёл на кухню, щёлкнул кнопкой чайника. Сел на своё привычное место — в угол между стеной и небольшим холодильником. Дождался пока Хван усядется напротив. Посмотрел внимательно — Хёнджин был спокойным. И это больше не удивляло. У них уже давно не случалось скандалов, всё само собой перешло в какое-то непонятное соседство. В безмолвные вечера у телека и редкие перепалки. Почти по-семейному.       — Мне лучше съехать.       — Бросаешь меня?       Где-то слева зашипел чайник. Автоматически клацнула кнопка. Так же на автомате Минхо ответил «Нет». И остался. Снова.       Дворники смахивают остатки влаги, скрипят по стеклу. Мимо проносятся фонари, жёлтые и совсем нерадостные. Старый пикап, припаркованный у обочины, перетягивает на себя внимание проржавевшей, некогда кирпично-красного цвета, бочиной.       Лана Дель Рей из его старого плейлиста в айподе, подключенном к магнитоле, поёт что-то про лето. Хёнджин не подпевает. Лето уже закончилось — новый залп дождя по лобовому взамен подтверждения. Резинки дворников с натугом елозят по заливаемому стеклу. Минхо молчит и всматривается в темноту трассы. Выдыхает совсем безжизненно:       — Завтра я съеду. Я так хочу.       Хван — хочет вздёрнуться на проводе для аукса.