В воскресенье у Эонов выходной

Когда обстановка на Пенаконии накалилась непозволительно, Воскресенье совершил ошибку. Глупую, но такую серьезную, что впору запереться в поместье и больше никогда оттуда не выходить. Он позволил рухнуть обману, что тянулся толстой винно-красной нитью через последние несколько лет, и узнал об этом слишком поздно. Воскресенье с детства привык вести себя отстраненно, не опускаясь до обычных человеческих чувств, поэтому первая встреча с Галлахером поразила его в самое сердце. Далеко не сразу он понял, что именно заставлял его чувствовать этот мужчина, однако осознание почему-то не испугало, наоборот, Воскресенье в тот самый миг ощутил, как все внутри сжалось от пряно-острого предвкушения. Впервые в жизни Воскресенье проиграл собственным сумбурным чувствам, едва окунулся в меморию и грезы, принимая чужой облик. От него настоящего в этом человеке не было ничего, и Воскресенье с колотящимся в груди сердцем направился туда, где должен был находиться Галлахер. Он и впрямь оказался в баре, сидел за стойкой и потягивал коктейль, щуря усталые глаза. Воскресенье не помнил многих деталей той их короткой встречи, зато в мельчайших подробностях помнил, чем все закончилось: стонущим на какой-то постели им с членом Галлахера в своей заднице. Одного раза должно было хватить, Воскресенье утолил голод, больше не было нужды приходить тайно ото всех на такие встречи, вот только долго он не продержался — сдался через две недели, вновь натянул чужую личину и снова пришел к Галлахеру, снова отдался ему со всей страстью, оставляя на широкой спине сочащиеся меморией царапины. И продолжил приходить раз за разом, когда не оставалось сил сопротивляться своим желаниям. Сначала это был один лишь секс без чего-либо еще, они даже парой слов едва перекидывались, но в какой-то момент — Воскресенье не знал, в какой именно, — все изменилось, добавились короткие разговоры после секса, когда он сам прижимался к чужому горячему телу, переводя дыхание. В такие моменты приходилось напрягать расплывшийся от полученного удовольствия в кашицу мозг и следить за тем, чтобы никак себя не выдать. Это было удивительно трудно, но Воскресенье не жаловался, скорее наслаждался всем этим, как наслаждался и жаркими поцелуями, воспламенявшими его кровь. Гораздо сложнее было держать себя в руках в те моменты, когда он встречался с Галлахером именно как глава клана Дубов. К счастью, таких моментов было совсем немного, но каждый из них заставлял нервничать и непроизвольно напрягаться больше обычного, из-за чего у Воскресенья потом голова болела от стресса. Удача пока была на его стороне, никто ничего не заподозрил, вот только вся эта состоявшая из хрупких стекляшек сказка рухнула в самый неподходящий миг, когда хаос на Пенаконии неотвратимо выходил из-под контроля. Воскресенье совершил непоправимую ошибку. Позволил себе расслабиться, когда нельзя, и сделал то, что делал лишь наедине с Галлахером под личиной. Потерял бдительность, на короткую секунду прислонился к нему и чуть было не положил голову ему на плечо. Волна панического ужаса тогда промчалась по всему его телу леденящим до костей холодом, Воскресенье выпрямился и притворился, что ничего такого не было. Даже Зарянка, находившаяся совсем рядом, этого жеста не заметила, и Воскресенье взмолился, чтобы и Галлахер не придал особого значения. Страх бился внутри пойманной птичкой, шептал, что надо остаться, однако Воскресенье понимал, что исчезновение его личины после этого маленького недоразумения точно покажется Галлахеру подозрительным, поэтому Воскресенье пришел к нему, утянул в горячий поцелуй и позволил взять себя на столе в небольшом кабинете. И все равно Воскресенье не мог успокоиться, потому и наблюдал за Галлахером осторожно. Тот вел себя так же, как и всегда, словно ничего не изменилось, все осталось по-прежнему, и только тогда Воскресенье выдохнул более свободно. Пусть мозг и продолжал крутить эти навязчивые мысли по кругу, он старался отвлекаться в такие моменты на что-то другое и пытался убедить самого себя в том, что все хорошо. Все в порядке. Он не узнал. Все его надежды рухнули в один яркий миг, озарив просторный зал для собраний вспыхнувшей зажигалкой. Воскресенье потряхивало от эмоций, все внутри кипело от злости и ярости, от бешенства, от желания отомстить за любимую сестру. Он и подумать не мог тогда, в самом начале, что именно Галлахер в итоге будет во всем виноват! Если бы знал, то ни за что не позволил бы себе проявить слабость и прийти к нему, хоть и в чужом обличье, не стал бы проявлять давно загнанные в темные уголки души чувства, не наслаждался бы их встречами, душившими его мнимой свободой ото всех оков. Воскресенье был так глуп, и лишь убедился в этом, едва тлеющая сигарета упала на пол и затухла под чужим ботинком. Галлахер встал с дивана и неторопливо направился к нему, изучая его внимательно своими оранжево-красными глазами. Атмосфера переменилась до неузнаваемости, воздух словно стал суше и горячее, Воскресенье вдохнул поглубже, пряча за спиной подрагивающие пальцы рук. Что-то было совсем не так — он ощущал это всем телом, всей душой, а потому незаметно пятился, пока не уперся бедрами в стол. Галлахер остановился прямо перед ним, растянул губы в кривой усмешке — и со сдавленным криком фиолетовый ворон Повелителя Грез раздавленной куклой упал с насеста. От звука, с которым его тушка ударилась о скользкий пол, Воскресенье крупно вздрогнул и бросил взгляд на птицу, заметил странную тень, отходящую от нее, и слабо дернулся в сторону, вот только Галлахер удержал его на месте, уперев руки в стол по бокам от бедер Воскресенья, подался ближе, обжигая жаром своего тела, и прошептал в волосы: — Вот ты и попался, птенчик. Не успел Воскресенье огрызнуться, как Галлахер оттащил его от стола к дивану, сел и посадил Воскресенье к себе на колени. В ту же секунду Воскресенье сжал пальцами его плечи и попытался встать, уйти подальше от этого человека, вот только ему не позволили, прижали крепче. Сердце забилось быстрее от очередного прилива злости, Воскресенье нахмурился и процедил: — Отпусти меня сейчас же, подлый пес. В ответ Галлахер только рассмеялся и провел ладонью по его щеке — Воскресенье отвернулся, уходя от этого прикосновения, и заерзал в попытке получить желанную свободу. Когда ничего не вышло, он выдохнул прерывисто, крылышки затрепетали, пальцы сжались в кулак — и Галлахер перехватил руку Воскресенья до того, как та впечаталась в его щеку. Его тлеющие искрами интереса глаза сверкнули пламенем. — Так хочешь сбежать? — Не желаю находиться с тобой в одном помещении! — зашипел на него Воскресенье и задергался в чужих руках. В этот самый миг он проклинал то, что был физически гораздо слабее Галлахера. То, что прежде лишь обостряло его желание, сейчас обернулось едва ли не трагедией. Как он вообще мог выбраться? В какой-то момент Воскресенью удалось освободить свои руки от крепкой хватки и вскочить на ноги, но он не сумел даже отойти — все тело внезапно парализовало каким-то глубинным страхом, руки в перчатках похолодели, и он застыл, не желая оборачиваться и в то же время прекрасно осознавая, что он там увидит. Галлахер, смотревший на него снизу вверх, цыкнул языком недовольно и откинулся на спинку дивана. Холодные как лед острые конечности с пугающими разрезами глаз высунулись из-за спины Воскресенья, своеобразно обнимая его, огромное тело подтолкнуло в спину обратно к Галлахеру на колени. Сдаваться так просто Воскресенье не собирался из принципа, пусть внутри все и стыло от страха, пусть пульс зашкаливал и отдавался четкими ударами где-то в висках, но и это чудовище отступать не намеревалось — в результате Воскресенье на Галлахера упал, и тот с любезной улыбкой усадил его нормально и вдруг убрал руки. Сразу же после этого конечности монстра подцепили предплечья Воскресенья, отвели их ему за спину и вжали в поясницу. Воскресенье практически буквально оказался между молотом и наковальней. Крепко стиснутые зубы заскрипели, он опустил взгляд на наблюдающего за ним Галлахера и спросил, не скрывая эмоций: — Что тебе еще от меня надо? Мало тебе было убить мою сестру, ты решил и меня прикончить? Долгие мгновения Галлахер его рассматривал, слабо усмехаясь своим мыслям, и Воскресенье не сдержался, мысленно вознес молитву Эону, пробуждая свой дар, и приказал, едва мир словно подернулся по краям желто-фиолетовыми разводами: — Отвечай сейчас же. Это Галлахеру не понравилось, он сощурился и выпрямился, подцепил подбородок Воскресенья пальцами, стиснул ими нижнюю челюсть, причиняя легкую боль, и выдохнул почти в губы: — Не наглей, птенчик. Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже давно лежал на полу у того самого стола с дырой в груди. У меня на тебя, — он хмыкнул, — другие планы. От этих слов, произнесенных с многозначительной интонацией хриплым низким голосом, Воскресенье бросило в дрожь. Сердце забилось в груди суматошнее, в горле пересохло — и никакого возбуждения, как бывало прежде, в этот раз не было. Воскресенью стало по-настоящему страшно. Нервная дрожь разошлась от грудной клетки по всему телу, пленила руки и ноги, рассудок ненадолго затуманился дымкой предательского страха, и Воскресенье укусил себя за язык до выступившей сладкой мемории. Резанувшая боль помогла более или менее прийти в себя, Воскресенье сглотнул и спросил: — Тогда чего ты хочешь? Галлахер вздохнул, отвел немного руку, выпуская его подбородок, огладил кончиками пальцев дрожащее крылышко, зарылся ими в мягких перышках. Не получалось прочитать по его лицу ничего, идеальная маска. О, как же Воскресенье заблуждался, когда считал раньше, что может понять, чего хотел этот мужчина. Больше всего на свете ему хотелось вырваться из хватки монстра за его спиной, вцепиться руками Галлахеру в шею и задушить его, боль и тоска по Зарянке смешались в душе в ранящий коктейль и теперь побуждали сделать именно это, однако проклятый страх за себя и свою жизнь не позволял даже дернуться лишний раз. В Мире Грез невозможно умереть. Но десятки жертв в себя так и не пришли. Но Зарянка так и не проснулась. Воскресенье хотел отомстить за нее, а для этого ему нужно было выйти из всей этой ситуации если не победителем, то хотя бы целым. — Ты так долго обманывал меня, птенчик, — проронил Галлахер почти задумчиво, — в самом деле считал, что я ничего не замечаю, ни о чем не догадываюсь. По-твоему, я совсем идиот? Или слепой? Мир до сих пор бликовал галлюциногенными фиолетовыми разводами на периферии, Воскресенье до сих пор ощущал давление от мема Смерти за спиной, но осознавал, что скорее к нему подастся, чем к Галлахеру. Прямо сейчас эти оранжево-красные глаза не отражали никаких эмоций, одну лишь глубокую пустоту, бескрайнюю темень. На самом их дне ослепительно вспыхнуло что-то в тот миг, когда Галлахер уставился на Воскресенье. Моментально распознав это, Воскресенье шарахнулся назад, прижимаясь спиной к жуткому телу мема, даже не поморщился от прошившего его мороза. — Нет, — выдавил он из себя. Галлахер улыбнулся опасно. — Да. — Я не хочу, — мотнул головой Воскресенье по-детски, чувствуя себя отвратительно беспомощным. — Захочешь, — Галлахер пожал плечами, — как хочешь всегда, когда приходишь ко мне. Голова Воскресенья опустела: все панически бегающие мысли вымел сильный ветер понимания истины этой фразы. Он… он знал. Сомневаться в этом не приходилось, хотелось бы, да невозможно было и дальше верить в это в такой ситуации. — Нет! — практически выкрикнул Воскресенье и, наплевав на все, задергался в крепкой хватке монстра, желая убежать как можно дальше. Острые конечности сжались сильнее, прорезая ткань пиджака и рубашки, вспарывая кожу до пролившейся мемории. Галлахер обхватил его руками за талию и прижал к себе, несмотря на рьяное сопротивление, прихватил зубами хрупкое крылышко, надавливая ими на косточку. Воскресенье замер, широко распахнутыми глазами глядя в стену. Он хотел сбежать, хотел убраться отсюда, хотел уничтожить Галлахера и забыть его как самый страшный сон. И он ничего не мог сделать. — Отмени уже эту дрянь, — велел ему Галлахер, намекая на активированную способность. Воскресенье желал послать его и оставить все так, но прекрасно понимал, что находился не в том положении, чтобы вот так сопротивляться. Пришлось стиснуть зубы до скрежета и развеять способность. Краски поблекли неохотно, возвращая миру привычные более спокойные цвета, и Галлахер выдохнул облегченно. — Так-то лучше. А теперь… Он посмотрел на Воскресенье с жадностью — и тот весь сжался, вновь дернулся в сторону. Нет-нет-нет-нет, он не хотел этого, не сейчас, не вот так и уж тем более не с этим человеком, не с этим убийцей, не… Галлахер провел языком широко по оголенной части его шеи и уху, задев несколько распушившихся перышек. Воскресенье затрясло: от отвращения к этому облизыванию и к самому себе, потому что его тело, хорошо знакомое со всем этим, отозвалось очень даже положительно. Оно знало, что его ждет исключительное удовольствие, оно привыкло к этому и сдавалось так откровенно, что Воскресенью хотелось плакать как маленькому ребенку от подобной несправедливости. Он задергал руками отчаянно, и мем за его спиной перехватил их конечностями по-другому, впечатывая в поясницу с такой силой, что Воскресенье непроизвольно выгнулся к Галлахеру, Смерть нависла над ним, глядя своими многочисленными глазами. Это было откровенно жутко, Воскресенье сглотнул вязкую слюну и съежился, как только мог в такой позе. — Знаешь, как я хотел взять тебя настоящего, птенчик? — задал вдруг вопрос Галлахер, покрывая его шею жалящими поцелуями. — Чтобы видеть твои золотые глазки, а не те темно-зеленые от личины, чтобы иметь возможность ласкать твои чувствительные крылышки. Жаль, что ты так и не набрался смелости для того, чтобы прийти ко мне таким. Воскресенье молчал, кусал нижнюю губу и проглатывал все рвущиеся наружу звуки. Он не хотел этого, нет, он хотел сбежать, забиться в безопасный уголок и, обняв колени руками, скрыться от всего мира, но вместо этого он вынужденно сидел на чужих коленях, терпел все эти прикосновения и не мог даже руками пошевелить. Галлахер втянул в рот мочку его уха вместе с сережкой, пососал и впился зубами, оставляя четкий след, и руками вдруг заскользил по животу Воскресенья, уверенно расстегивая пуговицы жилетки, а затем и рубашки, положил обжигающие ладони на вздрогнувший обнаженный живот, провел вверх, сбрасывая слои ткани с плеч к локтям, подушечками больших пальцев задел соски, обвел их нежно. От всего происходящего Воскресенье дрожал безостановочно: вся эта ласка шла вразрез с нескрываемым принуждением, тело поддавалось, но разум отказывался принимать все это как должное, как что-то привычное и нормальное. Он буквально разрывался между всем этим, и Галлахер, само собой, заметил, чуть отстранился и заставил взглянуть на себя. — И чего же ты боишься, птенчик? Мы же с тобой так хорошо проводили время вместе. Чем этот раз отличается от других? Тем, что ты уверен в смерти своей сестры от моей руки? Пташка, а не думал ли ты, что это не так? Воскресенье сощурил горящие глаза и выплюнул: — Какие могут быть сомнения, когда эта тварь стоит позади меня?! Галлахер промычал что-то, покачал головой и усмехнулся. — Ну, поговорим обо всем этом попозже. Он впутал свою руку в волосы Воскресенья, надавил ему на затылок, заставляя податься ближе, и накрыл его рот поцелуем. Едва чужой язык скользнул в его рот, как Воскресенье тут же вцепился в него зубами изо всех сил — и Галлахер отстранился резко. С уголков его губ к подбородку потекла густая сине-голубая мемория. В сверкающих глазах промелькнуло восхищение. — Ну надо же, а запал-то еще не исчез, — протянул он, сжимая пальцами подбородок Воскресенья, — это радует. Трахать равнодушную куклу никакого удовольствия не приносит, знаешь ли. Воскресенье не знал и знать не хотел, но очень бы хотел стать той самой равнодушной куклой. Быть может, это его спасет от грядущего? К сожалению, для Галлахера ход его мыслей тайной не остался, а потому он ухмыльнулся и, прихватив зубами правый сосок, свободной рукой накрыл его член, провел ладонью по нему прямо поверх одежды. От этого Воскресенье непроизвольно зашипел, его бедра подались навстречу этому движению, и он проклял их мысленно за такое предательство. — Даже не пытайся изобразить из себя бревно, птенчик, — прошептал Галлахер, — я-то знаю, какой страстной пташкой ты можешь быть, с каким желанием ты можешь насаживаться на мой член, с какой охотой ты мне можешь подчиняться. Даже не вздумай притворяться. Послушный чужой воле монстр за спиной Воскресенья зашевелился, еще одна его конечность острым концом провела прямо по шву пиджака и брюк Воскресенья — и разрезанная ткань расползлась в стороны. Нижнее белье и рубашку с жилеткой постигла та же участь, так что совсем скоро Воскресенье оказался практически обнаженным. Холод, исходящий от мема, стал ощутимее, из-за этого горячие прикосновения Галлахера едва не превратились в желанные. — Вот так гораздо лучше, — произнес Галлахер и обхватил ладонью член Воскресенья. Эта часть тела его тоже предала, поэтому и член был возбужденным, хоть полную твердость еще и не обрел, и головка его совсем слабо поблескивала от естественной смазки. Телу было приятно, вот только сам Воскресенье внутренне содрогался от омерзения. Это неправильно, этого не должно быть, он не хотел этого, нет, не так, не… Влажный язык провел по перьям крыла, зубы мягко надавили почти на основание, и Воскресенье, не контролирующий себя в это мгновение, откинул голову назад с глубоким стоном. Чужая рука на его члене замерла на несколько секунд, а после возобновила мягкие поглаживания, Галлахер вдохнул поглубже воздух и повторил все это. Острое наслаждение растеклось по телу Воскресенья, прогоняя холодную дрожь страха, он впился зубами в нижнюю губу, не желая потакать всему этому, однако Галлахер в очередной раз обласкал основание крылышка, а пальцы его руки, лежащей на члене Воскресенья, обвели чувствительную головку. Другую руку Галлахер завел Воскресенью за спину, сжал ягодицу и оттянул немного в сторону, и Воскресенье дрогнул, едва капающая с его израненных рук мемория потекла прямо между ягодиц. Нетрудно догадаться, для чего все это было затеяно, и Галлахер поспешил подтвердить чужие догадки, скользнув пальцами прямо к анусу. Он собрал подушечками вязкую меморию, растер ее по пальцам и ввел в Воскресенье один. Это было приятно, Галлахер действовал осторожно, бережно даже, скользил внутри все еще одним пальцем, поглаживая время от времени простату; во всем этом было слишком много нежности — Галлахер явно делал все возможное для того, чтобы Воскресенью было комфортно. И его телу все происходящее правда нравилось, оно подавалось навстречу, с головки полностью возбудившегося члена капала на штаны Галлахера смазка, в ногах сил не осталось совершенно, и Воскресенье был вынужден прислониться к Галлахеру, спрятать лицо у него на плече. Лишь бы не видеть этого лица с довольным выражением и искрящихся огоньками красных глаз. Мем Смерти все еще сжимал своими острыми конечностями руки Воскресенья, но хотя бы больше не ранил, впрочем, это было исключительно заслугой самого Воскресенья, который принял тот факт, что не сможет никак выбраться, а потому и сдался. Галлахер это оценил, хмыкнул одобрительно и добавил второй палец, поцеловал в шею прямо под основание крылышка. Кажется, Воскресенье снова застонал негромко, склоняя голову к другому плечу и давая тем самым больше возможностей. — Хороший птенчик, — похвалил хрипло Галлахер, двигая внутри него двумя пальцами быстро. Благодаря мемории они скользили довольно легко, подушечки постоянно касались простаты, но совсем неуловимо, и этого было так много и мало одновременно, что все внутри Воскресенья скручивалось от удовольствия и острой потребности получить больше стимуляции. У него жгло глаза от подступивших слез, которые он удерживал из последних сил. Его бесила слабость собственного тела, его податливость, его продажность, он хотел испытывать только отвращение и дискомфорт, однако получал чистейшее наслаждение. Потерявшись в своих мыслях, он не заметил, когда пальцев стало больше, упустил и тот момент, когда они исчезли, зато ярко ощутил, как головка чужого члена коснулась его растянутого ануса и проникла внутрь невозможно медленно. Воскресенье напрягся, стиснул пальцы в кулаки и закусил нижнюю губу, жмурясь и остро чувствуя, как входил в него член, растягивая нежные стенки. Сильная ладонь легла ему на поясницу прямо под скрещенными и прижатыми к спине запястьями Воскресенья, погладила теплую кожу, испачканную в текущей до сих пор мемории, и надавила, прижимая его к Галлахеру ближе. Мем издал странный клекот, его конечности коснулись плеч Воскресенья и нажали, опуская его ниже до тех пор, пока он полностью не принял в себя член. Головка внутри проскользнула прямо по простате, и Воскресенье слабо застонал, не сумев сдержать этот звук. Несколько слез скатилось по щекам, но хотя бы это осталось тайной для Галлахера, который издал тихий низкий стон прямо Воскресенью в ухо, положил ладони ему на бедра и приподнял его, чтобы затем опустить резко до оглушительного шлепка и хлюпа мемории. И повторить так несколько раз. Больше всего возненавидел самого себя Воскресенье именно в этот момент, когда его тело послушно принимало в себя член Галлахера, растягивалось под него так просто, будто всегда это делало, когда возбуждение все явственнее туманило рассудок, заставляло поддаться ласковым поглаживаниям и сдаться на милость победителя, когда сердце колотилось в груди, разгоняя по телу невыносимое желание, когда от удовольствия с губ без конца срывались постанывания, подавить которые он оказался не в силах. Воскресенье ничего не хотел из всего этого, вот только Галлахер продолжал с завидной настойчивостью дарить ему наслаждение — он даже двигался внутри так, как любил Воскресенье. — Слишком много думать вредно, птенчик, ты разве не знал? — выдохнул Галлахер, бережно обхватил ладонями его крылышки и оттянул за них голову Воскресенья от своего плеча. Стоило горящим оранжево-красным глазам встретиться с заплаканными золотыми, как Галлахер втянул воздух носом и утянул Воскресенье в опьяняющий поцелуй. Пальцы сильнее сжались на хрупких крылышках, предупреждая, и Воскресенье с всхлипом открыл рот пошире, позволяя поцелуй углубить и не решаясь вцепиться зубами в чужой язык, как в прошлый раз. Со звонким клекотом мем выпустил руки Воскресенья из цепкой хватки и теми же конечностями осторожно схватил его за бедра, помогая подняться и опуститься. От мгновенного осознания, что эта тварь, приложившая свои непонятные подобия рук к смерти его сестры, помогала Галлахеру его трахать, Воскресенье затрясся, не желая принимать это как должное. Разорвав поцелуй, и просипел: — Убери от меня эту тварь. — Соня здорово все упрощает, — усмехнулся Галлахер, — так с чего бы отказываться от его любезной помощи? Соня? Воскресенье недоуменно моргнул и открыл рот, чтобы задать вопрос, но Галлахер воспользовался этим по-своему и вновь накрыл его губы голодным поцелуем, пальцами в то же время массируя шею в том самом месте, откуда росли крылышки. Это послало приятную дрожь вдоль позвоночника, и остатки мыслей в голове Воскресенья окончательно спутались. С невнятным стоном, потерявшимся в соединении их губ, он капитулировал, смирился со всем происходящим, ослабшими руками ухватился за Галлахера и сморгнул новые слезинки. Пусть он принял тот факт, что никак не мог повлиять на все это, но это не значило, что он внезапно захотел принять участие. Ни за что. К сожалению, Галлахера это не волновало абсолютно — он просто продолжал размеренно трахать Воскресенье, покрывать его шею колкими поцелуями, царапая нежную кожу отросшей щетиной, пальцами перебирать перья крылышек, пока мем Смерти управлял движениями Воскресенья. От ощущения ледяных острых конечностей с огромными глазами на своем теле Воскресенье немного подташнивало, противный ком мешался в горле, однако отстраниться он не мог. От ощущения горячих сухих губ, помечавших его как собственность Галлахера, Воскресенье дышал все чаще, моргал быстро-быстро, глядя в потолок зала собраний, и давился льющимися стонами. — Ну же, птенчик, ты прекрасно поешь, я хочу послушать, — пробормотал ему в крыло Галлахер и подул на нежный пух. Мем поднял Воскресенье за бедра выше, чем прежде, из-за чего член из него выскользнул, после же надавил тупой стороной конечностей, заставляя опуститься обратно, одним махом принимая в себя член до самого основания. От резкости этого движения Воскресенье вскрикнул охрипшим голосом и сжался — Галлахер коротко промычал и вонзил зубы в его шею прямо под основанием крылышка. Вскрик превратился в полноценный крик, глаза у Воскресенья закатились, а его самого мелко затрясло в чужих руках. — Уже лучше, — с трудом расслышал он сквозь плотную дымку острого удовольствия. Когда она рассеялась наконец, он осознал себя послушно двигающимся на члене Галлахера с помощью острых лап мема, пока сам Галлахер одной рукой обнимал его за талию, а второй массировал шею. Он заметил, когда Воскресенье более-менее пришел в себя, и растянул губы в улыбке, обнажая зубы, подался ближе, чтобы сказать прямо в губы: — Давно хотел услышать, как поешь ты настоящий. Мем увеличил скорость движений Воскресенья, и каждое столкновение его ягодиц с бедрами Галлахера сопровождалось громкими шлепками и влажным хлюпаньем мемории, которая лишь недавно перестала сочиться из полученных от хватки мема ран. В разгоряченном воздухе витали их смешавшиеся запахи: дождевая свежесть тесно переплелась с терпкостью табака и специй — это кружило голову слишком знакомым сочетанием, Воскресенье, сам того не осознавая, вдыхал аромат жадно ртом и сжимал Галлахера внутри лишь сильнее на каждом проникновении. — Нравится? — спросил вдруг Галлахер. — Мне повторить? Воскресенье зажмурился, не желая ни отвечать на этот вопрос, ни видеть чужое лицо. Тогда Галлахер фыркнул и кончиком языка обвел оставшийся след от его зубов на тонкой шее, вырывая из горла Воскресенья сдавленный звук. Это было по-настоящему невыносимо — от каждого толчка внутри и от каждой стимуляции чувствительных оснований его крылышек он балансировал на грани осознанности, все стремительнее приближаясь к давно изученной пропасти. — Молчание — знак согласия, знаешь ли, — хохотнул Галлахер и отстранился: — кыш. Мем моментально исчез, растворился то ли в воздухе, то ли еще где, Воскресенье не видел, но из-за этого он, только-только приподнявшийся с его помощью, рухнул на Галлахера обратно, член раздвинул стенки, головка при проникновении надавила на простату — и Воскресенье не сдержал нового стона, прогибаясь в спине. Галлахер подхватил его под ягодицы, поднялся с дивана и опустил Воскресенье прямо на пол. Гладкая поверхность обожгла голую спину холодом, разорванная мемом одежда упала на пол кусками мятой ткани, а Галлахер навис над распластавшимся Воскресеньем, приподнял его бедра, раздвинув ноги, проехался членом между ягодиц, подцепил влажной от смазки и мемории головкой край растянутого ануса и втолкнул член внутрь. Воскресенье вдохнул судорожно, зашарил руками по полу в поисках чего-то, за что можно было бы уцепиться, но Галлахер перехватил его руки за пострадавшие запястья, подтянул их к лицу и, высунув язык, под взглядом Воскресенья облизал неглубокие раны. Легкая боль защекотала нервы, Воскресенье провел языком по пересохшим губам и попытался вырвать свои руки из чужой хватки, только Галлахер сверкнул на него глазами и повторил все это с другой рукой, пока на бледной коже не осталось и капли от сине-голубой вязкой жидкости, заменявшей в Мире Грез кровь. Закончив с этим, он обхватил пальцами хрупкие запястья и прижал их к полу рядом с головой Воскресенья, задвигал бедрами так, как всегда нравилось ему: размашисто и с небольшой оттяжкой. Воскресенье закусил нижнюю губу, заметался взглядом — в прежней позе он мог хотя бы смотреть в потолок или в стену, однако прямо сейчас все перекрывал своим мощным телом Галлахер. Это раздражало, Воскресенье не хотел видеть его, не хотел наблюдать за тем, как напрягались его мышцы на каждом движении. Вот только разве был у него выбор? Словно подтверждая это, Галлахер наклонился, прижимая бедра к ягодицам Воскресенья, погружая член в его тело максимально глубоко, ткнулся носом в горячую шею, втянул кожу в рот, оставляя темный след, проложил дорожку невесомых поцелуев к основанию крылышка и впился зубами в кожу прямо под мягким пушком. Выгнуло Воскресенье в спине с хрустом, из горла вырвался стон протяжный и чересчур громкий, мышцы в ногах задрожали от напряжения, низ живота свело приятной судорогой в преддверии оргазма. Галлахер расслабил челюсти, зализал красный след от укуса и вонзил зубы чуть ниже, покачивая бедрами как-то слишком плавно. Головка члена задевала простату, но этого все равно не хватало — Воскресенье опустил ресницы, скрывая влажный блеск в глазах от подступивших слез. Он был против всего этого, но в итоге лежал и желал наконец кончить, чтобы эта пытка удовольствием прекратилась. Слезы все равно пролились по вискам, исчезли в растрепанных волосах, зато Галлахер задвигал бедрами ритмичнее, пока поцелуями, перемежавшимися с легкими покусываниями, перемещался от одного крылышка к другому. От того, что его губы были на беззащитном горле, Воскресенье прикусил язык, непроизвольно ожидая подвоха в виде вонзающихся в его открытую шею клыков, однако все обошлось, и зубы прихватили кожу под основанием другого крыла. Место там было особенно чувствительным, и Воскресенье от каждой ласки бросало в мелкую дрожь. Удовольствие плескалось в его теле как вино в переполненном бокале, но пролиться никак не желало — и это причиняло дискомфорт. Внезапно Галлахер передвинул его руки за голову, перехватил оба запястья одной своей ладонью, а второй нежно обхватил оставленное без внимания крылышко, погладил подушечками пальцев серые перышки и пощекотал за ухом. Словно натянутая струна наконец лопнула — Воскресенье с беззвучным стоном напрягся и выгнулся слабо, изливаясь себе на живот. Галлахер сразу же отстранился, уперся руками в пол, выпрямил их и, глядя безотрывно на потерявшегося в наслаждении Воскресенье, задвигался в нем быстрее, подталкивая самого себя к оргазму. Воскресенье, лишь частично осознающий реальность, ярко прочувствовал чужой оргазм, выдохнул прерывисто, едва Галлахер кончил в него, и закрыл глаза. Где-то на периферии сознания носились тучками тревожно-панические мысли, но они никак не могли пробиться сквозь плотный барьер удовольствия. Галлахер затащил бедра Воскресенья на свои колени, склонился над ним, отводя с лица влажные от пота прядки волос, провел большим пальцем по опухшим от постоянных укусов губам. — Увидимся на той стороне, птенчик. Надеюсь, ты мне еще споешь своим сладким голоском.