Ах, как мы любим тьму

Пол был ужасно холоден. За несколько дней нахождения в темнице он успел изучить его до мелочей, до каждой трещинки, неровно стоящего камушка, ржавчинки на железной трубе в пределах своего уголка. В моменты скуки он прислушивался к стукам капель об железный лист, шагам в коридоре, к разговорам, но ничего не видел, ощущая себя в этой кромешной темноте почти слепым. Единственным источником света был фонарь надзирателя, который иногда спускался к ним, временами был не один, кого-то забирали, уводили на вынесение приговора, волю; уволакивали трупы, но он сам не знал ни одного из этих людей. Просто слушал их шуршание одежды, лязг цепей, крики, плач, шёпот и думал, как, наверно, хорошо ему жилось на свободе. Сначала он ещё пытался ходить, нащупать отверстие в кандалах для ключа и сделать нечто похожее, потом думал, что сможет вырвать цепи из стены, которая уже начала обваливаться. Возможно, раньше здесь держали кого-то посильнее и поагрессивнее его. Смирившись с неудачей побега, он был вынужден напрягать зрение, у него даже получалось видеть смутные очертания, но ощущения кожей пальцев давали ему куда более, нежели глаза, что быстро уставали и сами закрывались, наливаясь свинцом. Он не знал, сколько прошло времени с его заключения. Из-за собачьего холода все раны, не важно, полученные им ещё на свободе или уже здесь, затягивались очень долго, кровоточили, если он случайно их расцарапывал, мешали нормально двигаться, неприятно саднили почти по всему телу и окончательно приковали к полу. Обычно, оставаясь совершенно одни, люди начинали слишком много времени проводить лицом к лицу с своими мыслями, страхами, переживаниями, многие кричали по ночам, читали вслух молитвы, сходили с ума и молили выпустить их, но у него в голове словно была опорожненная бочка. Он мог просто спать, думать о вкусной еде, о мягкой подушке, ибо от сна в таких, конечно, комфортных условиях, шея начинала болеть. Невольно сравнив себя с тем, что чувствовали другие, он окрестил себя человеком мелочным. К нему никто не приходил, не обращался, не пытался даже узнать, кто он и как давно тут сидит, хотя среди некоторых заключённых в конце коридора это было чем-то обязательным, они звали друг друга по имени, что-то рассказывали, один даже на ходу сочинил стих, который очень многим пришёлся по вкусу. Но через два часа поэта увели на казнь. Жаль. С каждым днём он обращал всё больше внимания на надзирателей, отсчитывал их шаги до камер, спешность, лёгкость, походку, нахождение здесь тяготило всё больше, кандалы казались всё тяжелее и давили на кисти непомерным грузом, натирая запястья, ему не нравилось проводить неизвестно сколько времени во сне, пытаться определить время суток по тому, кто с кем разговаривает – когда бы он ни проснулся, отовсюду были слышны негромкие беседы, если на них раньше не прикрикнул надзиратель. Иногда он от таких возгласов и просыпался. Вернувшись в реальность, он обыкновенно сидел с закрытыми глазами, будто ещё надеясь поспать, шевелил руками, словно слепо веря, что не почувствует холодное железо, слабо потягивался, когда спина затекала совсем, но встать более не пытался. Наскучило. Он не сразу понял, что пришли за ним. Слишком поздно начал отсчитывать шаги, проснувшись, когда кто-то из конвойных задел чью-то цепь с громким лязганьем, и перевёл пустой взгляд перед собой, туда, где находилась вечно протекающая труба. Шаг, два, три.. Пятнадцать, нет, не ко мне моя дальше. Закрыл глаза снова, готовясь слушать, что скажет заключённый, но дверь вдруг отворилась слишком близко, его силой подняли над полом, тряхнули, чуть ли не плюясь в лицо от злорадства, говоря что-то о казни, а потом повели за собой так быстро, что он еле успевал переставлять ноги и пару раз даже споткнулся. Оказалось, на улице был день. Свет казался слишком ярким, он жмурился и хмурился, пытаясь привыкнуть к этому, глядел на прохожих вокруг него, слышал оскорбления в свой адрес, кто-то даже пытался в него кидать первыми попавшимися под руку вещами, не важно, будь то камень или яблоко. Дети тыкали в него пальцем, смотря снизу вверх с таким высокомерием, будто заключённый был лишь грязью у их ног. Какое лицемерие.. Обыкновенно думал он и скалился, так что наглая ребятня в страхе убегала от него жаловаться взрослым, что какой-то злой дядя угрожал им и пытался побить. Забавно. На площади было слишком непривычно людно. Он привык, что в камере один, он одновременно со всеми в тюрьме, но и никто не докопается до него, потому что попросту не знает; здесь же, казалось, собралось полгорода. Поднимаясь по лестнице на эшафот, он смотрел вниз, на людей, словно пытался выискать кого-то, пока его ведут, замечал в чужих глазах печаль, слезы, ненависть, страх, осуждение, злорадство; одним хотелось плюнуть в лицо, другим – закрыть ладонями глаза, чтобы они не видели его вовсе. Из банальной жалости. Народ кричал, бранился, говорил о том, что ему нужно дать более строгое наказание, чтоб помучился за свои деяния; взывал к тем, кто стоял на эшафоте, бросался в него чем попало, что-то даже прилетало аккурат в него, чаще в и без этого саднящие руки и плечи, ноги, которые с каждым шагом подгибались всё больше. Кажется, перед заключением ему всё же что-то сломали. Он упорно молчал, шёл спокойно, ничем не выдавая ни боли, ни гнева, ни панической радости, чем ближе он подходил к верёвке, тем сильнее дрожали его уголки губ в попытке улыбнуться и рассмеяться им всем в лицо. Верёвка была испачкана в чём-то, не то в ржавчине, не то в ещё какой грязи, немного неприятн иной раз касалась кожи, пока он стоял на эшафоте на закрытом люке, прекрасно зная, что случится, как только зачитают его приговор. – Николай Васильевич Гоголь-Яновский обвиняется в терроре, попытке покушения на государя, убийстве 39 человек седьмого апреля в здании Монетного двора на Северной улице, дома 13, в подрыве склада с порохом, ограблении господина Шемяхина, организации революционного настроения и вооружённого митинга на бульваре Краснова девятого апреля и написании статей с призывом встать против власти от разных дат. Приговор: смертная казнь через повешенье. Стоящий неподалёку мужчина говорил необычно бесстрастно и неспешно, словно сам имел честь первый раз видеть вообще лист или пытался донести суть до очень глупых людей. Палач по левое плечо от него во время всей речи стоял возле деревянной ручки, наверняка думая, что очень печально, раз ему не разрешили замахнуться топором на этого громкого человека с дурной славой. Заключенный стоял неподвижно, наблюдая, как с каждым новым словом меняются лица пришедших, мёртвая тишина охватила их, как зараза, передающаяся через касание; люди глазели на него, как на привидение, хмурились, готовились бросать в него новые оскорбления и камни, но даже когда речь кончилась, у них не нашлось сил вымолвить и слова, поднять руку хотя бы на дюйм под холодным, кристально спокойным взглядом осуждённого. Он поднял глаза наверх дабы взглянуть на государя, что смотрел на него сверху вниз, но вдруг земля ушла из-под ног, горло пережало так резко и сильно, что, кажется, верёвка сломала ему позвонки, воздух стал стремительно кончаться, перед глазами поплыло так сильно, что он не успел даже понять, в какой момент гул толпы сменился абсолютной тишиной, когда кандалы стали такими невесомыми, что он перестал их чувствовать, но шею больно раздирало, он пытался оттянуть верёвку, царапался об неё пальцами, пачкаясь в крови, вытягивал голову, хотел подтянуться на руках, но хлыст больно обжёг кисти рук, вызывая почти вой вперемешку с сдавленными хрипами. Он почти захлебывался в собственной слюне, пытался сглотнуть и кашлял, сильнее затягивая на себе веревку и пытаясь высвободиться снова, пока кровоточащие пальцы не ослабли настолько, что не могли сжать веревку хоть немного, пока тёмная пелена не закрыла ему глаза, погружая в знакомую пустоту, пока давящая и колющая боль вдруг не исчезла. Народ потешался над ним недолго, у всех были свои дела, изредка приходили на него посмотреть, бросить что-нибудь, караул вечером зажёг фонари и ушёл, оставив его одного висеть здесь под звёздами в гордом одиночестве, уже ни о чем не заботясь. Утром никто из них не узнает, куда вдруг исчез повешенный. Лишь одна женщина будет уверять всех, что видела, как заключенный сам выбрался из петли и сбежал, пока её не сочтут сумасшедшей.