Win your heart

После того, как Акааши проработал продавцом-кассиром в «7-Eleven» целых два месяца, он полагал, что уже ничего на свете не боится. Ну кроме, может, грубых орфографических ошибок, которые частенько допускает Коноха в их переписке. Но, как его и предупреждала бабушка, студенчество — время новых открытий. И новых граней старых фобий. Акааши наивно верил, что после ежедневного взаимодействия на кассе с алкашами и бабушками, у которых не действовали бонусные карты, его уже не испугать толпой людей. Однако вот он здесь, сидит на презентации направлений студенческих активов, прямо посреди сборища своих сверстников, и ему неожиданно дурно. Акааши и прежде не был образцом коммуникабельности. Последний раз, когда он предпринимал жалкую попытку подружиться с кем-то первым, был, пожалуй, лет пятнадцать назад. Тогда он подсел к незнакомым мальчишкам в детском саду, но они сразу дали новенькому понять, что играть с ним не хотят. Ещё и чуть не поколотили. С тех пор инициативы в знакомствах Акааши не проявлял. Он может быть свободным в общении с близкими — как правило, теми, кто сам к нему однажды примагнитился, по типу того же Конохи, — а вот в компании чужих людей испытывает максимальный дискомфорт. Дело в ощущении, что он всегда находится на другой ступени. Не выше, не ниже, просто принадлежит к иной прослойке общества, нежели его подавляющее большинство. Это не делает Акааши особенным. Это делает его первокурсником с социофобными наклонностями, которому, тем не менее, нравится журналистика. То самое дело, где ключевым аспектом является именно коммуникация. Вся жизнь Акааши — торжество иронии кого-то свыше. — Боги, мне срочно нужно записаться на волейбол, — задушенно бормочет его соседка, не отрывая зачарованного взгляда от сцены. Именно там по очереди выступают представители разных активных групп. Сейчас как раз завершают свою презентацию ребята из спортивного клуба: под светодиодным экраном, на котором гоняют слайд-шоу из снимков с проводившихся в прошлом году матчей, топчется куча студентов в разных формах. Но Акааши знает — взгляды всех в зале (и его, как ни странно, тоже) прикованы к троице волейболистов. — Ты ведь понимаешь, что тебя не возьмут в мужскую команду? — говорит ещё одна соседка Акааши, и это скорее безжалостная констатация факта, нежели любезное напоминание. — Знаю! — жалобно тянет первая. — Кошмар. Ты только посмотри на них. Таких парней необходимо запретить на законодательном уровне. Стоит признать, она, хоть и безбожно драматизирует, права. Троица парней из волейбольной сборной кажется, как минимум, весьма впечатляющей (в особенности на фоне затесавшихся среди крепких спортсменов шахматистов, ошибочно кажущихся неимоверно щуплыми — но это, разумеется, относительно). Самым внушительным можно назвать капитана, убийственно серьезного и похожего на каменное изваяние, хотя стоящие по бокам от него экспонаты в искусстве покерфейса тоже явно не профаны. Невольно думается, что они должны бы принять чуть более жизнерадостный вид, пропагандируя спорт, движение, здоровье и прочее-прочее. Тем не менее, большинство присутствующих в зале первокурсников, по типу девушки, возле которой посчастливилось сесть Акааши, не имеют ничего против откровенно скучающих (парень с челкой-шторкой, помаши рукой) и раздражённых лиц (привет тому молодому человеку с кудрявой копной на голове). Акааши при виде них не проникается тягой к фангерлингу, и всё же что-то в груди подозрительно сжимается. Уважение. Может, зависть. Червячок, имя которому тоска? Акааши играл в волейбол всю старшую школу, он был связующим основного состава и вице-капитаном на третьем — выпускном — году. Акааши скучает по тренировкам, по гладкому, тёплому от перебрасываний мячу в своих ладонях, по непривычному для него азарту и редкому единению с окружающими его людьми. И всё же его любовь к волейболу недостаточно сильна, чтобы заставлять его продолжать заниматься всем этим даже по окончании школы. Он не волейбольный террорист. Ему нечего делать в одной команде с такими людьми, как эти трое на сцене. Как, пожалуй, абсолютно все собравшиеся на этой сцене. Но он всё равно слушает и зачем-то запоминает дату отбора в команду. После спортсменов выступают со своими презентациями ребята из кучи творческих направлений, затем — научное сообщество, после которого очередь, наконец, подходит к информотделу. Ради которого Акааши сюда пришёл и потратил уже почти час своего времени. — Все, кто заскучал после научников, встрепенитесь! — звонкий девичий голос раздаётся раньше, чем его обладательница появляется на сцене. Невысокого роста, в броском оранжевом топе, с широкой улыбкой — она сразу привлекает всеобщее внимание. — Меня зовут Танака Саэко, я гордо ношу звание руководителя главного информационного сообщества нашего универа, и моя задача на сегодня — убедить вас в том, что вы должны стать частью именно нашей команды! С первых рядов раздаются нарочито громкие аплодисменты в сопровождении выкриков в духе «Саэко-семпай, ты лучшая!», «Наша мама!» и «За студию и двор!». Акааши подозревает, что это другие ребята с информа. Это заставляет его прикрыть глаза и, зажав пальцами переносицу, мученически вздохнуть. Кажется, ему предстоит работать в балагане. Если возьмут, конечно.              — Что такое Ай-Студио? — между тем вещает со сцены Танака-семпай. — Это наше крутейшее медиа-комьюнити, где мы пишем о студенчестве для студентов. Мы освещаем все… Она не открывает для Акааши Америку — примерно то же самое прописано в аккаунтах студии в соцсетях, которые он прошерстил, едва успев поступить. Акааши всё устраивает. Он изначально хотел попробовать себя в этом деле. Несмотря на любовь к спокойствию и отсутствию рисков, Акааши на протяжении всей своей жизни умудрялся попадать в шумные коллективы, громкие истории, любую активную, суматошную деятельность. И, несмотря на стресс, подспудно получал от этого удовольствие. После опыта со школьной газетой (он даже дошел до должности главного редактора), желание работать в медиа-сфере захватило его довольно прочно. Поэтому, несмотря на то, что поступать Акааши решил на филолога, дополнительном занятием для себя он выбрал журналистику. — Жду вас на отборе восьмого сентября в четыре часа! Не утра, конечно же, даже не вздумайте искать меня в это время — я буду сладенько спать, — смеется Танака-семпай, заканчивая свое выступление. — Информацию по поводу места проведения отбора ищите в наших соцсетях ближе к дате! Пока-пока! Поднимаясь со своего места вместе с остальными первокурсниками по окончании презентации, Акааши сталкивается со смутным предчувствием, но что именно оно ему предвещает — так и не понимает.

***

Отбор он проходит подозрительно просто и быстро. Подается он сразу на два направления, текстовое и подкастерское. На второе — из чистого любопытства, да и тестовое задание кажется ему предельно легким. Зато с текстовым, которое подразумевает совместную работу новичков и семпаев, у него не ладится: старшие обещают помочь с проектом, но сами же про него забывают. В итоге, в студию Акааши принимают именно как подкастера, но он упрямо просачивается в ряды текстовиков, потому что в гробу видал эти упражнения для дикции. — Ну что, котята, — громогласно объявляет парень с черными волосами, виртуозно уложенными в прическу, кажется, отчаянно сопротивляющуюся земной гравитации, — ответственно обсудим план работы или устроим приветственную вечеринку и просто погужбаним? Акааши неловко садится на единственное свободное место за столиком, между, как раз, этим заводилой и красивой девушкой в очках. Это первое собрание текстового отдела, и в силу немаленького состава провести его решили в кафе, где пришлось соединить аж три стола вместе. Они только пришли, но Акааши уже хочется уйти, и он удерживает себя на месте напоминанием о том, что он сам на это всё подписался. — Всё лето гужбанили, уймись, гуляка, — со смехом говорит парень, сидящий на другом конце длинного импровизированного стола; Акааши с интересом всматривается в его веселое лицо, обрамленное пепельными волосами. — Цыц, Суга, не выставляй меня в плохом свете перед первашами. — Да ты и сам с этим отлично справляешься, — беззлобно подтрунивает Суга, пожимая плечами. Все наконец усаживаются. Акааши подмечает, как новички бросают друг на друга робкие взгляды, а через пару стульев от него покатываются со смеха трое старшекурсников. Парень с неукротимой шевелюрой привстает на своем месте и, широко улыбаясь, явно не собирается дать атмосфере загустеть и стать смущающей. — Итак, думаю, мне стоит представиться (а ну помолчи, Суга, я знаю, что ты меня знаешь!), — он отмахивается от чужих смешков и, напустив на себя серьезный вид, прочищает горло. — Я Куроо Тецуро, но можете звать меня просто «невероятный Куроо-сан». Как вы уже, должно быть, поняли, у каждого отдела Ай-Студио есть свой руководитель, и да, всем вам повезло оказаться под чутким начальством славного меня. Старики, даже не начинайте сыпать приколами, рано еще. — Но Куроо, я уже подготовил шутку! — Давай потом, Ямамото, ты портишь ответственный момент, из которого складывается первое и дальнейшее впечатление, — назидательно говорит Куроо. — Из-за тебя малыши будут считать меня клоуном. — Ты сам… — Знаю, Суга, знаю. Прекрати демонстрировать свое остроумие и лучше расскажи о себе что-нибудь полезное. Акааши честно не вслушивается. Всего в отделе двадцать один человек, и две трети составляют именно старшекурсники. Акааши приходит к справедливому выводу, что сейчас всё равно не запомнит всех и сразу. Он с большим интересом вчитывается в меню, раздумывая, стоит ли ему заказать себе кофе. — Спасибо, Мика, садись обратно и передай, пожалуйста, Дайшо, что он все еще торчит мне две тысячи, — Куроо хлопает в ладоши, и Акааши, подняв голову, осознает, что тот смотрит прямо на него. — Теперь очередь новеньких. Ты, да-да, ты, хорошенький парниша в белой водолазке, начнем с тебя.  Ему стоило ожидать чего-то подобного. — Меня зовут Акааши Кейджи, мне девятнадцать, я собираюсь изучать японский язык и литературу, — Акааши безразлично встречает выжидающий взгляд Куроо, который сидит слишком близко и явно пытается вытащить из него еще что-нибудь, и добавляет: — Мне больше нечего сказать. У меня нет особенных увлечений. — Ты похож на человека с кучей особенных увлечений, — возражает кто-то, кажется, тот самый Суга. — В жизни не поверю, что ты не увлекаешься, допустим, икебаной. — Не люблю цветы. — Ну ладно. Любимый писатель? — Акутагава. Акааши задумывается, а так ли ему нужна эта журналистика. — Так и думал, ты похож на маленького душнилу. А… — Отставить допрос, — встревает Куроо — очевидно, чтобы взяться за Акааши собственноручно. — Расскажи-ка лучше, Акааши-кун, чем ты занимался в старшей школе. Видят боги, Акааши полагал, что это будет планерка, а не собрание клуба любителей низкопробного юмора. Он сухо рассказывает про волейбол и школьную газету, и у Куроо загораются глаза. — Прекрасно! — восклицает семпай, патетично взмахнув руками. — Я уже знаю, чем ты займешься через пару недель! Нет, сначала я, конечно, отдам тебя на съедение Суге или Ямамото, на твой выбор, поможешь им с проектами. А потом нас ждет увлекательная работа с волейбольной сборной! Но об этом поговорим позже. Кто-то наверху точно над ним прикалывается. Акааши вновь не знает, посещает его предчувствие чего-то хорошего или, напротив, беды. На следующий день, как и обещалось, ему прилетает сообщение от Суги-сана в микси. Семпай работает над проектом, посвященным студентам по обмену из других стран, и, цитата, «остро нуждается в свежем взгляде на заезженную тему». На протяжении почти недели Акааши встречается с ним и той самой девушкой в очках, рядом с которой он сидел на собрании, Шимизу-сан, а в середине сентября статью уже выкладывают на всех аккаунтах студии в разных соцсетях. Акааши отмечают как автора проекта, и он не может отрицать, что внутри у него впервые с последнего волейбольного матча в старшей школе шевелится нечто, похожее на чувство гордости. — Я слышал, скоро городской турнир университетских сборных по волейболу, — делится с ним как-то Коноха, набивая рот рисом с таким энтузиазмом, будто голодал полгода, не меньше. Акааши, делающий домашнее задание, откладывает в сторону ручку. Так вот что имел в виду Куроо тогда. В самом деле, еще через неделю напряженного изучения основ языкознания и выслушивания ежедневных стенаний Конохи о тяжкой доле студентов-медиков, на новую встречу студийцев Акааши зовет уже сам Куроо. Он сидит в комнате, отведенной студсовету, в компании двух девушек и еще одного парнишки. Акааши делает мысленную пометку, что этот проект масштабнее прочих, учитывая количество людей. — Присаживайся, дорогой, сейчас будем важные дела обсуждать, — торопливо подзывает его Куроо, когда Акааши застывает на пороге, выглядит руководитель слегка взмыленным, а его прическа — еще более крышесносной. Стены комнаты увешаны грамотами и сертификатами, на полках застекленных шкафов толпятся кубки — большие и маленькие, но все с надписями почетным жирным курсивом «Награждается Университет Васэда». Еще от внимательного взора Акааши не укрываются фотографии, тоже развешанные по стенам кучками между дипломами в рамках. На одной из них даже можно разглядеть улыбающегося от уха до уха Куроо. — Крутая фотка, а? — проследив за взглядом Акааши, моментально вставляет Куроо и горделиво выпячивает грудь. — Это с прошлогодней волейбольной лиги, Сузумеда фоткала, — он кивком головы указывает на одну из девушек, с собранными в хвост светлыми волосами и усыпанным веснушками лицом, та приветливо машет Акааши рукой. — Много внимания тут уделяют спорту, — уклончиво отвечает Акааши. — Еще бы! Наш спортивный клуб — огромное сообщество, у которого тьма фанатов. За крупными мероприятиями следит столько народу, что на стадионе мест порой не хватает, я тебе это серьезно говорю. — В том году волейбольная и футбольная сборные выиграли студенческую лигу, так тут салюты запускали покруче, чем на фестивале фейерверков, — подхватывает Сузумеда. — Мы будем делать проект, приуроченный к какому-то соревнованию? — подает голос прежде молчавший парнишка, первокурсник, тоже с веснушками. Куроо, предавшийся было светлым воспоминаниям о событиях прошлогодней давности, возвращается обратно в здесь и сейчас и принимается рыться в бумагах, которыми завален стол. — Признаться честно, не совсем, — он щурится на содержимое одной из бумажек и чешет затылок. Акааши на мгновение позволяет себе поверить, что конструкция из волос у него на голове сейчас рухнет, как неосторожно задетый рукой песочный замок или карточный домик. — Мы готовим большой материал о спортивных сборных нашего университета совместными усилиями всей студии. Конкретно наша с вами маленькая супер-команда будет иметь дело с волейболистами, поскольку великолепный я — лучший друг аса сборной, попрошу не завидовать. А еще у них по счастливому совпадению городской турнир через месяц, так что нам как нельзя удачно выдастся возможность поприсутствовать на тренировках перед горячим матчем и отснять крутые кадры. Ну как вам? Акааши не понимает, радоваться ли ему, что он сболтнул ранее о своем волейбольном прошлом, или корить себя за это. Потому что, как и в тот раз на презентации активов, он испытывает смутное чувство удовлетворения тем, что жизнь снова подталкивает его к тому, что всегда приносило ему счастье и душевный покой, но в то же время и болезненную тяжесть, почти отторжение — ведь он, несмотря на любовь к этому делу, не был рожден для этого, он не идеален, и в спорте бы свое призвание никогда не нашел. И этот слабый восторг вкупе с завистью порождает в душе Акааши бурю, самый простой способ спастись от которой — задвинуть волейбол в как можно более дальний уголок своей души, а остальное пространство плотно забить сотней других дел и забот. Не получилось, не фортануло. Кто же знал, что работа в медиа-комьюнити снова столкнет Акааши в это болото. — Звучит здорово, — парень с веснушками слегка растягивает губы в мягкой улыбке (Акааши думает: «Мальчик, что ты забыл среди акул?»). — А когда у них этот турнир? — Двадцать четвертого октября. Так что нас ждет много работы! Нужно сбацать суперский материал, чтобы на турнир сбежалось полгорода. Придется ходить почти на все их тренировки и, что еще лучше и важнее, подружиться с ребятами, — назидательно проговаривает Куроо и с кряхтением вскакивает с диванчика. — У них, кстати, прямо сейчас тренировка идет. Каори, сколько времени? Упс, они уже скоро закончат. Погнали, хотя бы покажу вам зал, чтобы в следующий раз не потерялись. Спортивный комплекс находится совсем рядом с корпусом для гуманитарных направлений. Акааши, поступая сюда, вовсе не собирался запоминать до него дорогу и в целом переступать его порог. Но вот он здесь, опирается на перегородку балкончика и всматривается туда, куда милостиво тычет своим «перстом указующим» Куроо. Как и предполагалось, тренировка подошла к концу, и команда наверняка обсуждает с тренером сегодняшние инсайты. «Их много», думает Акааши, глядя на сборище из человек эдак пятнадцати, волейбол и впрямь процветает в этом университете. Пока он вновь борется с противоречивыми чувствами, Куроо, ничтожно маленькое количество времени стоявший тихо и смирно, складывает руки рупором и кричит, перегнувшись через перегородку: — Бро-о-о! Акааши и еще двое первокурсников, Ямагучи и Ячи, не сговариваясь, накрывают уши ладонями. Кто-то из волейболистов, не отделяясь от общей массы, машет рукой с энергичностью мельницы и орет в ответ: «Куроо, братан!». Акааши, занятый успокоением своей души, даже не присматривается к обладателю голоса, которым можно озвучивать землетрясение в фильме-катастрофе. — Опять ты сюда притащился! — кричит уже кто-то другой, судя по старческой хрипотце в голосе — тренер. — Я тоже рад Вас видеть, Укай-сенсей! — не теряется Куроо. Затем он, отсалютовав всем присутствующим на площадке, вновь поворачивается к своей группке. — Собственно, вот здесь и проходят тренировки нашей славной волейбольной команды, делающей наш не менее славный университет знаменитым. — Вообще-то, знаменитым его делает то, что Харуки Мураками является выпускником местного театрального отделеления, — не удерживается Акааши от маленькой колкости. Он ожидает, что Куроо цыкнет на него и позволит себе немножко раздражения, но семпай только лукаво прищуривается. — А ты, однако, умник. Вот только и я не промах, поэтому превосходно осведомлен, что еще одна известная выпускница Васэда — Мати Тавара. А теперь вернемся к нашим баранам, — Куроо деловито щелкает пальцами. — Расписание тренировок я скину в наш общий чат, не теряйте. Фотографы и дизайнеры, вы свою работу знаете лучше моего. Умный пацан, у тебя задача тоже незамысловатая: ходишь на тренировки, вдохновляешься, пристаешь к ребятам с вопросами в духе «а что вы едите на завтрак, чтобы быть такими сильными и бодрыми?» и записываешь. Это, кстати, шутка, вопросы задавай нормальные. Всё понятно? — Наверное, — неуверенно тянет Ямагучи. — Ты не переживай, тебе, если что, поможет твоя крутая семпай. И вообще, я — бесподобный Куроо-сан — ответственный за этот проект как его инициатор, поэтому буду всюду бдеть и помогать вам. Ну и для полноты напутственной речи скажу про вас тоже. Акааши — наш едва оперившийся птенчик, которому, однако, нужно проделать очень серьёзную работу и написать крутую статью, я в тебя верю, малыш. Ямагучи и Сузумеда сделают нам суперские фотки, а Ячи-чан всё это задизайнит. И мы будем большими молодцами. А теперь ловим расход, я пойду поболтаю с командой.

***

— Что-то мне… неловко, — бормочет Ямагучи, взгляд Акааши падает на его пальцы, судорожно цепляющиеся за ремешок, на котором висит уже настроенный фотоаппарат. Этот застенчивый парень с самого начала не был похож на человека, которому подходит занятие, требующее постоянного нахождения в круговороте людей. Впрочем, Акааши бы себя идеальным кандидатом для такой работы тоже не назвал. Но вот они оба здесь, в том же спортивном зале, который посещали вчера, жмутся у самого входа, дожидаясь начала тренировки волейбольной сборной. В зале уже сидит парочка менеджеров команды, парень и девушка, уткнувшиеся в экран телефона с сосредоточенными лицами, и неторопливо занимающиеся приготовлением оборудования игроки — видимо, те, кто успел прийти и переодеться раньше остальных. Акааши на мгновение упирается взглядом в линолеум, белый с красным, и вспоминает: в старшей школе он тоже был одним из тех, кто приходил на тренировки первым. Коноха, любящий подолгу разглагольствовать о том о сём в раздевалке, обычно вбегал в спортивный зал последним, на ходу зашнуровывая кроссовки. Акааши возвращается к наблюдению за постепенно заполняющими площадку волейболистами. В замершем возле скамейки менеджеров высоком мускулистом парне он узнает капитана, а потом замечает, что одного из устанавливающих сетку ребят он тоже уже видел на презентации активов. Прежде звенящий тишиной и редким поскрипыванием подошвы зал теперь напоминает если не традиционный рынок, то лекционную аудиторию за пару минут до начала занятия — низкими мужскими голосами смеются, спорят и с жаром обсуждают какую-то вечеринку, где некая Кумико Ватанабэ отжигала с… — Они уже скоро начнут, а Куроо-сан до сих пор не подошел, — встревоженно говорит Ячи, маленькая девочка с большим ноутбуком. — И Сузумеда-сан опаздывает, хотя обещала быть «через пять минут» еще пятнадцать минут назад, — со вздохом добавляет Ямагучи. Акааши тоже испытывает легкое волнение, но особого повода для переживаний не видит. Семпаи им не то чтобы сильно нужны. Присутствие Куроо и вовсе требуется им только для того, чтобы он предупредил тренера о том, что три конкретных первокурсника теперь будут торчать здесь почти каждый день на протяжении месяца. Ну, и создания непринужденной атмосферы, потому что Куроо знает тут всех, а они — никого. — У нас нет времени, — твердо говорит Акааши, поводя плечами и как бы стряхивая с них напряжение. — Надо подойти к ним самим. Представиться, попросить помочь. — Ты прав, — кивает Ямагучи и тут же прикусывает губу, — но тренера здесь тоже нет. Капитан всё еще возвышается над менеджерами колоссом. — Но есть капитан. — Этот огромный чувак с крайне недружелюбным лицом? — Ямагучи заторможенно моргает. — Можешь считать меня слабаком, но мне стремно не то что с ним разговаривать, даже стоять рядом в радиусе менее двух метров. Ну, разумеется. Акааши набирает в легкие побольше воздуха и, не говоря больше ни слова, размеренным шагом направляется прямо к той самой скамейке. Ямагучи позади сначала задыхается, потом громким шепотом кричит «Удачи!». Акааши думает, что собирается совершить весьма сомнительный акт героизма, и эта мысль заставляет его прочувствовать всю глупость ситуации. У него не лучшие социальные навыки, но он, определенно, не должен бояться взаимодействовать с незнакомыми людьми. Уже будучи почти за спиной капитана, Акааши делает еще один глубокий вдох и натягивает на лицо дежурную улыбку. — Прошу прощения. Капитан поворачивается к нему моментально, а вот двое менеджеров так и не отвлекаются от увлекательного чего-бы-то-ни-было, происходящего на экране телефона. — Чем могу помочь? — спрашивает капитан, и в его невыразительном голосе не слышно вопросительной интонации. Железный парень. — Я и мои спутники, — Акааши указывает себе за спину большим пальцем, не оборачиваясь, — из Ай-Студио. Мы работаем над проектом о спортивных сборных университета, думаю, вы в курсе дела. Куроо-сан должен был предупредить вашего тренера сам, но он немного задерживается, м, на парах. — Куроо-Куроо… Плавали, знаем, — неожиданно раздраженно отзывается парень-менеджер, не поднимая головы. — «Мои спутники», — хмыкает вторая менеджер. Она передает телефон в руки коллеги, куда тот мгновенно ныряет с головой, и окидывает Акааши ленивым оценивающим взглядом. В её светло-карих глазах отражается блеск от лампочек. — Аристократичные речи, водолазка, сумка. Готова поспорить, ты с филфака или бизнеса и менеджмента. Милашка. Сам Акааши готов поспорить, что Коноха бы на его месте от этих слов вспыхнул, как маков цвет. Но Акааши таким не взять. — Акааши Кейджи, японский язык и литература. — Что и следовало доказать. Значит, это вы будете прославлять наших мальчиков? Куроо, конечно, сумасброд и мамкин юморист, но ответственный до чертиков, свое дело знает. Думаю, вы отлично справитесь, раз он вас выбрал, — Акааши ожидает, что она подмигнет ему в игривой манере старшекурсниц, но девушка только чуть склоняет голову набок. — Меня зовут Широфуку Юкиэ, если вдруг что, можете обращаться ко мне за помощью. Удачи! — Спасибо. — Работайте, но не мешайте во время тренировок, — капитан наконец вновь подает голос, и Акааши вспоминает, что он изначально шел беседовать именно с ним, а не менеджером по имени Широфуку Юкиэ. — Да, конечно. Не смею больше вас задерживать. Прежде чем Акааши разворачивается на каблуках, чтобы вернуться обратно к своим товарищам, он успевает обнаружить, что парень-менеджер не занят в телефоне чем-то исключительно важным, а просто-напросто смотрит «Пиратов Карибского моря». От лишнего напоминания, что все эти люди здесь тоже всего лишь студенты со своими странностями, становится еще легче. Пока он идет к Ямагучи и Ячи, на чьих лицах застыли одинаковые маски восхищения, мимо него пробегает наконец соизволившая явиться Сузумеда. Она на ходу хлопает Акааши по плечу в знак приветствия, и он коротко бросает ей, что уже поговорил с капитаном. Сузумеда делает круглые глаза и показывает ему большой палец, но всё же подходит к троице сама. Капитан чинно кивает в ответ на её слова, которых Акааши не слышит, и уходит к готовой команде, Широфуку обнимает её за плечи — понятно, подруги. Ямагучи смотрит на Акааши так, будто видит перед собой самого Сусаноо, не менее того. — Ты нереально крут, Акааши. — Я просто сказал им, что Куроо-сан где-то пропадает, и попросил позаботиться о нас, — Акааши пожимает плечами. — Куроо-сан знал, что вы и без него справитесь, — говорят голосом Куроо откуда-то сверху, и все машинально поднимают головы. Куроо Тецуро, в полосатой рубашке и с чуть менее художественно растрепанными волосами, чем обычно, стоит на балкончике и белозубо улыбается им. Акааши сразу понимает, что он уже давно торчит там. Хитрец. — Акааши, молодец, что взял инициативу в свои руки, я горжусь тобой! — Я думал, это медиа-комьюнити, а не курсы по развитию лидерских качеств, — иронизирует Акааши. — Можешь считать, что это почти одно и то же, — отвечает Куроо. — Не ожидал, что Юкиэ заговорит с тобой. Обычно она равнодушна ко всем незнакомцам. Видать, ты сумел заинтересовать её всего парой фраз. Мне стоит узнать о тебе побольше, — его реплику прерывает оглушительный свист, который, судя по всему, знаменует начало тренировки; Куроо быстро машет рукой, подзывая их к себе наверх. — Поболтаем позже, а теперь все сюда! Узрите игру гениев собственными глазами. Акааши не хочет признаваться самому себе в том, что ему чертовски интересно. Учитывая, что на скамейке продолжают сидеть только менеджеры, а сборная делится ровно на две команды, их всего двенадцать человек. Акааши позволяет себе удивиться, а потом всё начинает происходить с такой скоростью, словно в видео, поставленном на скорость, увеличенную втрое. Все игроки невероятным образом играют чертовски хорошо, Акааши заставляет себя поднять челюсть с земли обратно, когда связующий с каштановыми волосами завоевывает два очка подряд на подаче. А потом один парень взлетает над площадкой, пробивая блок соперников, и время для Акааши перестает существовать. Ему кажется, что игрок зависает в воздухе на минуту, не меньше, как в фильме с замедленной съемкой, и он видит, как солнечный свет, пробивающийся сквозь стекла окон под потолком зала, сосредотачивается на мяче в нескольких миллиметрах от руки доигровщика, словно софит. Напряженная, высоко занесенная рука, идеально выгнутая спина, с силой оттолкнувшиеся от пола ноги — Акааши не может перестать смотреть. Весь его мир сужается до клочка площадки, в воздухе над которым парит этот парень. Он улыбается так широко, будто открывает рождественский подарок под елкой, и бьет по мячу. Парни по ту сторону сетки не успевают блокировать удар, и либеро небольшого роста разочарованно ругается, тоже пропуская мяч. Куроо рядом смеется, и Акааши будто выплывает из транса. — Вот он, мой братан! Ну до чего хорош! Бокуто, ты охренительно хорош, слышишь? Ты прям как Такахаши! — орет руководитель. Остаток тренировки проходит для Акааши в тумане, перед глазами продолжает стоять всё тот же образ. Он понимает, что всё закончилось, только когда Куроо тащит его и остальных вниз по лестнице. Будучи уверенным, что не хочет потом жалеть об этом унижении до конца своих дней, он высвобождает свой локоть из цепкой хватки семпая и идет к членам команды, образовавшим плотную кучку, самостоятельно, а не на буксире, как бедняга Ямагучи. — Это не я херово пробил, а он сделал херовый пас! — возмущенно рычит кто-то. — Чего?! Ива-чан, да ты спятил! — оскорбленно взвизгивает другой. — Ты вообще видел мои подачи? Два раза подряд! — Он говорит не о подачах. И спасовал ты ему реально херово. — Катись нахер, Ацуму, я не нуждаюсь в твоих… Тут Куроо врывается в круг спорящих. — Ну вы чего, ребятишки, опять мячик не поделили? Раздается коллективный вздох разочарования, и Акааши едва удерживается от смешка. Невысокий либеро скрещивает руки на груди. —  Нет, что ты, просто думали как раз, на ком бы отыграться, раз продули сет, а тут груша для битья сама явилась. — Яку-у-у, — ласково тянет Куроо, на его губах появляется гаденькая ухмылка, — миленький, тебе ж, чтоб на мне отыграться, табуретку взять придется… Он пытается потрепать либеро по щеке, тот злобно клацает зубами, и только тогда капитан команды, наконец, прерывает клоунаду. Пока другой парень оттаскивает Яку (тот вырывается и кошкой шипит: «Уйди, Комори, ща я ему..!»), капитан Ушиджима подмечает косяки в игре, хвалит кого-то по имени Ойкава, почему-то закатывающего на этом глаза, а потом отпускает всех отрабатывать нужные приемы. Тренер отсиживается на скамейке и даже не подходит — показатель доверия. Когда остальные ребята снова разбегаются по залу, Ушиджима поворачивается к студийцам. Ямагучи и Ячи, эдакий социофобный тандем, на протяжении последних десяти минут, а то и больше, выглядят так, будто их привели не на тренировку по волейболу, а на атомную электростанцию, где за пультом управления стоят психически неуравновешенные люди. Акааши тоже хочется сбежать отсюда, но не потому, что ему страшно или неловко, а из-за скуки — дадут ему выполнить свою работу, в конце концов, и отпустят домой? Он бросает косой взгляд на стоящую рядом Сузумеду, та, в свою очередь, пытается жестами обратить на себя внимание Куроо, который без конца треплется о чем-то с тем самым парнем, который поразил Акааши во время игры. Акааши не запомнил его имени, но определенно запомнит широкую неприкрытую улыбку и то, с какой безмолвной укоризной смотрит на этих двоих Ушиджима. В какой-то момент Куроо всё же замечает, что буквально находится под прицелом. — Ох, прости, Ушиджима, дружище, — он как ни в чем не бывало подмигивает капитану, и Акааши борется с желанием развернуться и уйти. — Чуть-чуть увлекся беседой с братаном, мы аж со вчерашнего вечера не виделись, это очень долго, сам понимаешь. — Ближе к делу, — отрезает Ушиджима. — Вы посмотрели на игру, что нужно еще? — Ну знаешь, что-то типа мини-интервью с командой. Мой новый дружок-пирожок, — Куроо указывает на Акааши кивком головы, и от каждого вылетающего изо рта руководителя слова шкала настроения Акааши падает на добрые пять градусов, грозя достигнуть минусовой отметки, — поболтает с ребятами, узнает что-нибудь интересное, а вот этот парнишка и Каори пофоткают. О, кстати, Каори, может, видео еще снимем? Пока Куроо продолжает фонтанировать идеями, Акааши отвлекается на сообщение: Коноха снова жалуется на химию и что-то еще, от чего у Акааши всего за месяц учебы уже уши вянут. Этот парень тот еще энергетический вампир. В старшей школе он ежедневно ныл Акааши о своей безответной любви к девочке из параллельного класса, и это скрупулезное ковыряние мозга чайной ложечкой завершилось бесславной историей о том, как его тактично отвергли на выпускном. Акааши друга, конечно, поддержал, но мстительно заявил, что тот сам виноват — был слишком навязчивым ухажером. Коноха тогда пообещал ему, что если Акааши однажды отошьют тем же образом, он первый над ним посмеется. — Нет, Акааши-кун, я что-то не понял! Ты слушаешь вообще? — до него доносятся возмущения Куроо, и Акааши убирает телефон в карман. Видимо, ему на роду написано всю жизнь быть окруженными людьми, которые физически неспособны молчать дольше пятнадцати секунд. — Простите. Нужно было ответить. — И для кого я тут, спрашивается, распинался? — прищуривается Куроо, но в его чертах заметно нескрываемое веселье, так что воспринимать возмущение всерьез явно не стоит. — Ладно, я сегодня добрый, так что живи. На самом деле, тебе повезло вдвойне, потому что я не только не буду тебя ругать, но еще и познакомлю с асом лучшей университетской волейбольной сборной и, по совместительству, моим лучшим другом. Руководитель встает позади того самого парня и кладет ему ладони на плечи, словно тот его родной сын. Акааши впервые позволяет себе его разглядеть. Ас ниже Куроо, но шире в плечах и в целом коренастее, форма довольно плотно обтягивает тело. На голове — почти такая же не поддающаяся законам физики, как у Куроо, прическа, при этом некоторые пряди волос выкрашены в белый. Акааши думает о чудовище Франкенштейна и Круэлле де Виль, но лицо парня при ближайшем рассмотрении не дает ему продолжить мрачные аналогии: оно красивое. Акааши глупо моргает. Глаза напротив — непривычно светлые для японца, с золотистыми бликами — смотрят прямо на него. — Бокуто Котаро, прошу любить и жаловать! — торжественно объявляет Куроо и сгибает чужую руку в локте, демонстрируя бицепс. — Ты меня смущаешь, — смеется Бокуто, явно ни капли не смущенный. Акааши не сомневается, что вниманием он не обделен. — Красавец и спортсмен, так еще и скромняга! Ах, сколько женских сердец было разбито этим молодым человеком! Сузумеда фыркает. Акааши тоже хочется фыркнуть, но что-то его останавливает. — Ладно, Бокуто, ты тоже познакомься с моей командой по спасению мира, — Куроо перестает кривляться и по очереди представляет каждого из новичков: — Ямагучи Тадаши, фотограф. Ячи Хитока, веб-дизайнер. Сузумеду ты знаешь, а это мой персональный любимчик — Акааши Кейджи, текстовик. Острая штучка, знаешь ли. Едва успевший начаться проект уже кажется Акааши каторгой. — Приятно познакомиться, ребята, — говорит Бокуто, и Акааши с Ячи и Ямагучи слегка кланяются. — А вы точно лучшие друзья, или только Куроо-сан так считает? Он над вами тоже издевается, как над всеми другими? — неожиданно беззастенчиво интересуется Акааши. Он и сам не знает, почему это вырвалось. Брови Бокуто удивленно ползут вверх, и это странным образом тешит самолюбие Акааши. — Я же говорил, ему палец в рот не клади… — ворчит Куроо. — Да мы с ним братаны не разлей вода! — растянув губы в ухмылке, он пихает Бокуто локтем под рёбра. — Компаньоны в жизни и смерти! Сообщники во всех грязных делишках и самые лучшие друзья, во! Как Хан Соло и Чубакка, сечёшь? — Куроо, чел, — вдруг куксится Бокуто, театрально выгибая кустистые брови домиком, — почему Чубакка? Я же знаю, что ты, засранец, из нас двоих уж точно не себя представляешь в роли собаки-переростка! — Ты за кого меня принимаешь? Конечно, нет! — в свою очередь картинно оскорбляется Куроо, но по лицу его пробегает тень выражения, словно он был пойман на месте преступления. — Тогда как Хан Соло и Лэндо Калриссиан, лады? Бокуто, который явно и не обижался вовсе всерьёз, соглашается, и они продолжают обмениваться шуточками, плавно перетекшими от изначальной тематики к чему-то более локальному и не доступному никому, кроме них двоих. Акааши, не сомневаясь, что про него и остальных опять забыли, просто замирает рядом в ожидании. Он мог бы деликатно покашлять в кулак, мол, я тоже ещё здесь, какая жалость, но решает не предпринимать никаких попыток напомнить о себе. Акааши молча стоит и ждет. Если он будет метаться от одного балбеса к другому, это добавит ситуации ещё больше унизительности, так что он выбирает себе только одну жертву и упирается взглядом в лицо Бокуто. Тот неожиданно быстро обнаруживает, что его разглядывают с убийственной прямотой и не менее очевидным недовольством. («Почему неожиданно?», — мрачно одёргивает себя Акааши. — «Он спортсмен, у него, должно быть, превосходная реакция»). Бокуто с полминуты сканирует его ответным цепким, изучающим взглядом, а потом его физиономию вновь искажает озорная, излишне простодушная улыбка. — Чувак, — говорит он с трагизмом в голосе и, продолжая смотреть на Акааши, словно будучи в неверии, кладёт ладонь Куроо на плечо. — Чувак, кажется, твоему юному гению не нравятся «Звёздные Войны». И прежде, чем руководитель примется ахать и охать, Акааши решительно возражает: — Я люблю «Звёздные Войны», особенно оригинальную трилогию и принцессу Лею. Но ещё больше я люблю, когда у меня не отнимают время и четко объясняют, что нужно делать. Куроо застывает, не успев разразиться показушным скандалом, а Бокуто громоподобно смеётся. Акааши, продолжая хмуриться, на мгновение теряется. — А ты суровый парень, Акааши-кун. Жду не дождусь начала нашего маленького сотрудничества.

***

Из какого-то ему самому непонятного внутреннего принципа, следующую неделю Акааши избегает общения с Бокуто Котаро. Он стабильно приходит на вечерние тренировки волейболистов, все равно в общежитии делать особо нечего (его сосед Цукишима постоянно торчит там, и Акааши еще не успел настолько привыкнуть к его обществу, чтобы смириться с их круглосуточным сосуществованием), и понемногу беседует с разными членами команды. Первым он решает из странных соображений безопасности выбрать Ушиджиму — выглядит тот максимально устрашающе, Ямагучи к нему и на пять метров близко не подходит, фотографирует издалека, но есть в этом строгом образе что-то успокаивающее Акааши. От таких людей, как Ушиджима, вопреки общепринятому мнению, можно не ждать трудностей в коммуникации. Он говорит четко и по делу, без перепадов настроения, не злится, если случайно задеть его эго. Чего не скажешь об Ойкаве Тоору. Акааши повелся на его миловидную внешность и, в итоге, напоролся на такую язву, что большинство реплик этого парня нужно переписывать так, чтобы они звучали не слишком ядовито. — То есть, ты играл в волейбол со средней школы? Значит, о вступлении в команду университета даже не задумывался? — О, разумеется, я знал, что должен быть здесь. Уверен, тренер тоже не сомневался, что я обязан быть в сборной. Без меня тут бы не было приличного связующего, — пропевает Ойкава, заставляя глаз Акааши нервно дернуться, а разминающегося неподалеку Ацуму Мия, другого связующего команды, крикнуть «Че сказал, придурок?». Акааши определенно не стоит когда-либо упоминать, что он тоже раньше играл на позиции связующего. Он записывает ответ, на ходу обдумывая, как бы поудачней его переписать, и задает следующий вопрос: — Какие у тебя отношения с другими связующими команды? — Думаю, в глубине души они понимают, что я лучше них, но на людях пока это отрицают. Рано или поздно им придется это признать. Особенно Ацуму, — Ойкава разворачивается в сторону упомянутого и оттягивает нижнее веко средним пальцем, Ацуму обещает врезать ему. — Не могу сказать, что он плох, нет, потенциал имеется, но техники не хватает. Слишком много гонора и агрессии на поле… — Блять, Ойкава, честное слово, я… — Не кипятись, Мия. К слову, Кагеяма еще хуже — он был моим кохаем в средней школе, в одной команде играли. Всё лучшее взял от меня, вот за счет этого только его приняли на отборе. В целом он, ну знаешь, так и сяк. В общем, Акааши понял, что с Ойкавой немного сложно. Как и с Ацуму, который всё время Ойкаве угрожал. Поэтому следующим он взялся за Комори, парня, который как-то оттаскивал Яку от Куроо и тем самым проявил свои качества человека, не склонного к насилию. Благо, он действительно оказался нормальным. Сегодня Акааши тратит все три лекции на то, чтобы придумать побольше хороших вопросов, обедает в компании пары ребят, с которыми ходит на историю литературы, и уже привычным делом приходит на тренировку, где и обнаруживает Куроо. В предыдущие дни руководитель здесь не появлялся, и Акааши было значительно легче жить. — Ну что, как успехи? — спрашивает Куроо, заглядывая через плечо Дайшо, менеджера, в какие-то бумаги. Тот с кислой миной закрывает тому лицо рукой, и через секунду его физиономия становится еще кислее — Куроо явно лизнул ему ладонь. — Неплохо. Я успел немного пообщаться с Ушиджимой-саном, Ойкавой-саном и Комори-саном. Могу показать записи. Куроо отлипает от Дайшо, который тут же с облегчением убегает куда-то, и принимается листать блокнот Акааши, периодически кивая самому себе. Акааши поглядывает по сторонам, высматривая тех, кто пришел на тренировку пораньше, и обнаруживает входящих в зал Бокуто и Широфуку. Они оживленно переговариваются: Широфуку лениво улыбается, на ходу снимая пальто, Бокуто в мнимой задумчивости прижимает руку к подбородку. Акааши быстро отводит взгляд, ловя себя на какой-то странной неприятной эмоции. Куроо присвистывает. — Поверить не могу, что Ойкава высказывался настолько мягко. Он правда говорил, что уважает своих сокомандников и хочет, чтобы они все вместе еще больше работали над собой? — Нет. Он сказал, что он лучше всех, а Мия-сан и Кагеяма-кун до него не дотягивают. — Ты перевел его слова на язык людей с адекватной самооценкой? — Можно и так сказать. — Супер! А ты человек таланта. Чего ещё я о тебе не знаю, родной? На самом деле ты — Леди Баг? — Кто, прости? — «Меня зовут Маринетт, я обычная девочка, живу самой обычной жизнью. Но кое-что обо мне не знает никто...», — Куроо замолкает и прикрывает рот ладонью в наигранном шоке. — Иисусе, ты не понимаешь, о чем я? Говорю же, не перестаёшь удивлять! Акааши хочется закатить глаза, но, вообще-то, они с Куроо не настолько хорошо друг друга знают, чтобы, во-первых, пренебрегать вежливостью, а во-вторых — разбрасываться такими речами, от которых веет динамикой «мы познакомились ещё в яслях, когда я пролил на него суп». — Куроо-сан, мы с вами не друзья, — осторожно говорит Акааши. — Но можем ими стать, верно? — семпай заговорщически подмигивает ему и машет кому-то за его спиной. Пожалуй, Акааши уже догадывается, кому именно. — Привет, Бо. Я знаю, что этот парниша, не знающий, кто такая Леди Баг, еще не добрался до тебя. Поболтайте-ка немного тет-а-тет, пока время есть, покажи ему мастер-класс, как дружить с таким чумовым перцем, как я. Акааши мученически вздыхает и на пару секунд прикрывает глаза. Признаться честно, ему хотелось максимально оттянуть этот момент. Каждую тренировку Бокуто продолжает заставлять Акааши наблюдать за ним с предательски отвисшей челюстью, не говоря уже о том, что тот миг, когда Акааши впервые увидел его игру, отпечатался у него на подкорке. Он был похож на звезду. На солнце, выжигающее всё вокруг — Акааши действительно не видел ничего, кроме него. Прокручивая эти моменты в памяти, Акааши испытывает смутное ощущение неловкости. И это смущает: почему вместо жгучей смеси из зависти и восхищения его накрывает неловкостью? — Приветики-пистолетики, — Бокуто выныривает из-за спины Акааши, хлопнув его по плечу и слегка сжав. Акааши крупно вздрагивает всем телом и надеется, что это осталось незамеченным. Так и есть — Бокуто уже обнимается с Куроо. — Привет, — ровно говорит Акааши. Он надеется, что это звучит ровно. Зачем вообще он изображает робота? — Ну пошли, Акааши-кун, — Бокуто идет к ближайшей скамейке и взмахом ладони подзывает Акааши. — Что-то ты не очень хочешь со мной общаться. — Это не так, — говорит Акааши, присаживаясь рядом, но на почтительном расстоянии. — Просто Куроо-сан… — Он заноза, я знаю, — хмыкает Бокуто и закидывает ногу на ногу, локтем упираясь в колено. Между длинным черным наколенником и шортами проглядывает полоска кожи. — Но очень хороший. Ты поймешь это. — Не сомневаюсь. Ты тоже кажешься хорошим. Акааши замирает, потянувшись за блокнотом в сумке. Боги, что он несет. На этот раз Бокуто не выглядит приятно удивленным, он просто смеется. Акааши смотрит на него с очень глупым, наверное, видом, но чувствует, что теперь может выдохнуть.

***

Если прежде Акааши упрямо пытался убежать от Бокуто из-за охватывающего его смущения, теперь он не может перестать тянуться к нему. Следует за ним взглядом, идет к нему даже после интервью с другими членами команды, участвует в их разговорах с Куроо. Акааши, разумеется, не идиот. Подсознательно он понимает, чтó стоит за ощущением неловкости и постоянным желанием наблюдать за Бокуто, притяжением к нему. Это не какое-то великое откровение, Акааши хорошо себя знает. Проблема в противоречиях — ему совсем не хотелось так скоро повторять старые ошибки (с президентом студсовета вышла малость стыдная история…), но в то же время он ужасно нуждается в любовных терзаниях души. Пара довольно интересная, по крайней мере, была сначала, пока Акааши не достал телефон, звякнуший уведомлением, и не обнаружил там оповещение о новой публикации в инстаграме Бокуто. Он не сталкер. Вообще-то, они подписаны друг на друга взаимно. С Куроо тоже. И еще половиной команды, с которой ему удалось установить взаимопонимание. Собственно говоря, Акааши просматривает новую публикацию Бокуто и благополучно теряет нить повествования преподавателя о принципах фоносемантики. На фотографии парень держит в одной руке рожок с горой мороженого, а другой делает когтистую лапу. Высветленные волосы слегка зачесаны назад, на щеках румянец, рот приоткрыт в широкой яркой улыбке. Акааши борется с собой и, всё-таки, проводит по экрану пальцами, увеличивая изображение. — О, это же Бокуто Котаро из волейбольной сборной, — шепчет кто-то у него над ухом, заставляя дернуться. Девушка с аккуратным каре и длинными ровными стрелками дружелюбно улыбается ему и указывает взглядом на его телефон. — А. Да, — рассеянно отвечает Акааши. — Меня зовут Нацуко, приятно познакомиться. Можно я тоже посмотрю? — Акааши Кейджи, — представляется в ответ Акааши, передавая девушке телефон. Она недолго рассматривает фотографию, а потом тыкает в нее, и на экране высвечивается отмеченный аккаунт. — Широфуку Юкиэ, так и знала, — хмыкает Нацуко и возвращает Акааши телефон. Внутри всё сворачивается узлом. — Широфуку? Они гуляют вместе? — Ну, да, они же встречаются, — пожимает плечами Нацуко, параллельно делая вид, что увлеченно слушает преподавателя. Она подает ему эту информацию, как простую истину жизни, непреложную и всем известную. Акааши чувствует, как у него планомерно ухудшается настроение. Не то чтобы он на что-то претендовал, но новость все равно малость неприятная. — Он не говорил об этом… — Ты знаком с Бокуто? — Да, я занимаюсь проектом о волейбольной команде в «Ай-Студио». — Так ты из медийщиков! Как здорово! — Нацуко прикрывает рот ладонью. — Выходит, ты со всей командой знаком? — Выходит, что да. — Обалдеть! Они же такие крутые, особенно Ацуму Мия! Как он тебе? Хороший парень? Акааши не уверен, что хочет играть роль сайта знакомств для Нацуко, даже если она кажется довольно милой. — У него скверный характер. — Ну вот каждый раз одно и то же, почему я всегда ведусь на таких… Остаток пары проходит для него в молчании. Нацуко скоро прекращает болтовню и утыкается уже в свой телефон, оставляя Акааши наедине с его открытием. В отношениях Бокуто и Широфуку нет ничего сильно шокирующего, в конце концов, они оба интересные привлекательные люди, оба связаны с волейболом, оба второкурсники. Но Акааши приходит на тренировки уже больше недели, и за это время ни разу не видел, чтобы эти двое демонстрировали нечто большее, чем обычные дружеские отношения. Может, проблема вовсе не в них, а в том, что Акааши видит в романтике нечто сакральное, возвышенное? У него мало опыта в подобном, пару раз встречался с девчонками в старшей школе, но с каждой не более пары недель — как-то не задавалось. О причине этих неудач Акааши догадался несколько позже, когда понял, что актер Кенто Ямадзаки нравится ему сильнее, чем все играющие с ним красивые актрисы. А еще позже он крайне неудачно завязал откровенный разговор с президентом студсовета, и чужое озадаченное выражение лица до сих пор преследует его в плохих снах. До начала тренировки еще полтора часа, а у Акааши уже закончились занятия. Возвращаться в общежитие не хочется, Коноха, с которым можно было бы провести время, занят. Акааши складывает вещи в сумку, размышляя, может ли он сегодня не идти к волейболистам. В конце концов, те же Ямагучи и Сузумеда не появляются там каждый раз, значит, и Акааши имеет право взять себе выходной. Увидеть Бокуто одновременно и хочется, и как-то колется, а смотреть Широфуку в глаза будет и вовсе досадно. Поток тревожных мыслей прерывается появлением Куроо. — Привет, Акааши-кун, ты ведь свободен? Акааши, застанный врасплох прямо в дверях аудитории, прикусывает щеку изнутри. Это не к добру. Он уже приловчился к характеру Куроо и его замашкам чертика из табакерки, но сегодня определенно хотел бы избежать повышенного внимания к себе со стороны лучшего друга Бокуто Котаро, в которого он, судя по всему, влюблен и у которого при этом есть девушка. — Нет, прости, у меня еще есть дела, — Акааши почти удается проскользнуть мимо руководителя, но тот ловко закидывает руку ему на плечи, не пропуская. — Я проверил твое расписание, врушка. У тебя больше нет пар сегодня, — проговаривает он с хитринкой, как воспитатель, поймавший ребенка на краже чужого печенья. Акааши задыхается от возмущения. — Зачем ты смотрел мое расписание? — А, я всего лишь слежу за тобой, не парься, — отмахивается Куроо. — Раз уж и у меня, и у тебя по счастливому стечению обстоятельств нет никаких дел до начала тренировки волейбольного клуба, я великодушно угощу тебя обедом. Не благодари. — Куроо-сан, я не хочу есть, и, серьезно, нафига тебе было мое расписание? — Как некультурно, дружище, ты же филолог. Давай, пойдем, а то мы мешаем людям пройти. Прежде чем Куроо утаскивает Акааши в неизвестном направлении, он успевает заметить оставшуюся у двери Нацуко. Девушка делает большие глаза, очевидно, передающие посыл в духе «Это же Куроо Тецуро!», и напоследок машет Акааши в знак прощания. Да. Это же Куроо Тецуро, мать его. Через десять минут они уже сидят в незнакомой Акааши кофейне. Снаружи здание искусственно состарено по новой моде и напоминает заброшку, внутри же помещение тоже выглядит лофтово, но по-своему современно. — Симпатично, скажи? — Куроо достает карточку из кармана куртки и, не дожидаясь ответа на свой вопрос, задает следующий: — Какой кофе любишь? Айс американо? — Сойдет, — Акааши провожает его фигуру, направляющуюся к кассе, взглядом. Он всё еще не успел осознать, как вообще тут оказался. Всего разок принял решение отдохнуть от проекта, и вот что из этого вышло. Вселенная над ним издевается. — Я прихватил тебе пироженку, — Куроо снова приземляется за столик, ставя перед Акааши стакан кофе со льдом и кусочек чизкейка со вкусом матчи. — Если не любишь такое, отдай мне, сам съем. Акааши скептически приподнимает бровь. — Куроо-сан, зачем ты позвал меня сюда? Куроо невозмутимо отпивает свой латте или что он там взял. — Поначалу ты казался мне вежливым малым. А ты, на самом деле, жутко требовательный и кусаешься. — Спасибо за угощение. — То-то же. — И всё-таки? У вас нет других друзей? На этот раз Куроо таки стреляет в него обиженным взглядом. Акааши отделяет себе ложечкой кусок торта и пробует — очень вкусно, черт возьми. — К твоему сведению, Акааши-кун, друзей у меня достаточно, — он сверяется со временем на наручных часах, проводит пальцами по челке (ее состояние не становится менее плачевным, по скромному мнению Акааши) и крадет у Акааши кусочек чизкейка. — Дело в том, что я как порядочный руководитель отдела и просто славный парень хочу познакомиться с тобой поближе, чтобы ты чувствовал себя комфортнее в рядах нашего комьюнити. Да и ты сам по себе весьма интересный. Ребятам из команды тоже понравился. Похвала ложится сахарным сиропом Акааши на душу. Он думает, что, вероятно, чуточку строг к Куроо. Он не сделал ему ничего плохого и, если честно, не многим назойливей того же Конохи. — Рад слышать, — Акааши с минуту мнется, но все же решается спросить, как бы невзначай: — Как дела у Бокуто-сана? Он придет сегодня? — Бокуто? У него всё пучком, получше, чем у многих из нас, — Куроо усмехается и присербывает кофе. — Придет, конечно, куда он денется. За год, по-моему, почти ни одной тренировки не пропустил. Акааши копает дальше, старательно сохраняя на лице выражение ничем не примечательного легкого любопытства. — Я сегодня случайно узнал, что они с Широфуку-сан встречаются. Я бы и не подумал… В плане, они… — Знаю, что ты имеешь в виду, — спасает его попытки сформулировать мысль Куроо. Видимо, он не считает Акааши подозрительным. — Они почти не демонстрируют свои отношения публично, поэтому сложно догадаться. Оно и понятно, три года уже вместе, со школы, как-никак. У Акааши внутри разрастается что-то темное и холодное. Три года. Акааши поджимает губы и ставит себе диагноз: безнадежный идиот. Стоило бы догадаться, что такая местная знаменитость, как ас популярной волейбольной команды Бокуто Котаро, будет занят. Так мало того, еще и занят красивой, умной девушкой. — Ого, — выдавливает из себя Акааши и набивает рот пирожным, чтобы отпала потребность в каких-либо еще комментариях. — Согласен — «ого», — подытоживает Куроо, залпом допивает кофе и принимается рыться в своем портфеле. — Но вообще, у нас на сегодня важное дело. Саэко сказала, что нужно снять интервью еще и со стариком-Укаем. — Попросить тренера сняться для ролика? — Акааши не горит энтузиазмом. Тренер производит впечатление вспыльчивого человека. — Именно, — Куроо щелкает пальцами, кладя перед собой чуть помятый листок бумаги с какими-то записями. — Я набросал вопросы, в блиц-формате, в основном, — будем окучивать его сегодня вместе. Он мужик суровый, нужен подход, а меня он знает. Нет, скорей всего, я даже возьмусь за него сам, а ты пока у других поскребешь по сусекам. — Ты хоть чего-то на свете боишься вообще? — О, разумеется. Как любой порядочный грешник, я боюсь смерти. И, пожалуй, кидать лапшу в кипящую воду. Акааши просто кивает, решая, что в его интеллектуальный вишлист не входит информация о чужой психологической травме, нанесённой горячим бульоном. Они еще немного обсуждают детали, и на протяжении всего этого времени Акааши мысленно пребывает там, где бы ни был сейчас Бокуто, а потом собираются и идут в тренировочный зал. По дороге встречают Сузумеду, и Куроо делится с ней предстоящими планами. От Акааши не укрывается, как у обычно бойкой Сузумеды дергается глаз. Может, он и излишне строг к Куроо, но это не отменяет факта, что он несомненный псих, после общения с которым даже кто-то абсолютно невыносимый по типу Стива Джобса не выдержал бы чужой инициативности и попросился в палату номер шесть. До начала тренировки еще полчаса, но в зале уже непривычно много народу. Уже переодетые в форму Сакуса, Мия и Комори разминаются, Яку, видимо, только пришедший, переговаривается с Дайшо. Возле последнего стоит Мика из текстового отдела. Заметив новоприбывших, она приветливо машет им. На лице Дайшо при виде сверкающего улыбкой киллера Куроо появляется вселенское разочарование. Тренер Укай беседует с Ушиджимой у корзины с мячами. Не дав бедной Сузумеде опомниться, Куроо хватает ее под локоть и тянет на буксире к старику. Акааши расценивает это как знак, что его участие там необязательно, и он может посидеть в тишине и спокойствии. Сегодня ему в упор не хочется ни с кем разговаривать. Он падает на скамейку, даже не сняв пальто, и с тревогой выжидает момент, когда в зале появятся Бокуто с Широфуку. Акааши пытается ни о чем не думать, разве что, о том, каким вкусным был тот чизкейк. Но голова разрывается от беспокойства, от уговоров самого себя прекратить это мракобесие непрошенных чувств и вовремя остановиться. Когда дверь в зал снова открывается, на пороге показывается не тот, кого он ждал, а незнакомый парень с огромной черной сумкой. Или не такой уж незнакомый… Акааши в недоумении крутит головой из стороны в сторону, как сова: Ацуму по-прежнему разминается на площадке. Кто же тогда только что пришел? — Йо, — парень с лицом Ацуму приветственно поднимает руку, подходит к скамейке, где обычно обитают менеджеры, и опускает на нее свою сумку. Акааши еще не видел Дайшо таким умиротворенным — менеджер мечтательно смотрит на сумку, будто там новенький спорткар, не меньше. Парень снимает кепку, являя миру выкрашенные в пепельный волосы, и до Акааши доходит. Ацуму подбегает к своему близнецу, за ним тянется паровозик из Комори, Сакусы и неизвестно откуда нарисовавшегося Суны, переодевался, видимо. — Саму! Ты правда принес онигири? Онигири? У Акааши рот моментально наполняется слюной. — Я же обещал, — хмыкает «Саму», открывая сумку и показывая ребятам ее содержимое. — На всю вашу ораву, с запасом. Не забудьте оставить Широфуку пару штук, иначе она меня отметелит при встрече. — С тунцом! — взвизгивает Ацуму, вгрызаясь в рисовый треугольник и радуясь, как ребенок. Акааши на своей скамеечке снова чувствует себя маленьким мальчиком, с которым не захотели играть другие мальчишки. — Да, но их мало, не обольщайся. Тунец дорогой нынче. Остальные с умебоши. Акааши не знал, что Сакуса умеет улыбаться. — У нас тут еще медийщики проект клепают, каждый день приходят, уже как родные, — вставляет Суна, кивком головы указывая на Акааши. — Пацану и Каори тоже хватит? — Спрашиваешь! — Акааши-кун, иди к нам, — подзывает его Суна, выражение лица у него при этом перманентно безразличное. Удивительный парень. — Это Осаму, брат-близнец Ацуму, как легко заметить. Он следит за тем, чтобы мы тут не подохли с голоду. — Спасибо, Рин, очень лестная характеристика, — фыркает Осаму. — Акааши-кун, бери онигири. Акааши едва успевает поблагодарить его и взять угощение — как же везёт сегодня на разбитые сердца и бесплатную еду, — как чья-то рука тянется следом, накрывая его ладонь своей. Когда он поднимает голову и видит, что это, естественно, мать его, не кто иной, как Бокуто, что-то в Акааши умирает и тут же воскресает. — Вот это повезло! — хохочет парень, вытаскивая из сумки сразу три штуки. — Блин, Бокуто, совесть имей! — возмущается Ацуму с набитым ртом. — Две для Юкиэ, — оправдывается тот, весело подмигивая Акааши, будто он его сообщник и так и должно быть. Он явно не в курсе, что Акааши до недавних пор даже не знал, что Бокуто с ней встречается. Где она, кстати? Он пришел один? Пока Ацуму ворчит на Бокуто, а Акааши уговаривает свое колотящееся сердце угомониться, по залу проносится громогласное «А ну харе!» тренера. Все взгляды моментально обращаются в тот уголок площадки, где Укай отчитывает Куроо, этот ненормальный еле сдерживает смех, а у снимающей их на камеру Сузумеды, кажется, трясутся коленки. — Ну и ну, — Осаму присвистывает. — Куроо и до деда добрался. — Я думал, что не рискнет. Ладно Ушиджима, он кремень, а простым смертным ж сколько нужно моральных сил, чтобы с тренером дольше минуты разговаривать, — задумчиво тянет Суна. — У Куроо-сана есть его дурость, ему не нужны другие силы, — тихо острит Акааши, надеясь, что это услышит только стоящий совсем рядом, плечом к плечу Бокуто. Такое соседство его слегка нервирует. Все переглядываются и дружно смеются. Бокуто хлопает его по спине, и, несмотря на выбитый из легких воздух, Акааши зачарованно смотрит на его лицо — оно почти светится. Рука сама тянется пройтись пальцами по бровям и ресницам, дотронуться лишь самыми подушечками, но Акааши вовремя вцепляется в свой онигири обеими конечностями. От греха подальше. — Я же говорил, что мне нравится этот пацан, — Дайшо утирает выступившие в уголках глаз слезы. — Поверить не могу, Дайшо нравится кто-то еще, кроме Мики. Не думал, что доживу до дня, когда услышу это, — Ацуму хватается за сердце. — Кстати, Акааши-кун, ты уже до всех в этой команде добрался, кроме меня и этих двоих, — Сакуса и Суна обмениваются равнодушными взглядами. — Когда наша очередь? Акааши бы душу продал, чтобы просто поесть и уйти отсюда сегодня, но у судьбы на него другие планы. — После тренировки подойду к вам, — обещает он. Следующий час проходит для Акааши мучительно. Куроо и Сузумеда пересматривают отснятый материал и бурно обсуждают, какие моменты стоит вырезать («Вот тут, где я спрашиваю, кто из ребят его больше всех бесит, а он говорит "Ты, паршивец! Ошиваешься тут чаще моего", надо оставить, это забавно», — трещит Куроо без умолку). Осаму уходит, как только все его онигири оказываются разобраны и съедены. Широфуку так и не приходит, и вместо нее с Дайшо всю тренировку сидит Мика. Акааши педантично взвешивает все свои чувства. Он уважает Широфуку и не хочет соревноваться с ней за внимание Бокуто. Да будь его пассией не она, а кто-либо другой, Акааши никогда не позволит себе лезть в чужие отношения. Это совершенно точно «нет» для него. Но ведь не будет ничего страшного, если он продолжит любить Бокуто? Просто будет дружить с ним, восхищаться им и всё такое, без попыток флиртовать. От этого ведь никто, кроме самого Акааши, не пострадает. Никто и не узнает ничего! Он будет скрывать свои чувства. Может, со временем они сами пройдут. И всё будет хорошо. Да. Всё точно будет хорошо. Его внимание возвращается к тренировочному матчу как раз в тот роковой момент, когда Бокуто снова взлетает над площадкой, и мир вдруг наполняется светом, и Акааши обреченно думает, что лично у него хорошо не будет примерно нихрена. Бокуто почти было пробивает, но его блокирует Суна, и выражение лица у аса в этот момент такое зверское, что Акааши невольно содрогается, хотя сидит на безопасном расстоянии. — Я был так близко! — завывает Бокуто по окончании игры. Его сторона выигрывает, обыграв соперника на два очка, чем крайне недоволен Ойкава по ту сторону сетки. Бокуто предсказуемо все равно не устраивает расклад, при котором обходят лично его. — Отставить нытье, Бокуто, — гаркает тренер, ступая на площадку. После разбора полетов спортсмены разбредаются кто куда: Иваизуми помогает Яку тренировать приемы, Кагеяма с Хинатой то ли дерутся, то ли просто валяются на полу, Ойкава отрабатывает свои и без того идеальные подачи. Ацуму машет из своего угла, и Акааши уныло плетется к нему. Куроо увязывается следом, скорей всего, чтобы просто поиздеваться. Ладно, стоит отдать Ацуму должное — он старается вести себя достойно. Акааши не знает, просто ли этот парень печется о своей репутации (посылая Ойкаву на три буквы, он почему-то о репутации не позаботился), или это аура Сакусы, где-то неподалеку делающего свои странные упражнения для запястий. Всё проходит в меру спокойно, пока Акааши не задает ему вопрос про забавные истории, связанные с волейболом, и Ацуму не делится случаем, когда он так торопился на тренировку в школе, что забыл дома футболку, и ему пришлось играть топлесс, чтобы не испортить рубашку. — Нет, это дурацкая история, — передумывает Ацуму спустя секунду после того, как ее рассказал. — Акааши, не записывай. — Акааши, записывай, — отрезает Куроо. — Эй, вы должны учитывать мои пожелания! — Кто сказал? — Вы же можете использовать это против меня! Признаю, что сам рассказал, но люди могут понять неправильно. — Иисусе, Ацуму, зачем нам использовать твои воспоминания против тебя? Цель проекта не в том, чтобы опозорить лучшую сборную университета, — проговаривает Куроо, но Ацуму уже завелся. — Ага, а потом в один прекрасный день в вашем инстаграме выйдет пост с заголовком капсом — «Мия Ацуму и его склонности к эксгибиционизму: свежая исповедь» или что-то в том же духе! У него за спиной громко вздыхает Сакуса. — Ацуму, — взгляд Куроо полнится каким-то снисходительным сочувствием, — мы работаем не в «Прошмандовках Токио». Или ты насмотрелся «Сплетницы»? Когда они, наконец, заканчивают, все остальные члены команды уже расходятся. Акааши чувствует себя выжатым и голодным, ему бы впору лечь сейчас прямо тут на полу и проспать вплоть до следующей тренировки. Он выходит из здания, падает на ближайшую скамейку и устало откидывается на спинку, прикрыв веки. До общаги не далеко, но сама перспектива ходьбы Акааши не устраивает. Боги, и почему он так сильно устал? Подсознательно он ощущает на себе чужой взгляд. — Куроо-сан, если это ты, то не смотри на меня так. Лучше добей. — Любопытные у вас с Куроо-саном отношения. Акааши распахивает глаза и суетливо принимает попытки сесть ровно, хотя секундой ранее неприглядно растекался по всей поверхности скамьи. Бокуто издает глухой звук, похожий на смешок или совиное уханье, и садится рядом. Свет от фонарей и подсветок на входе в спортивный пристрой ложится на него потусторонней дымкой, делая похожим на хищную птицу. Акааши приказывает себе не пялиться и все равно продолжает. Проклятье, лицо этого парня завораживает: его черты не такие неестественно привлекательные, как у популярных актеров, но все равно правильные, чуть угловатые, с широкой челюстью и острыми скулами. На высокий лоб падают обесцвеченные пряди, даже на вид сухие, однако вопреки этому Акааши хочется их коснуться, пропустить между пальцев. С него бы картины писать. Мечта академистов — идеализируй сколько хочешь… До увлеченного проведением параллелей между Бокуто и произведениями академического искусства Акааши не сразу доходит, что этот самый живой шедевр протягивает ему какой-то сверток. Принимая его, Акааши обнаруживает в своих руках уже остывшую онигири, завернутую в салфетку. — Я сказал, что две штуки для Юкиэ, но, думаю, она не обидится, если получит только одну, — объясняет Бокуто, наткнувшись на потерянный взгляд Акааши. — Но я… Ты… Я не… — Акааши впервые на своей памяти позорно не может подобрать слов, поэтому отчаянно краснеет, надеясь, что это не так заметно под желтым фонарным светом, и тихо произносит: — Спасибо, Бокуто-сан. — Да это ерунда. Если бы свою не съел, и её бы отдал, — говорит Бокуто, явно не придавая своему поступку большого значения. Если бы он знал, как у Акааши от этой «ерунды» теплеет в груди. Бокуто всё сидит, и Акааши не решается спросить, почему он не идет домой. Позволяет себе пользоваться тем, что Бокуто совсем близко, меньше полуметра, только руку протяни, и разглядывает его, разглядывает, жадно впитывает красоту, которая сама к нему подсела. Бокуто же, задрав голову, смотрит куда-то наверх, на небо, в самую гущу мерцающих в вышине неподвижных точек. — Люблю смотреть на звезды, — спустя минут пять выдает он, так и не опустив головы. — Они ужасно далеко, но, несмотря на это, светят так ярко, что все равно заставляют нас наблюдать за ними, восторгаться. Дотянуться бы хоть до одной, знаешь. Забрать себе. Любоваться. Он замолкает, всё еще изучая рассыпанные по небосклону осколки. Акааши не может не согласиться: да, забрать бы эту звезду себе. И любоваться.

***

Писательница Туве Янссон, создательница муми-троллей, была бисексуальна и большую часть жизни — 45 лет — прожила с художницей, с которой списала образ одной из своих персонажей, Туу Тикки. В молодости она была помолвлена с журналистом Атосом Виртаненом, который вдохновил ее на образ другого персонажа, Снусмумрика, и на их взаимоотношения с главным героем Муми-троллем спроецировала свою с бывшим женихом историю: Снусмумрик покидает Долину каждую осень и возвращается весной, оставляя Муми-тролля тосковать по нему — так Виртанен постоянно уезжал, потому что хотел путешествовать, а Янссон ждала, когда он вернется. Другой писатель и поэт, Перси Шелли, был одержим водой и катанием на лодках и предсказывал самому себе смерть от утопления, но при этом принципиально отказывался учиться плавать. Его дважды спасали, в том числе сам лорд Байрон, а на третий раз Перси Шелли таки утонул в 29 лет. Его жена Мэри Шелли, подарившая миру «Франкенштейна, или Современного Прометея», после кремации супруга оставила себе его сердце, не поддавшееся огню. Говорят, она хранила его в шелковом саване и всюду носила с собой. После ее смерти сердце это нашли завернутым в одно из последних стихотворений Перси в ее рабочем столе. Акааши нежно любит литературу, любит копаться в текстах и анализировать детали, искать символизм в используемых автором цветах, именах, животных. Он любит эти дурные факты о великих деятелях художественной литературы. Но несмотря на этот живой интерес, проходящий через судьбу Акааши красной нитью со школьной скамьи, всего за три недели глупые мелочи о жизни Бокуто Котаро занимают в его душе всё больше места, оттесняя литературу, волейбол и всё прочее, когда-либо имевшее значение. Он мог бы завести блокнот — такой, знаете, девчачьий, розовый, с блестками и замочком — и записывать туда то, что узнает о Бокуто. Возможно, с аномальным фанатизмом. Возможно, большая часть страниц в этом блокнотике уже была бы исписана. Бокуто двадцать лет. Он учится на факультете спортивных наук, не любит психологию и биохимию, однако хорош в методике преподавания и анатомии. У Бокуто большая полная семья с кучей родственников, приезжающих на праздники. Ещё у него две старшие сестры, поэтому он хорошо понимает женщин и относится к ним с уважением. В детстве Бокуто имел, как он сам говорит, стандартные заводские настройки любого активного и любознательного ребенка со встроенными интересами: динозавры, космос и мифы Древней Греции. Потом он впервые побывал на школьном волейбольном матче одной из своих сестер, игравшей в женской команде, и влюбился в этот вид спорта. В школьные годы родители и учителя думали, что у Бокуто СДВГ, но он просто был чрезмерно энергичным и думал только о волейболе. Тогда у него и начала страдать успеваемость. Сверстники, даже сокомандники, не поспевали за энтузиазмом Бокуто и не могли играть с ним на равных: на пробежках он первым срывался с места и преодолевал дистанцию, но когда радостно оборачивался назад на финише, рядом никого не было. Он часто замыкался и прятался в маленьких пространствах, сворачиваясь в комочек под столом или в шкафчике, чтобы скрыть свою уязвимость. Другие дети считали, что он переигрывает. По окончании старшей школы Бокуто пришло приглашение от университета Васэда. Его новая команда состояла из таких же помешанных на волейболе маньяках, не уступавших ему в навыках. На первом курсе Бокуто познакомился с Куроо, освещавшим первый прошлогодний сезонный матч. Куроо оказался на год старше, но тоже учился на первом курсе, потому что изначально пошел на политические науки и экономику, а затем перепоступил на факультет культуры, СМИ и общества. Тогда Бокуто впервые обрел настоящего друга, который в минуты апатии поддерживал его, а не просил перестать драматизировать. Акааши ловит каждое слово Бокуто и запоминает моменты, которыми тот делится, наделяя самые мелкие подробности большим значением. Он знает, что Бокуто в отношениях и что ему самому ловить совершенно нечего, но хватает каждую возможность побыть рядом и узнать что-то новое о нем. Акааши добровольно усаживает себя на цепь и вьется возле Бокуто неприкаянной дворнягой, и это походит на нездоровую зависимость, о чем ему любезно сообщает Коноха. — Нет, серьезно, — лучший друг возводит руки к небу в молитвенном жесте, едва не опрокинув чашку с чаем, — как только закончишь с этим вашим проектом — завязывай. Это ж помешательство. — Я в курсе, — слабо огрызается Акааши, прячась за собственной чашкой. — Ты его хоть не сталкеришь, я надеюсь? — прищуривается Коноха. Акааши неопределенно поводит плечами. — Только в соцсетях? — Ты жуткий, — резюмирует Коноха спустя минуту многозначительного молчания. — Ты гребаный террорист. Поверить не могу. В коридоре хлопают дверью, оповещая о приходе. На кухне появляется сосед Конохи, молчаливый великан Вашио. Он играет в баскетбольной сборной и исключительно импонирует Акааши тем, что всегда вежлив и абсолютно не заинтересован в чужих делах. — Кто террорист? — спрашивает он, скорее, для проформы, чем из искреннего желания знать. — Вон сидит! — Коноха тычет в сидящего напротив Акааши длинным пальцем. Акааши его за этот палец перехватывает и мстительно проворачивает, Коноха верещит. — А, — кивает Вашио, как будто ему всё с самого начала было ясно, и исчезает в своей комнате. Акааши всегда приходит к Конохе сам, а не зовет его к себе, потому что, ну, Цукишима. При худшем раскладе его сосед мог, конечно, оказаться скандалистом, тусовщиком со склонностью устраивать пьянки в их совместной обители или, хуже всего, Куроо Тецуро, а Цукишима никем из них, к счастью, не является. Но является студентом с направления музейного дела (казалось бы, их с Акааши интересы должны пересекаться) и грубияном с самомнением высотой с токийскую телевизионную башню (по этой причине их интересам не суждено пересечься). — Ты бы хоть фотографию этого своего Бокуто показал, — выдает Коноха, подуспокоившись. — Тебя с него размотало в щи, а я даже не знаю, как этот душегуб выглядит. Акааши нехотя достает телефон и открывает инстаграм Бокуто. — Три тысячи подписчиков, — присвистывает Коноха, едва успев взять телефон в руки. — А чувак реально популярен, я смотрю. Ну-ка, что у нас тут… Ладно, как мужчина, способный объективно оценить красоту другого мужчины, могу признать, что он красав… Подожди, это же..! — Коноха хмурится, переводит взгляд с экрана на Акааши, потом обратно, и, наконец, картинно прикрывает рот ладонью, как юная дева из восемнадцатого века, увидевшая нечто непотребное. — Ну что еще? — требовательно спрашивает Акааши, раздражаясь. Что этот клоун пытается изобразить своей пантомимой? Когда Коноха отнимает руку от лица, оно у него серьезное, как никогда. — Кейджи, — выговаривает он как-то размеренно, словно успокаивая дикого зверя. Или плачущего ребенка. — Кейджи, я очень не хочу тебя расстраивать, но как твой лучший друг обязан предупредить. — Говори уже. Коноха набирает в легкие побольше воздуха. — Кейджи, — снова повторяет он, ставя чашку на стол и беря ладони Акааши в свои. Акааши пугает эта бережность. — Твой Бокуто не свободен. Он парень Широфуку Юкиэ, я ее знаю, она с моего факультета. Ты только не… Акааши понимает, отчего друг так распереживался, и решительно заглядывает ему в глаза, вкладывая в свой взгляд всё смирение и отчаяние, трепет и терпение. Безмолвно говоря ему: «Я знаю». Карфаген должен быть разрушен. Коноха обрывает себя на полуслове, и в комнате повисает тишина такая густая, что ее можно черпать ложкой. — Ты знал, — ахает Коноха, и Акааши ему просто кивает. Они сидят так ещё какое-то время, после чего Коноха закрывает лицо руками, будто готов расплакаться, и нервно, хрипло смеется. До Акааши доносится, как он шепотом говорит: «Какой же болван, просто, блять, сказочный кретин». Акааши криво улыбается краешком рта. Ну надо же, прямо озвучивает его собственные мысли.

***

Спустя неделю, когда до «дня икс» остается всего пара суток, вся основная работа проделана — Акааши заканчивает опрашивать волейболистов и менеджеров, собрав достаточное количество интересной информации, Ячи оформляет текст с фотографиями в красивые картинки для отдельных постов и лонгрида, а Сузумеда потихоньку отбирает кусочки видео для того, чтобы склеить их вместе и добавить в общий ролик со всеми остальными спортивными сборными, — а команда гудит от нетерпения перед турниром, происходит непредвиденное и страшное. Куроо объявляет, что влюбился. Эта новость вбивается в гробовую доску Акааши последним гвоздем. Боги, он всего лишь хотел спокойно пообедать. — Если бы ты его увидел, ты бы меня понял, клянусь! — божится Куроо, хватая Акааши за плечи и встряхивая. — Не уверен, — вяло отвечает Акааши, с гастрономической печалью глядя на свой расплескавшийся по столешнице суп, который он, вообще-то, ест. — Ты говоришь так, потому что не видел его! — заявляет Куроо, не замечая чужого горя. — Ты повторяешься. — И повторюсь еще хоть сто раз! Акааши, он такой… такой… — Тебе бы в театральном кружке играть. Может, уйдешь из студии? — Я тебе уйду! — сердится Куроо и щелкает Акааши по носу, но моментально переключается обратно на свои стенания о некоем «Кенме», который помогал выступавшим на конференции Научного сообщества по технической части (наверняка тупо слайды в презентации переключал), куда Куроо позвали в качестве журналиста для освещения мероприятия. «Это просто невыносимо», — думает Акааши, со злостью протирая столешницу салфеткой и с неудовольствием обнаруживая пятно еще и на своих брюках. «Он так легко делится этим», — завистливо думает Акааши, глядя исподлобья на распинающегося Куроо. Сам он в жизни бы никому, кроме Конохи, не признался в своей симпатии, будь даже Бокуто свободен. Разве это не всё равно, что дать кому-то ключ от своего сердца и сказать «Держи, дружище, можешь поковыряться, но положи потом на место, ладно?». — Меня к нему не просто влечёт — волочит, понимаешь? Мешком Санта-Клауса в первые минуты Рождества, вьюком одинокого странника, грязным шлангом по тропкам между красивейшими клумбами, — Куроо снова хватает Акааши, на этот раз за ворот кардигана, и смотрит, как герой шекспировской трагедии. — Так вот что имеется в виду в выражении «тащиться по кому-то», — невпечатленно роняет Акааши. — А я думал, ты сможешь оценить красоту моих метафор! Ты же филолог! — обижается этот дурак. Большую часть времени Куроо заставляет его испытывать острые приступы раздражения, да и сейчас — не исключение, но в то же время Акааши преисполняется к нему каким-то теплом и благодарностью. За то, что такой дурной и открытый. За то, что показывает, каким можно быть и как не бояться своих чувств, пряча за семью замками, а носить их с гордостью. — Меня, кажется, тоже. Волочит. Со всеми идеально точно подобранными Куроо метафорами и сравнениями. Сам Акааши, раз уж речь пошла о литературных терминах, чувствует себя литотой или, допустим, спондеем — незначительным и лишним, с преуменьшенной важностью. — К Кенме? — ужасается Куроо. — Ага. К нему, — неожиданно весело соглашается Акааши. Он понятия не имеет, кто такой этот Кенма. С тихим противным звуком отодвигается стул, и за их столик присаживается кто-то ещё. Акааши, конечно же, знает — кто именно. Догадался бы не глядя. — Ты и Акааши уже замучил своей мыльной оперой? — Бокуто садится рядом с Куроо, кидая спортивную сумку на соседний от Акааши стул. Он беззаботно улыбается ему, как делает это при каждой их встрече, но у Акааши вопреки всему сердце заходится чечеточным ритмом. Акааши незаметно кладет руку на грудь, делая глубокий вдох. Потому что сердце — это такая штука, которая должна биться, чтобы человек жил, биться, понимаете, а не бороться за свое существование! — Бокуто. Братан, — Куроо драматично вздыхает, дожидается, когда ему на плечо упадёт тяжелая ладонь друга, и снова вздыхает. — Это было оно, то самое, понимаешь? С первого взгляда, Бокуто. Я увидел его, и последняя полудохлая бабочка у меня в животе встрепенулась. Куроо выглядит очень несчастным, но Акааши всё равно думает, что звучит это отвратительно. Он даже не успевает ничего сказать, только открывает рот, как этот доморощенный Ромео поднимает указательный палец вверх и тычет им в него. — Нет. Даже не смей что-то говорить по этому поводу. Твоя физиономия так и подсказывает мне, что ты, бессердечный, скажешь что-то гадкое и ранишь меня в самое мурчало. Акааши закрывает рот, поджимает губы и благородно отмалчивается. Куроо это вполне удовлетворяет. Он снова погружается в свою роль страдальца и пытается использовать Бокуто, как будто бы и не замечающего наигранности в его поведении, в качестве жилетки для слёз. Буквально. — Кстати, — Куроо отвлекается от фальшивых рыданий. — Юкиэ придёт завтра? Хочу дать всем заранее увидеть проект, чтобы никто потом не возникал, мол, я тут стремно получился и всё такое. Аппетит у Акааши пропадает окончательно. К Широфуку он никаких негативных чувств не испытывает, она этого ничем не заслужила, но всё же каждое лишнее напоминание о том, что его большое и светлое обречено остаться безответным, больно бьет по самооценке. Он откладывает в сторону ложку, так и не доев злополучный суп, и резко встает, подхватывая сумку. — Ты куда собрался? — удивляется Куроо. — Сбегает от тебя, Тецу, — с мудрым видом объясняет Бокуто. — Да, — соглашается Акааши, умолчав, что сбегает не от Куроо, а от фантома Широфуку и собственной никчемности. — Твой драмкружок меня утомил. Бокуто-сан — более благодарная публика. — Точно! Ты, кстати, из него исключен. — Какая благость. Акааши собирается уходить и не удерживается от того, чтобы напоследок бросить тоскливый взгляд на Бокуто. Тот смотрит на него в ответ с озорством, и это его непробиваемое добродушие, это милосердие к утопающему, о котором сам Бокуто и не подозревает, когда-нибудь Акааши погубит. Куроо вдруг вскакивает тоже, на ходу запихивая в рот протеиновый батончик. — Чуть не забыл! Акааши, я хотел, чтобы ты помог мне и Сузумеде отобрать материал для ролика. — Н-но… — Не принимается. Давай-давай, пошли. Пока, Бо, увидимся завтра! Акааши покорно позволяет Куроо схватить себя за руку и потащить к выходу из кафетерия. Он едва успевает попрощаться с Бокуто, который складывает руки рупором и кричит: «Ака-а-аши, ты сможешь!». Что ж, стоит ли говорить, что у Акааши случается секундный сердечный приступ? Видят боги, он никогда не привыкнет. Сузумеда сидит за письменным столом в комнате студсовета, поджав под себя одну ногу и высунув изо рта кончик языка от усердия. Перед ней — ноутбук, его крышка полностью заклеена стикерами из универского мерча, с какими-то персонажами аниме и логотипами всех ближайших кофеен. Когда они с Куроо заходят, она даже не поднимает головы. Ещё в комнате обнаруживается Саэко в очередном ярком топе, она явно как раз собирается уходить. — Здарова, мать, — салютует ей Куроо. — Добрый вечер, — сдержанно здоровается Акааши. — Привет-привет, мальчики, — Саэко достает из сумки косметичку, из нее — блеск, и педантично наносит на губы не менее трех слоев. Куроо, естественно, не упускает возможности потрепаться. — Не поверишь, но я как раз хотел написать тебе и спросить — не придешь завтра на тренировку волейбольного клуба? Мы будем показывать всем причастным результаты нашей совместной работы, и, думаю, присутствие главного редактора не будет лишним. — Мысль хорошая, — тянет Саэко, — но мне там быть, пожалуй, необязательно. Всю работу проделали вы, я к этому отношения не имею, у меня свои проекты, ещё «Медиа года» на носу… В общем, не к месту я там буду, как будто ваши лавры стяжать пытаюсь. Девушка перепроверяет содержимое сумки, приглаживает короткие светлые волосы и улыбается. — Неужели ты не соскучилась по Ушиджиме-куну? Мне казалось, ты была весьма заинтересована в нём после прошлогодней лиги... — Куроо, милый, — обращается к нему Саэко с интонацией той самой сучковатой тёти, у которой много денег и ухажёров, — я никогда не стану встречаться с мужчиной, у которого сиськи больше, чем у меня. — Но ведь это физически невозможно, — Куроо игриво выгибает бровь. — Ни один парень и не каждая девушка тебя переплюнет, уж поверь. Саэко хохочет и бьет его по плечу, мол, ай да негодник. Куроо смеётся тоже, но от Акааши не укрывается, как он на мгновение теряет равновесие. — Ты ужасный, просто безбожный льстец. За это я тебя и люблю. А теперь перестань загораживать мне дверь. Ну, я пошла, вы тут всё доведите до ума, — она задумывается, будто что-то забыла. — И если встретите Рюноске, скажите ему, что ужин в холодильнике, а я ушла на свидание. Всё, убегаю! Как только за Саэко закрывается дверь, Куроо переводит дух. — Силушки у неё, конечно, за двоих… Каори, как дела? — Заебалась, — бурчит та себе под нос. — Зачем я столько наснимала? Акааши подходит к столу и встает у нее за спиной. Видео и вправду очень много, причем стоп-кадры у всех довольно похожие за счет того, что снимали всё в одном и том же месте. — Покажи, что у нас пока имеется готового, — просит Куроо. Сузумеда переходит в видеоредактор, и они вместе смотрят трехминутный ролик. В нем отрывки интервью, где Акааши разговаривает то с Иваизуми, то с Хинатой, кусочки самих тренировок с без конца скачущим по экрану мячом, кадры со смеющейся над чем-то командой, перебирающими бумаги Широфуку и Дайшо, катающимся у Бокуто на спине Куроо. Видео заканчивается, и Акааши ловит себя на том, что у него щиплет в уголках глаз. Он провел с этими ребятами всего около месяца, но уже привязался к ним так, что не может поверить — уже послезавтра проект будет окончательно завершен и выложен, и ему больше не нужно будет приходить в тренировочный зал трижды в неделю. Акааши уверен, что связь с командой не потеряется и они останутся хорошими друзьями, он даже будет приходить поболеть за них на следующих матчах, но конкретно это время, проведенное с ними, останется только в воспоминаниях. Наверное, и столь большой пласт его взаимоотношений с Бокуто останется в прошлом, ведь их связывают, в основном, лишь эти беседы для проекта и, как ни странно, Куроо. Считает ли Бокуто его своим другом? Захочет ли он общаться с ним и впредь? — Акааши, — проницательно говорит Куроо. — Ты сейчас расплачешься, по-моему. — Неправда, — отрезает Акааши и отходит от стола, чтобы больше не стоять у Сузумеды над душой. — Сузумеда-сан, получилось очень душевно. Мне кажется, можно добавить ещё чуть-чуть, и уже этого будет более чем достаточно. — Спасибо, Акааши, — Сузумеда позволяет себе потереть уставшие глаза и потянуться. Куроо тоже отходит от нее, становясь возле Акааши. Вид у него довольный. — Согласен. Вставь ещё пару каких-нибудь коротких видосиков и блиц с Укаем. И voila! Вы прекрасны и восхитительны! А мне нужно срочно найти все соцсети Кенмы и пролайкать каждый его цифровой след… Акааши уже готовится к новому витку любовного безумия, когда его, вероятно, спасает сам Иисус. — Мне кажется, этот отрывок тоже можно включить в видео, он довольно удачный. Как думаете? — Сузумеда разворачивает ноутбук к парням и включает проигрыватель. На записи Акааши разговаривает с Бокуто, оба сидят на скамейке в тренировочном зале, в углу кадра можно заметить разговаривающего по телефону Дайшо. Бокуто эмоционально что-то рассказывает, как всегда размахивая руками. У Акааши на коленях блокнот, раскрытый на идеально белом, нетронутом развороте. Он внимательно смотрит на Бокуто и слушает, ничего не записывая. Всё выглядит замечательно ровно до того момента, пока Акааши в объективе камеры не начинает улыбаться. Акааши, который смотрит эту запись, леденеет в ужасе. Он никогда так не улыбался. Он не знал, что умеет так улыбаться — умиротворенно, очарованно, слегка приподняв уголки губ. Неосознанно. Так не улыбаются, просто беря у кого-то интервью для проектной работы. Иисус не спасает его, а подставляет так, что Иуде и не снилось. Акааши медленно поднимает взгляд на Куроо и впервые видит на его лице эмоцию, похожую на смятение. Руководитель слабо хмурится, и это похоже не на недовольство, а жалость. Потом Куроо тоже переводит взгляд на Акааши и не сразу успевает изменить выражение лица. Он поджимает губы. — Да, выглядит мило. Можешь добавить, — чуть запоздало произносит Куроо, когда Сузумеда после минуты молчания непонимающе приподнимает одну бровь. Акааши думает, что нет ничего более жалкого, чем быть пойманным с поличным лучшим другом человека, который тебе нравится. Особенно, если этот лучший друг знает, что взаимности можно не ждать. Акааши думает: «Это пиздец».

***

«Да ебаный же пиздец», — Акааши утыкается лицом в подушку и хочет повыть, но не позволяет себе сделать это даже тихо — Цукишима в соседней комнате услышит. Он, конечно, ничего ему не скажет, не постучит по стенке и подкинет под дверь банановую кожуру, но при встрече пристыдит одним только взглядом, а Акааши и без этого хуево. Придя в свою комнату, он наскабливает себе немного сил на то, чтобы переодеться, и весь оставшийся вечер бесцельно лежит на кровати, глядя в потолок и борясь с трусливым желанием удалиться из всех чатов студии. Он знает, что это бы ничего не изменило, но в некоторой мере избавило бы его от легкой формы паранойи. Они с Куроо никак не обсуждали произошедшее. По сути, Куроо вообще не давал ему понять, что он догадался о более-чем-дружеских чувствах Акааши к Бокуто. Может, он и не подумал ничего такого. Может, Акааши и почудилась жалость в его глазах. В конце концов, разве мог Куроо настолько хорошо изучить Акааши всего за пару месяцев, чтобы понять сделать выводы лишь по его улыбке? Но они просто обоюдно опустили этот момент, сделав вид, что всё нормально, и разошлись примерно через полчаса. Акааши хочется верить, что Куроо может быть достаточно тактичным, чтобы закрыть на свое маленькое открытие глаза и оставить его подернутым завесой тайны. Но страх, что Куроо поделится соображениями с Бокуто и тот больше никогда не заговорит с Акааши, плотно поселяется в его голове. Черт, это ведь даже не сам Бокуто, а только Куроо, и всё равно у Акааши от тревоги сводит челюсть. Стоит ему более-менее расслабиться и через пару часов ментального разложения настроиться на выполнение домашки, как он осознает. Завтра этот фрагмент увидит команда. Увидит Бокуто. Увидит Широфуку. Послезавтра этот фрагмент увидит весь университет. Какова вероятность, что кто-то распознает в улыбке Акааши всю ту нежность, которую он испытывает? Пожалуй, она очень мала. Нужно хорошо знать Акааши, чтобы быть способным сделать какие-то выводы. Да, ведь Сузумеда же не заметила ничего из ряда вон выходящего. Отчего тогда ему снова так хочется выть? — Эм, — у порога его комнаты маячит Цукишима. Поглощенный своими душевными терзаниями, Акааши даже не заметил, как он вошел. Это первый раз, когда Цукишима заходит к нему в комнату. — Эм, — повторяет Цукишима, окидывая лежащего, как в гробу, Акааши взглядом человека, увидевшего на улице дохлую мышь, и пафосным жестом поправляет очки на носу. — Тадаши просил передать, что завтра не сможет прийти на какой-то там ваш сбор. Скажешь руководителю. Ему самому неловко писать ему об этом. Ах да. Цукишима же дружит с Ямагучи. — Ладно, — бесцветно отвечает Акааши, продолжая сверлить взглядом потолок. Цукишима с чувством выполненного долга собирается уходить, но ненадолго задерживается в дверях и неуверенно спрашивает: — Ты в порядке? — и это самое любезное, что он пока что говорил Акааши. — В полном, — пресно отвечает Акааши. Этот ответ, видимо, удовлетворяет внутреннего порядочного человека Цукишимы, и он покидает его комнату, хлопнув дверью для баланса Вселенной. Акааши хочется, чтобы между дверью и косяком оказалась его голова. Он засыпает в неизменном драмаквинском настроении, с тяжело колотящимся в ожидании сердцем. Наутро ему немного легче, но от глухой тревоги всё так же пухнет голова. Литровая бадья кофе без молока, которую он выпивает за первые пять минут утренней лекции, не приносит ему никакого облегчения (милостивый гугл сообщает Акааши, что кофе может вызывать повышенную тревожность, и он срочно хочет удавиться). — Привет! — когда он приходит на следующую пару за десять минут до начала, на соседнее место предсказуемо приземляется Нацуко — сегодня она без стрелок, но с большим количеством румян и нарисованными веснушками. Выглядит мило. Акааши здоровается в ответ, и Нацуко, окинув его придирчивым взглядом, делает губы уточкой. — Что-то случилось или ты просто не выспался? — Ничего не случилось, — уклончиво бурчит Акааши, открывая тетрадь. В прошлый раз его соседка поинтересовалась, почему он не использует для записей планшет, и ему пришлось объяснять, что он легче запоминает информацию, прописывая ее вручную. О том, что зачастую его конспекты обрываются на второй или третьей странице, потому что он отвлекается на мысли о предстоящем обеде или Бокуто, он умолчал. — Как скажешь, — благосклонно отступает Нацуко. Акааши какое-то время тупо смотрит на чистую страницу перед собой. Нацуко дружелюбная и прямолинейная, вся как на ладони. Такие люди всегда вызывали в Акааши иррациональное чувство доверия — они не осуждают и не заискивают перед тобой. Акааши несколько раз взвешивает все «за» и «против» и, всё-таки, осторожно спрашивает у нее: — Как ты считаешь, — начинает он, предполагая, что совершает очередную глупость, и Нацуко без лишних слов принимается внимательно его слушать, — если, условно, тебе кто-то очень нравится, и лучший друг этого человека случайно узнает о твоей симпатии к нему… Станет ли он рассказывать лучшему другу? Ему немного неуютно от понимания, что Нацуко наверняка спросит, про него ли этот вопрос и кто ему нравится, но она ничего такого не говорит. — Если этот лучший друг плохо к тебе относится, то, думаю, расскажет, — спокойно выговаривает Нацуко, пожимая плечами. — Чтобы вместе постебаться и прочее в таком духе. — А если вы с ним тоже в хороших отношениях? На этот раз девушка задумчиво потирает подбородок. Акааши взволнованно наблюдает за ее пальцами с розовым маникюром. — Ох, — Нацуко вздыхает и с сомнением в голосе начинает рассуждать. — Будь я на его — или её — месте, мне бы, наверное, захотелось поделиться с лучшим другом. Но это не просто сплетня, если я раскрываю тайну другого своего друга. Было бы неправильно так с ним поступить, это настоящее предательство. В конце концов, я ведь узнала его секрет случайно, верно? И не имею права распоряжаться этим знанием в своих интересах. Она качает головой, будто говоря себе: «Да, звучит разумно, ты права». Затем поворачивается к Акааши, всем видом излучая непоколебимую уверенность. — Хороший человек не станет решать за тебя, нужно кому-то другому знать о твоих чувствах или нет. Даже если тебе нравится его лучший друг. Он даст тебе выбор: признаться самому или не признаваться вообще. По-моему, хороший человек не может поступить иначе, — Нацуко улыбается ему, чуть сморщив нос, и вдруг треплет по волосам, вызывая недоумение и что-то ещё, похожее на благодарность. — Знаешь, Акааши, я считаю, тебе не о чем переживать. Ты просто прелесть, так что никто никогда и не подумает причинить тебе боль таким образом. В этот момент в аудиторию заходит профессор, и Нацуко, не дав Акааши опомниться, просто подмигивает ему и переключает свое внимание на доску. Уложенное каре, румяна на щеках и носу, сережки в виде ягод вишни, футболка с Hello Kitty — Акааши с трудом верится в то, что эта девушка так легко, при помощи столь тривиальной вещи, как вера в людей и их доброту, смогла если не избавить его от снедающей со вчерашнего вечера паники, то облегчить её. — Спасибо, — выдыхает он, и Нацуко шутливо прижимает палец к губам — профессор начинает лекцию. Всё оставшееся время до тренировки и, по совместительству, часа Страшного суда для Акааши, он то перематывает время назад, чтобы ни в коем случае не дать Куроо увести его из кафетерия в комнату студсовета к Сузумеде, то вперед, чтобы просто пережить и встречу с Куроо, и свой потенциальный позор, и желание залезть в петлю от неизвестности. На этот раз Куроо не дожидается его у аудитории, и в любой другой день Акааши бы счел это подарком богов, духов или Иисуса — кого угодно, в общем-то, он не слишком религиозен. Но сегодня отсутствие Куроо у двери и его «жду не дождусь нашего нового свидания, куда пойдем, дорогой?» щекочет Акааши нервы. Уно реверс, блять. Преподаватель по философии как-то сказал, что наиболее несчастными нас делает способность мыслить, помнить о том, что мы смертны. Нас пугает и загоняет в рамки факт смертности — нас самих или наших близких. «Наверное, было бы лучше быть котиком: спать, играть и не думать о том, что когда-нибудь ты умрешь. В нас же всегда будет этот червяк под названием "сознание"»,— сказал тогда профессор, подводя итог семинару. До этого он, помнится, объяснял кому-то из студентов, что такое люстрация, хотя каким образом это вообще относится к философии, и Акааши думал не о законодательных ограничениях, а о древнем обряде очищения через жертвоприношение, и пытался прикинуть, будешь ли ты считаться защищенным от зла и бедствий, если принесешь в жертву себя, ведь технически… Так вот. Акааши хотел бы сейчас возразить профессору, что наиболее несчастными нас делает способность не просто мыслить, а надумывать. Сходить с ума от той угрозы, которую, возможно, твой мозг создал искусственно. Быть мнительным и склонным к беспокойству о тех вещах, которые еще не произошли и, может быть, вовсе не произойдут. Несмотря на мучительное ожидание и желание оказаться в тренировочном зале как можно скорее, чтобы убедиться, что всё под контролем и никто не обсуждает, какой Акааши негодяй, влюбившийся в чужого парня, он приходит за десять минут до начала, когда вся команда и студийщики уже в сборе и готовы смотреть видео. — Акааши-кун! — зовет его Иваизуми, и Акааши весь внутренне подбирается, но тот хвалит его: — Ты очень хорошо пишешь, мне понравилась статья. Из текстов для отдельных постов я успел прочитать только про себя и Ойкаву, но они тоже были супер. Для того, чтобы Дурокаву изобразить адекватным человеком, нужен талант. — Ива-чан, это грубо! — Грубо — это как ты обычно со всеми разговариваешь, а я всего лишь честен. Акааши слегка затравленно вглядывается в чужие лица: все выглядят довольными, Яку и Суна облепили с обеих сторон Ацуму и хихикают, очевидно, с его интервью, напечатанного на листе, который он держит в руках. Акааши ищет взглядом Куроо и быстро находит. Конечно же, он в компании Бокуто. Оба замечают Акааши, Бокуто усиленно машет ему рукой, приглашая к ним, и у Акааши всё обмирает внутри. — Припозднился ты сегодня, — говорит ему Бокуто, его голос звучит как обычно, и улыбка тоже выглядит привычно доброжелательной и искренней. — Я уж было забеспокоился, что ты вообще не придешь. — Да, хм, у меня были некоторые дела, — Акааши неловко кашляет, прочищая горло. — К слову, о тех, кто не придет, — он смотрит на Куроо, пытаясь разгадать его — успел ли уже что-то сказать Бокуто? Собирался ли? — Ямагучи просил передать, что не сможет присутствовать сегодня. Причин не знаю. Куроо чуть склоняет голову вбок, по-кошачьи сузив глаза. Обыкновенно у него все эмоции на лбу прописаны субтитрами, но сейчас Акааши может прочитать в чужом потяжелевшем взгляде целое ничего. Акааши сглатывает вставший в горле ком, приготовившись к выпаду, но Куроо неуловимо меняется в лице, становясь обычным дурачливым собой. — Наш славный парень Ямагучи не придет? А как же овации, как же упоминание в титрах, поклоны и букеты цветов, которые мы заслужили и которые обязаны получить после показа ролика? — руководитель трагично заламывает брови и косится на Акааши, как бы прося подыграть. Впрочем, как всегда, не дожидается ответной реакции и со снисходительной улыбкой продолжает разыгрывать спектакль одного актера. — Но это так, лирика. Печально то, что в честь успешного завершения проекта и завтрашнего турнира у ребят как раз было принято решение вместо сегодняшней тренировки всем вместе выдвинуться в ближайший парк и поесть чего-нибудь вкусного, а Ямагучи пропустит это. Акааши медленно моргает. — Что? Вместо тренировки? — Ага, — вмешивается Бокуто, его глаза лучатся предвкушением. — С разрешения тренера, разумеется. Ушиджима, бездушная машина, недоволен, но старик дал добро на отдых, мол, нечего нам тут из кожи вон лезть перед важным матчем. — Это… замечательно, — заторможенно говорит Акааши. Бокуто закидывает руку ему на плечи и чуть надавливает, делая дружеский захват. Акааши не может понять, это он сам задерживает дыхание или просто задыхается. Взгляд испуганно мечется к Куроо, но тот мастерски делает вид, что очень занят разговором с Сузумедой, которая, видимо, загружает видеоролик на ноутбуке. — Ты чего такой потерянный? — Бокуто отпускает Акааши, но только для того, чтобы с силой ткнуть ему пальцем в грудь, заставив резко выдохнуть. Бокуто громко, заразительно смеется, глядя на то, как Акааши потирает пострадавшее место. — Выше нос, Акааши! Хочешь, я тебе булочку с мясом куплю? Или онигири? Точно, ты ж в прошлый раз онигири Осаму за обе щеки уплетал. — Спасибо, Бокуто-сан, но не стоит… — Не-а, решено! С меня онигири, чтоб ты не дулся! — Бокуто улыбается так, что его глаза превращаются в щелочки, и Акааши до одури хочется ткнуть пальцем ему в ямочку. Куроо и Сузумеда, наконец, зовут всех смотреть ролик, и их орава из двадцати человек собирается в настоящую «могучую кучку». Ноутбук ставят на скамейку и рассаживаются вокруг него на полу, Акааши оказывается между между Ячи и Ойкавой, который, к его удивлению, смотрит видео внимательно и молча. Глаза у него блестят. Акааши нервно ерзает, ожидая того короткого фрагмента с ним и Бокуто, но, когда он появляется на экране и сменяется следующим кадром, никто не задерживает на нем внимание. Бокуто только орет «Это я!», как он делает со всеми моментами, где появляется, а все по очереди отвечают ему: «Мы знаем, Бокуто». Широфуку, сидящая рядом с ним, смотрит на него, скорее, с какой-то материнской лаской, нежели восхищением как его девушки. Что-то в духе «моя ты радость». Когда видео подходит к концу, Акааши ощущает, как его отпускает. Давящее чувство вины и тревоги исчезает, оставляя едва заметные следы в тех местах, где ранее глубоко вошли его когти. Акааши разрешает себе подхватить общий смех над уморительными ответами тренера в блиц-интервью («Хошиуми, ты слышал? Старик сказал, что ты ему в кошмарах снишься!» — «Да мы с ним один раз всего в темном коридоре вечером столкнулись, так он меня за призрака принял и до сих пор шугается иногда!»). Команда и «Ай-Студио» благодарят друг друга за проделанную работу, и все начинают собираться в парк. — Ну Юкиэ, а меня подождать? — кричит Бокуто Широфуку, уже стоящей у дверей и собравшейся выходить, возле нее надевает шапку Сузумеда. — Ты сегодня взрослый самостоятельный мальчик, иди поиграй с друзьями, — ехидничает девушка, выбегая на улицу. — А я хочу погулять с подружкой! Дайшо покатывается было, но Мика осаждает его одним взглядом, и смех переходит в неловкий кашель. — Ах так! — деланно оскорбляется Бокуто, показушно насупливается и хватает Куроо с Акааши за руки, беря каждого под локоть. — Ну и ладно! Пацаны, сегодня я весь ваш. — Как будто это что-то новенькое, — фыркает Ацуму, одевшийся быстрее всех и скучающий с руками в карманах. Акааши, прижатый к горячему даже через толстовку Бокуто, мысленно считает до десяти. От него не укрывается, как Куроо хитро стреляет в него глазами, выглядит он при этом ни капли не грозным. Акааши поджимает губы. Этот интриган всё правильно понял, но не злится на Акааши, а… глумится над ним? — Завидуй молча, Цум, — беззлобно подтрунивает Бокуто. — С чего бы мне… — Ацуму, помоги мне с молнией. Парень моментально забывает об их существовании и мчится к позвавшему его сокоманднику. Он пару раз дергает за застрявшую на середине молнию, спустя около тридцати секунд наконец сумев расстегнуть куртку с торжествующим «ха!». Сакуса, которому и потребовалась помощь (разве этот человек подпускает к себе окружающих меньше, чем на полтора метра?), смотрит на него, как на клинического идиота. Акааши разглядывает легкий румянец, окрасивший чужие бледные скулы, видные под чуть спущенной маской. — Вверх, — мученически вздыхает Сакуса. — Надо было потянуть вверх. — Оу, прости, я по привычке... И теперь настаёт очередь Ацуму краснеть. Зал взрывается улюлюканьем. — Я так и знал! — самодовольно заявляет Суна, хищно скалясь. — Иваизуми, Бокуто, гоните бабки, я победил. — Ну ебена мать! — Бокуто огорченно тянется за кошельком в сумке и отсчитывает купюры. Акааши почти расстраивается, что ради этого им приходится расцепить руки. Его приятно удивляет реакция команды на то, что Ацуму пробалтывается об их с Сакусой, очевидно, крепкой дружбе: ни одного неприязненного взгляда, ни одного оскорбления, все лишь шутят и делятся еще давними подозрениями о том, что эти двое втайне крутят роман. В школе, насколько Акааши помнит, к подобным отношениям относились не столь одобрительно. Не травили, но и не поддерживали. Акааши задумывается: может, кто-нибудь всё же заметил его влюбленность в Бокуто, просто не сует нос не в свое дело? — Действительно, с чего бы тебе завидовать, сам не обделен, — мурлычет Куроо, паскудненько улыбаясь красному, как девочка из сёдзе, Ацуму, а потом хватается за голову, и Акааши догадывается, что за этим последует. — А вот я завидую! Я узнал про Кенму всё, что мог, пролайкал ему все две фотки в инстаграме, а он даже не подписался на меня! Шумная толпа вываливается на улицу, Бокуто снова держит Куроо и Акааши за руки. Акааши чувствует себя таким окрыленным, что даже холодный воздух не отрезвляет его. Они выходят из кампуса и бестолково бредут куда-то по оживленной улице, переливающейся неоновыми огнями. Все громко болтают, Хината и Кагеяма по-ребячески бегают друг за другом, их окутывают запахи из множества кафе, пабов и изакай вокруг — в конце концов, это квартал, принадлежащий студентам, а университет Васэда — самый его центр. Здесь всё пропитано той самой атмосферой студенчества и свободы, о которой мечтают школьники, читая мангу (Акааши тоже мечтал об этом). О чем Акааши и мечтать не мог, так о том, что человек, от чувств к которому его распирает, будет так близко, рука в руке, теплый и сияющий, как звезда. — Парни, а куда идем-то вообще? — доносится голос Широфуку откуда-то из начала их делегации. — Хотелось бы пожевать чего-нибудь, — роняет Суна. — Нас слишком много, — вздыхает Иваизуми. — Думаю, стоит заглянуть в комбини. — А потом куда? — Погнали в бар! — Мия, ты че, сдурел? Любовь вскружила голову? У нас игра завтра! — Бля, точно. — Может, в Синдзюку-Гёэн сходим? — робко предлагает Ячи, прибившаяся к старшим девчонкам. — Он же платный, — говорит Комори. — Ага, а ещё туда топать минут сорок и он уже закрыт, — добавляет Широфуку. — Хотя красиво там, конечно… Акааши вспоминает ту фотографию с мороженым из инстаграма Бокуто — она была сделана именно в саду Синдзюку-Гёэн. Да, пожалуй, он не особо туда хочет. — Тогда можно в Кансэн-эн, — вспоминает он другой сад. — Он бесплатный, открыт до семи вечера и гораздо ближе. А по дороге можно купить уличной еды в киоске. Бокуто первым тянет одобрительное «о-о-о» и поворачивается к Акааши, сверкнув знакомой клыкастой улыбкой. Акааши чуть не спотыкается. — Отличная идея! — говорит Куроо и подытоживает: — Значит, так и делаем. В крайнем случае, вместо киосков можно зайти в ближайший «7-Eleven». — Только не «7-Eleven»... — Акааши не может не скривиться. — Я там недавно подрабатывал и до сих пор не горю желанием возвращаться. Бокуто смотрит на него с любопытством. — Я сейчас понял, что ты знаешь обо мне так много из-за проекта, а я не знаю о тебе ничего, — у Акааши перехватывает дыхание. — Так не пойдет, дружище, надо исправлять! Обязательно расскажешь о себе всё-всё-всё, когда я куплю тебе еды и мы придем в парк. Не отвертишься. Он действительно, как и обещал, покупает Акааши онигири и шашлычок из курицы, несмотря на то, что Акааши упорно пытается отдать ему за них деньги. Впрочем, Бокуто покупает что-то и для Юкиэ, но Акааши не жалуется — она ведь его девушка, так и должно быть, пусть сам он и периодически забывает об этом. Кроме того, это значит, что Акааши тоже по-своему для него важен, и этого вполне достаточно. Часть команды стоит в очередях, и Акааши приглядывается сначала к Дайшо и Мике, забирающим у продавца одинаковые тайяки, а затем к Ацуму и Сакусе — у последнего в карман неоново-желтой куртки засунуты одновременно две руки, его и Ацуму. Яку, стоящий возле Акааши и тоже жующий шашлычок, прослеживает за его взглядом и хмыкает. — Наша первая пара внутри команды! — издевательски пропевает Яку. — Кстати, а тебе же вроде та четверокурсница с дизайнерского нравится? Которая модель, наполовину русская? — не упускает возможности подстебать его самого оказавшийся рядом Ойкава. — Или, всё-таки, её брат? — невинно уточняет Куроо, заслуживая полный праведного гнева зырк Яку. — Да не было у меня со Львом ничего! — Опять повёлся на банальную провокацию, — прищелкивает Куроо языком, и Яку обещает проткнуть его шпажкой. Они продолжают переругиваться, и это напоминает какую-то старую, давно заученную наизусть игру, которой, на самом деле, наслаждаются оба. Чуть позже Акааши узнает, что эти двое ходили в одну старшую школу. А пока он вместе с остальными ждет, когда они двинутся в парк, откусывая от онигири и жмурясь от удовольствия. — А у тебя что на личном фронте? — внезапно спрашивает его Бокуто, выражение лица у него ясное, спокойное, а в голосе нет никакого ехидства. — Есть кто, или присматриваешься? «А у меня на личном фронте — ты», — хочется выпалить Акааши, но он просто отнекивается, якобы пока не ищет отношений. Можно сказать, лжи как таковой нет: разве можно искать отношений с тем, кто уже в отношениях? Что вы, альтруистическое, благородное почитание любимого издалека! Ловить взгляды и лелеять в памяти соприкосновения пальцев, как юная героиня любовных романов 19-го века — всё по классике жанра. — Да и сессия скоро, — прибегает Акааши к ещё одной популярной отговорке, хотя в действительности и к половине предметов не подготовился. — Помню свою первую зачетную неделю, ещё на том факультете, — отставший от Яку Куроо улыбается так, будто предаётся теплейшим воспоминаниям, но его следующие слова не вяжутся с этим выражением лица: — Это был адовый пиздец. Я был молод и глуп и хлестал энергетики литрами. С одного из экзаменов меня даже увозили на скорой, потому что преподавательница подумала, что у меня инсульт. Оказалось, это была мигрень с аурой, и старая карга даже не поставила мне автомат. В парке они устраиваются на камнях возле пруда (Хошиуми дважды едва не падает в него и оказывается спасенным Ушиджимой) и делятся разными историями из жизни команды. Акааши и другие первокурсники, в основном, слушают, но лишним себя никто не чувствует. Акааши, пожалуй, впервые осознает себя частью такой большой компании. Частью чего-то, похожего на семью, где ему комфортно и легко и не нужно пытаться прыгнуть выше собственной головы, чтобы доказать окружающим, что он — свой. Он всегда был скорее одиночкой, чем командным игроком, но не только из-за собственного характера и образа жизни домашнего кота, а также из-за людей вокруг него, к которым не тянуло и в которых не билась ключом эта бешеная, полная движения жизни энергия. Даже волейбольная команда, в которой он играл в школе, не отличалась особым энтузиазмом и стремлением к победе, потому и Акааши никогда не старался больше, чем требовалось — жил в режиме «достаточно хорошо». Возможно, поэтому он привык довольствоваться малым. Тем, что есть. Возможно, поэтому он согласен даже не делить Бокуто с Широфуку, а просто быть наблюдателем, отчаянно желающим большего, но отдающим отчет своим чувствам. И всё равно он делится с Бокуто скучными деталями своей жизни, когда тот просит. Рассказывает, как в детстве больше времени проводил с книгами, чем с соседскими мальчишками, как учился играть на гитаре, а потом — в волейбол, как сломал позвоночник в восемь лет и полгода не мог сидеть, как впервые надел линзы вместо очков и удивлялся каждому детально рассмотренному камешку, лежащему под ногами. Рассказывает и про маму, которая развелась с его отцом, когда Акааши не было и двух лет, про дедушку с бабушкой, которые оставили всё — работу, друзей, свой старый дом, буквально целые годы жизни — в Кавагоэ и перебрались вместе с мамой и своим годовалым внуком в соседнюю префектуру. Рассказывает про засранца Коноху, занявшего соседнюю от Акааши парту в классе и неожиданно ставшего его первым настоящим другом. Ребята потихоньку начинают расходиться, а Акааши всё не может остановиться и отвечает на вопросы Бокуто, перескакивает с темы на тему, рассказывает ему про «Золотой Храм» Мисимы и вовремя прикусывает язык, не заводя речь об «Исповеди маски», захлёбывается в словах и перестает видеть в них смысл, но продолжает говорить. Ему страшно подумать, что Бокуто мог уже давно устать от этого разговора, устать от самого Акааши и его бесконечного трёпа, но он так редко чувствует себя услышанным, что хочет показать Бокуто свою картину мира во всех красках, показать ему свой кусочек огромного пазла под названием «жизнь». В какой-то момент он, всё-таки, затихает и стыдливо шепчет: — Я жутко навязчивый, не так ли? Бокуто мягко улыбается ему, и в этой улыбке больше тепла и солнца, чем в красочных открытках с морских курортов. — Нет, Акааши. Ты удивительный, — сердце Акааши пропускает удар, а потом и следующий, потому что Бокуто говорит: — Я счастлив иметь такого друга, как ты. Преподаватель по философии как-то сказал, что наиболее несчастными нас делает способность мыслить, помнить о том, что мы смертны. Он был не прав. Акааши вдруг осознает, что наиболее несчастными нас делает способность любить.

***

Время одновременно медленно тянется патокой и ничтожно быстро проносится мимо, оставляя за собой моменты, в которых хотелось бы остаться навечно. Двадцать четвертого октября во всех социальных сетях «Ай-Студио» выходят серии постов про волейбольный и другие спортивные клубы университета, а также видеоролик, приуроченный к городскому турниру среди университетских волейбольных сборных. Матч ребята блестяще выигрывают, и Акааши, естественно, смотрит на них с трибун — а также болеет за них, срывает горло в кричалках, радуется победе и не отрывает взгляда от своей звезды, сияющей по-особенному неистово. Куроо выдает ему новые проекты, и Акааши неплохо справляется с ними, хотя ему и кажется, что пишет он посредственно и может гораздо лучше. Вообще, они с Куроо часто проводят время вместе, становясь близкими друзьями. Семпай однажды заводит с ним откровенный разговор о его симпатии к Бокуто и говорит: «Я не могу запретить тебе любить. Обжигаться или нет — твоё дело. До тех пор, пока это не причиняет вреда Бокуто». Остальное время он носится с одного мероприятия на другое, тупо шутит и убивается по Козуме Кенме, 19 лет, студент первого курса передовых наук и техники.  Акааши регулярно общается по телефону с мамой и бабушкой с дедом. В свободное время занимается репетиторством для ученика старших классов, у которого проблемы с японским и английским. Терпит Цукишиму и его снобизм. Иногда заглядывает на тренировки волейбольной команды и слушает новые сплетни, от которых чаще всего уши вянут. Кстати об ушах. Именно по них он утопает в Бокуто. Их общение выходит на новую ступень после того вечера в Кансэн-эн, теперь они переписываются и Бокуто иногда присылает ему фотографии своей кошки или селфи с членами команды. Ещё Бокуто раз или два в неделю покупает ему кофе или онигири, а Акааши взамен помогает ему с домашками по психологии — ему как филологу она дается легче. Один раз они даже сталкиваются в библиотеке, где Акааши уж точно не ожидает увидеть Бокуто, но он оказывается именно там, потому что ищет некую книгу, но какую именно — так и не признается. Когда Акааши встречает их с Широфуку, а происходит это не то чтобы часто, он позволяет себе почувствовать досаду или боль, но не дает этому чувству стать глубже, засесть в нем корнями, потому что Широфуку — хорошая и никак не виновна в том, что глупое сердце Акааши бьется чаще при виде её парня. Чем больше они узнают друг о друге, тем отчетливее Акааши осознает, что они чертовски разные. Такая, знаете, архетипная динамика: солнце и луна, черный кот и золотистый ретривер, «la-la-la» и «ok-ok-ok». Они полярные противоположности практически во всём, но Акааши ни с кем не чувствует себя таким живым, как с Бокуто. Пролетает ноябрь, и вот уже декабрь подкрадывается на мягких лапах. — Что тебе подарить на день рождения? — спрашивает Коноха, когда Акааши традиционно приходит к нему. Акааши нагло раскидывает руки и ноги на чужой кровати, но Коноха, зубрящий свою латынь и сидящий за письменным столом к нему спиной, не обращает на это внимания. Его день рождения уже через пять дней. Он никогда особо не заморачивался с подарками — от родителей стабильно получал деньги и книги, а Коноху просил просто купить что-нибудь, ассоциирующееся с ним. В прошлом году ему досталась футболка с надписью «toxic introvert», и после этого он отказался от идеи с ассоциациями. — Не знаю. Придумай что-нибудь нормальное. — Заставить Бокуто выпрыгнуть из торта я не смогу. — Жаль. Коноха откладывает учебник и поворачивается к Акааши. На лице друга проступает рябь раздражения, но с кровати он его не прогоняет. — Долго ты еще планируешь этим самообманом заниматься? — недовольно заламывает бровь. Акааши не то чтобы занимается самообманом. Он конкретно так себя наебывает. — Не вижу в этом проблемы, — он рывком садится и принимает позу лотоса, уставившись в стену напротив. — Как говорится, главное — не навреди. Я никому не наношу вреда. — Себе наносишь, — упрямо возражает Коноха. — Да ты прямо мать Тереза, так обо мне печешься, — острит Акааши, поднимаясь на ноги. — Я пойду. Тоже надо выучить кое-что. Он подхватывает свои вещи и идет на выход, Коноха тенью отца Гамлета следует за ним. — Вообще-то, — Коноха с важным видом поднимает указательный палец вверх, — мать Тереза была той ещё сучкой. Ты знал, что в её «Домах умирающих» были ужасные условия, она запрещала больным принимать обезболивающие и всё такое, а сама за медпомощью обращалась в известные клиники? Проклятая лицемерка, — Акааши молча выходит за дверь. — Эй, а попрощаться? И куда делись твои манеры… Вот возьму и куплю тебе учебник с правилами этикета! Акааши никогда не сможет даже самому себе признаться в том, что в сердце его теплится мелочная, эгоистичная надежда, что однажды Бокуто тоже полюбит его. Интересно, а Бокуто будет дарить ему что-нибудь? А Куроо? Уж он наверняка  придумает что-нибудь хотя бы прикола ради, какой-нибудь смешной свитер с дурацкой открыткой или набор «сделай мыло сам». Акааши любит свой день рождения, у него нет этого пунктика в духе «ненавижу свой день рождения, плачу из-за него каждый год», как у большинства желающих быть «не такими, как все». Он знает, что в его жизни мало что поменяется, как только цифра возраста станет другой — он не станет мудрее, не станет круче и прочее по списку. Но продолжает ждать этого дня с каким-то детским восторгом, хоть он и проходит всегда одинаково: школа, поздравления от одноклассников приличия ради, семейный ужин с едой, заказанной из ресторана в честь праздника, и специальным гостем в лице Конохи. Это классический ежегодный сценарий, который всегда его устраивал отсутствием суматохи, камерностью мероприятия и домашним уютом. В этом году Акааши, избалованный большим количеством друзей, чем у него когда-либо было, хочет другого. Следующим днем он заглядывает в кабинет студсовета в поисках Куроо и не ошибается: тот сидит на диванчике, окруженный пакетами из Макдональдса, исписанными листами и цветными маркерами. — Чем занят? — будничным тоном интересуется Акааши, прикрыв за собой дверь. В комнате больше никого нет. С недавних пор расположение висящих на стенах дипломов и сертификатов поменялось, потому что появилась огромная пробковая доска, на которую было решено перевесить все фотографии. С течением времени их становится всё больше, активисты из разных клубов прикрепляют по новому снимку после каждого крупного мероприятия. На одном из них Саэко, Куроо и руководители других отделов «Ай-Студио» позируют на камеру с кубком, выигранным на конкурсе «Медиа Года», с другого улыбается сам Акааши, попавший в кадр, когда поздравлял волейбольную команду с победой в городском турнире — около него запечатлен в прыжке с поднятой вверх рукой счастливый Бокуто. Куроо салютует ему банкой энергетика, не поднимая головы. — Думаю, кого ещё из спикеров позвать выступать на медиа-лектории от студии. Мы уже договорились с руководителем СММ агентства, парой моушн-дизайнеров и этим, как его… Аоки, выпускником, который создал курс по копирайтингу. Хочу еще каких-нибудь фотографов и монтажеров позвать, но это надо с Асахи советоваться. Башка трещит, честное слово… Кстати, ты знал, что мы будем вводить систему мотивации? — Куроо продолжает монотонно бубнить о каких-то задачах, и Акааши дает ему выговориться. — Ещё планируется Рождественский фестиваль от университета, решили студией тоже поучаствовать в его рамках, так Саэко взяла и повесила на меня организацию фотозоны. Я текстовик, какая нахрен фотозона? В студии под восемьдесят человек, половина — фотографы, дизайнеры и бла-бла, но нет, за фотозону у нас ответственный Куроо, мать его, Тецуро, — он трет лицо руками, борясь с раздражением. — Ты же теперь шеф-редактор, — напоминает ему Акааши. — Танака-сан тебе доверяет. — Знаю, — ворчит Куроо и громко отхлебывает из банки, капая себе на рубашку. — Блядство, — с чувством заключает он после осмотра получившегося пятна и снова утыкается в записи. — Ты, как всегда, прав. Ненавижу, когда ты прав, это бесит. — Знаю, — повторяет за ним Акааши, улыбаясь; Куроо фыркает: «Нахал». — Я хотел кое о чем тебя попросить, на самом деле. — Давай, пользуйся тем, что я сейчас плохо соображаю и пообещаю тебе всё, что угодно. Акааши подходит ближе и встает прямо перед ним. — Отведи меня в бар на мой день рождения. — Акааши Кейджи, — щурится Куроо, отвлекаясь от своих бумажек; он умеет удивительным образом щуриться с разными оттенками эмоций — сейчас вид у него строгий, а не привычно-плутоватый, — да у тебя вообще ничего святого нет. Он откладывает листок и энергетик в сторону, расчищает от других вещей место возле себя и хлопает по нему, приглашая присесть, что Акааши и делает. Вблизи у Куроо оказываются синяки под глазами, неумело замазанные, видимо, одолженной у кого-то из подруг тоналкой. На экране его телефона, лежащего на коленях, высвечивается сообщение: Акааши не удивляется, прочитав имя отправителя, записанное как «Кя~нма» с примерно миллионом разноцветных сердечек. — Ты же в курсе, что пятое декабря — это среда, и нам на следующий день на пары, да? — вкрадчиво спрашивает Куроо. — Ага. — И всё равно хочешь наклюкаться? — Я ещё ни разу не был в баре, — в иной ситуации Акааши бы, наверное, отвел глаза и нервно заламывал пальцы, потому что привык, что все вокруг обычно реагируют слегка презрительным недоумением на подобные фразы. Его ровесники облазили все клубы города еще на втором году старшей школы, но Акааши никогда не испытывал потребности в этих сомнительных попытках повзрослеть и казаться опытнее. Он не был недотрогой и маминым домашним мальчиком — просто идти против своей природы и интересов ради того, чтобы быть с кем-то там на одной волне казалось ему бессмысленным. Сейчас Акааши дергает краешком рта и смотрит на Куроо с вызовом. — Я уже пил алкоголь, но в бар не ходил, — поясняет он. — Я не тусовщик. Просто хочу попробовать что-то новое. Куроо сканирует его пристальным взглядом, напоминая кота, приготовившегося к прыжку. Акааши на мгновение теряется и покрывается мурашками: может, он, всё-таки, переборщил, и его просьба ставит Куроо в неудобное положение? Прежде чем он успевает извиниться и забрать свои слова обратно, руководитель оттаивает и возводит очи горе. — Ладно, любитель нового, разве я могу тебе отказать, — Куроо смотрит на него с легкой улыбкой. — Бокуто, я так понимаю, тоже берем? — он дожидается ответного кивка и вздыхает, дескать, конечно же. — И рыбку съесть, и на хуй сесть… Я шучу, не делай такое лицо! Уходя он краем уха слышит, как Куроо сетует себе под нос: — Блин, набором «сделай мыло сам» не обойтись…

***

Мир вокруг покрывается трещинами, раскалывается, разлетается мелкими пестрыми клочками и срастается заново, преобразуясь в следующую фантасмагорическую картину. Всё куда-то плывет, или бежит, или просто смазывается грязными росчерками и мутными кляксами. Слышится смех и музыка — много музыки, она громкая, слов не разобрать, но хочется фальшиво подпевать. Сердце бьется истошно, заполошно, пичужкой в реберной клетке, а в голове пусто, и в целом так хорошо и так плохо одномоментно, что кажется, будто смотришь на себя со стороны, а может, и не существуешь вовсе, и всё это какой-то дурной сон больного простудой человека, мечущегося под одеялом в лихорадке. Но обо всём по порядку. — С днем рождения тебя-я-я! — с утра заспанный Акааши слышит стук в дверь и обнаруживает у их с Цукишимой блока старательно тянущего верхнюю ноту Коноху, которому в вокал вообще не дано. — Если ты сейчас не перестанешь, я истеку кровью из ушей и тебе придется еще и меня отпевать, — серьезно произносит Акааши и, выждав несколько секунд, не выдерживает и смеется. — Спасибо, заходи. Он пускает Коноху на кухню, и они пьют дешевый растворимый кофе с миниатюрным бенто-тортом, который тот приносит. Коноха еще раз поздравляет его с днем рождения и вручает криво, но старательно завернутый в упаковочную бумагу блокнот — один из тех, на которые Акааши постоянно глазеет в канцелярских магазинах и постоянно жалеет денег. Прочная твердая обложка графитового цвета, прошитый переплет и плотная белая бумага, с изящной ручкой в придачу. Акааши благодарит его с растроганной улыбкой на губах (мгновение спустя он заметит, что Коноха подло снимает его на видео, и пригрозит ему кулаком). В какой-то момент из своей комнаты выползает помятый и еще не надевший очки Цукишима. Он, как NPC, идет к холодильнику, достает оттуда коробку клубничного молока, зевает во весь рот и только после этого удосуживается взглянуть на импровизированное застолье замолчавших Акааши и Конохи. Цукишима подслеповато щурится, переводя взгляд то с невозмутимо смотрящего на него Акааши на ошметки упаковки у него на коленях, то со съеденного наполовину торта на глупый колпак с мультяшными совятами у Конохи на голове. Проходит еще немного времени, что-то у него в голове, видимо, таки прогружается, и мизансцена заканчивается. — У тебя день рождения, — делает он вывод, обращаясь к Акааши. — Да, — сухо подтверждает Акааши. Коноха отправляет в рот полную ложку шоколадного бисквита, рассматривая Цукишиму с интересом серпентолога. — Поздравляю, — флегматично говорит Цукишима. — Спасибо, — кивает ему Акааши, и на этом сей содержательный диалог подходит к завершению: Цукишима опять зевает и ушаркивает обратно к себе в комнату, прихватив молоко. Коноха с присвистом провожает его спину взглядом. — В этом было, пожалуй, даже нечто философское.                                                                                                                 Они с Конохой вместе выходят из общежития и расходятся по своим корпусам. Акааши звонит мама — он почти плачет от её поздравления. Затем наступает очередь бабушки с дедушкой, которые наперебой желают ему всех благ в одну трубку, а потом, как всегда, из-за чего-то ссорятся и тут же мирятся. Бабушка советует ему найти себе уже кого-то, наконец, и Акааши, вспыхнув, пытается убедить её в том, что ему некуда торопиться, на что она сердито говорит: «Зато мне есть куда! Так и умру, не посмотрев на счастливого тебя в отношениях». Приходит даже сообщение от Нацуко (Акааши понятия не имеет, откуда она узнала, что у него день рождения). Она поздравляет его и сообщает, что даже подготовила небольшой подарок, который отдаст ему завтра на их следующей общей лекции, и Акааши в очередной раз едва не пускает слезу. Он с трудом досиживает до конца пары и пулей несется в кафетерий, где обыкновенно обедает с Куроо в те дни, когда у них совпадают окна. Акааши надеется, что Бокуто сегодня тоже там, и эта надежда заставляет кровь шуметь у него в ушах. — Ака-а-аши! С днем рождения!!! — орут голосом Бокуто на весь зал, стоит Акааши оказаться внутри, и вот он уже оказывается зажат в стальных объятиях, как плюшевый мишка. Акааши думает, что сейчас умрет от остановки сердца. Ему дурно, и при этом хорошо до мурашек, и он чувствует себя блаженным. Акааши думает, что сейчас умрет, и если умирать в руках Бокуто, то он согласен. — Иисусе, Бо, он сейчас задохнется! — суетливо голосит Куроо, и Акааши отпускают. — Прости-прости, я не подумал! Ты в порядке? — Бокуто держит его за плечи и смотрит виновато, сдвинув брови. Акааши тычет ему пальцем в лоб, прямо в образовавшуюся складку. Наверняка он весь красный, но можно списать это на отсутствие воздуха. — Он в порядке, — кисло заключает Куроо. Бокуто извиняется перед людьми в кафетерии, неловко почесывая затылок и посмеиваясь, но все смотрят на них, скорее, шокированно, чем злобно. Акааши замечает за одним из столиков ребят, с которыми он ходит на философию, и они, перехватив его взгляд, заторможенно машут ему. Куроо усаживает Акааши и Бокуто на места и ставит перед Акааши тарелку с матча-чизкейком из кофейни, в которую как-то затащил. Кажется, весь его рацион на сегодня — это торты. — Песню петь будем? — спрашивает Куроо у Бокуто, пока тот вставляет в этот кусок свечку и щелкает зажигалкой. — Конечно! Они одновременно запевают вполголоса, и Акааши хочется смеяться: поют они так же посредственно, как и Коноха. Маленький огонек пляшет перед ним, дразня, и Акааши, прикрыв на секунду глаза и загадав самое глупое на свете желание, задувает его. Парни паясничают и хлопают в ладоши. — Что загадал? — бесстыдно спрашивает Куроо, ухмыляясь от уха до уха. — Чувак, — Бокуто округляет глаза, — такое нельзя говорить — не сбудется! — Верно, поэтому я не скажу, — Акааши шутливо задирает подбородок, недоговаривая «потому что я загадал тебя, Бокуто-сан». Куроо загадочно улыбается своим мыслям, и Акааши прекрасно знает, что там в чужой голове сейчас происходит: если верить «Головоломке», маленький цветной человечек с кошмарной прической коварно потирает ручки и проматывает на экране список собранных доказательств того, что у Акааши по Бокуто крыша едет и он мечтает только о нем. Зовется эта эмоция, должно быть, Какой-же-я-догадливый-и-пиздатый. — Какие вы принципиальные, — Куроо миролюбиво поводит плечами. — Акааши, сегодня в семь у спортивного комплекса, окей? Вплоть до вечера Акааши в подвешенном состоянии ожидания не может усидеть на месте и думает, что взорвется от нетерпения. За полчаса до выхода он беспокойно меряет шагами свою комнату и выбирает, что ему надеть. Опускается даже до того, что звонит Конохе по видеосвязи и просит помочь подобрать одежду на вечер. — Слишком скучно, — говорит Коноха на белую оверсайз футболку. — Слишком торжественно, — говорит на рубашку на выпуск. — Ты что, в библиотеку собрался? — недоверчиво уточняет, указывая на длинный кардиган. — А теперь, видимо, на концерт группы «Мокрый асфальт и не только», — подытоживает, отвергая майку. Когда Акааши уже готов в приступе пассивной агрессии выкинуть собственные вещи из окна, Коноха замечает на его кровати черную водолазку с коротким рукавом и доверительно заявляет, что в этом он будет архисексуален. Акааши передергивает от формулировки, но к совету он прислушивается. На подходе к тренировочному залу его встречает огромная вопящая толпа, и Акааши застывает на полпути в неверии. Это что, вся волейбольная команда с менеджерами и Куроо с Сузумедой..? — Сюрпри-из! — кричат все наперебой, и Акааши медленно идет к ним, не отнимая рук от раскрытого рта. Кто-то — Хината — взрывает хлопушку, и вокруг оседают звездочки из золотой фольги. Честное слово, все сегодня хотят, чтобы он разревелся. — Ты, наверное, рассчитывал на компанию поменьше, но забыл, как у тебя много друзей, — подмигивает ему довольный собой Куроо и охает от неожиданности, когда Акааши порывисто его обнимает. — Ну ты чего? Я же ничего не сделал, все сами захотели прийти. — Спасибо, — благодарно шепчет Акааши, и он правда имеет это в виду. Все по очереди поздравляют его, тоже обнимая — Сакуса не изменяет принципам, но щедро хлопает его по спине. Когда к Акаащи подходит Широфуку и мягко обвивает его руками, он внутренне напрягается, но не находит в себе желания отстраниться. — С двадцатилетием, Акааши-кун. Ты славный малый, — она дарит ему одну из своих обычных, чуть насмешливых улыбок, но во взгляде ее теплых медовых глаз читается искренность. Их отряд из семнадцати человек выдвигается, и довольно скоро Куроо приводит их в заранее выбранный им бар, где их провожают в отведенную им зону. Они рассаживаются — кто за столом, кто за стойкой, — и Акааши подмечает, что Бокуто садится не с Широфуку, гадая, не поссорились ли они. Сам Акааши оказывается между Куроо и Иваизуми, последний сразу же заказывает себе корн-дог. По Акааши ударяет осознание, что кто-то за всё это должен будет заплатить и этим кем-то по всем правилам должен быть он сам. — Берите, что хотите, я заплачу, — говорит он всем, и Куроо смотрит на него, как на умалишенного. — Спятил? — спрашивает Яку с другого конца стола. — Нас же дохрена, ты разоришься! Не нужно ни за кого платить, мы сами со всем разберемся. — Но это ведь… — Да-да, это твой день рождения, но мы ведь приперлись, не предупредив тебя, — Ойкава, сидящий по другую сторону от Иваизуми, изящно склоняет голову вбок. — Твой кошелек тебе явно «спасибо» после такого не скажет, так что каждый заплатит за себя сам. Нас ведь никто сюда насильно не тащил. — Мы с Бокуто, — упомянутый гогочет над чьей-то шуткой, — берем на себя расходы за караоке, оно начинается в восемь, — подмигивает Куроо, толкая Акааши локтем. — Всё равно это как-то неправильно, — стоит на своём Акааши. — Мы ведь в честь моего праздника тут собрались. Давайте я хотя бы по одному напитку каждому куплю. Никому не удается переубедить его, поэтому сразу после первого тоста он оплачивает все заказанные коктейли. Это влетает ему в копеечку, но он не жалеет. Время за алкоголем и болтовней проходит незаметно, и к началу работы караоке Акааши уже чувствует себя слегка поддатым после трех коктейлей. Обстановка в баре располагающая — Акааши раньше думал, что во всех подобных заведениях обязательно грязно и темно, а в каждом углу целуются пары, но здесь приятная полутьма, над стойкой протянута неоновая лента, и люди кругом, хоть и шумят, но не ведут себя, как животные. — Куроо, Куроо, скажи им, пусть включат ту секси песню Доджи Кэт! — кричит Ацуму из своего угла за стойкой. — Первым песню выбирает Акааши! — орет Куроо в ответ. — Ладно, но потом Доджа Кэт! Акааши задумывается. Он всегда немного смущается, когда его просят включить свою музыку, а сейчас ещё и в голову ничего не идет из-за выпитого. В конце концов, после долгих мук выбора, он просит поставить что-нибудь из Chase Atlantic, и Куроо показывает ему пальцами «окей». Он уходит к диджею, а когда возвращается, из колонок уже играет «Friends» и Акааши пихают в руки микрофон. Твою ж мать. Он забыл, что в караоке нужно петь. — О, эм, я не хочу петь, ребята, можно не я… — Не стесняйся, Кейджи-чан, — говорит Ойкава и икает. — Смотри, у них тут текст идет на телеке, вообще ж просто! Хочешь, мы с Ива-чаном будем подтанцовкой? Иваизуми давится пивом. — Что? — он выпучивает глаза и не успевает возмутиться, как Ойкава уже вытаскивает его из-за стола и заставляет покружиться. Иваизуми автоматически подчиняется, и стол взрывается хохотом. Акааши смеется тоже и прикидывает, что не умрет, если разок попробует спеть. Школьная учительница по музыке в свое время даже хвалила его голос. Он набирает полную грудь воздуха и пропевает последние строчки первого куплета — первые он пропустил, пока упирался. Получается не так ужасно, как он предполагал, никто даже не смеется. Ну, разве что, над Ойкавой и Иваизуми: второй тоже втянулся в игру, и эти двое устроили целое драматичное представление. На припеве Куроо наклоняется поближе к микрофону и начинает подпевать, и Акааши окончательно расслабляется. Они поют громко и не заботясь об идеальном попадании в ноты, и Акааши чувствует себя легко и свободно. Песня заканчивается, Акааши передает микрофон воодушевленному Ацуму (лицо Сакусы буквально кричит «спасите») и по возвращении на свое место обнаруживает возле себя не Иваизуми, а Бокуто. — Произошла небольшая рокировка, — улыбается ему Бокуто. Он не выглядит пьяным ни на каплю. Акааши, выпивший уже четыре коктейля, чувствует, как у него голова идет немного кругом. Может, это из-за Бокуто? Из-за того, что он совсем рядом? Акааши представляет, как преодолевает это ничтожное расстояние между ними и прижимается к чужим губам своими, и хихикает. Он мог бы сделать так много, но не делает хреново ничего, потому что не имеет права на эти вымышленные поцелуи и на эти всепоглощающие чувства — разве не забавно?

«Bad Memories» — Meduza & James Carter feat.  Elley Duhe & Fast Boy

— Я хочу выбрать следующую песню, — требует Дайшо, по какой-то роковой случайности оказавшийся на соседнем от Куроо месте. — У тебя вообще права голоса нет, — отказывает ему тот. — С чего бы? — Ты гадкий и любишь экселевские таблицы, а это должно караться законом и Господом. — А у тебя Годжо Сатору на обоях. — Не валидный аргумент — Годжо Сатору нравится всем, — отбривает Куроо и показывает Дайшо язык. Акааши решает притормозить с алкоголем, потому что голова уже ватная, а нажираться в хлам он явно не собирается. Как назло, когда он идет к стойке, чтобы заказать темпуру, его перехватывает веселая Сузумеда. — Акааши, давай со мной по стопарику? — она морщит усыпанный веснушками нос, когда улыбается, и это напоминает Акааши о Нацуко. — Я сакэ заказала, смотри, а Юки отказывается со мной пить! — Я плохо переношу алкоголь, — Широфуку скрещивает руки и вертит головой из стороны в сторону. — Глянь, какое у меня лицо уже красное, а я только пару бокалов выпила! Это флеш-синдром! — Выдумываешь ты всё! — ворчит Сузумеда, и снова с надеждой смотрит на Акааши, которому крепко вцепилась в руку. — Ну так что, Акааши? Поможешь? Всего один, а? Он всегда не мог отказать старшим. Опрокинутое сакэ оседает терпкой горечью на языке и обжигает горло. Акааши закашливается, ставя свою стопку на стол, и Сузумеда с одобрением треплет его по щеке. Заказав-таки несчастную темпуру, Акааши добирается обратно до стола. Хошиуми пытается читать рэп, Суна снимает его на видео, Хината и Кагеяма спорят, кто съест больше суши, Куроо с Бокуто окружили Дайшо и каждый горланит ему что-то на ухо, Ушиджима, кажется, медитирует. Акааши смотрит на всех этих людей, с которыми его свела жизнь, и думает, что давно не был так счастлив. — О, глянь, у вон той топ с Куроми! Милашка, — мечтательно тянет Яку, расплываясь в улыбке (и по стулу). — Мужик, не позорься, — осуждающе говорит Иваизуми. — Это же Май Мелоди. Невежда. Кто-то ставит песню, в которой Акааши отчетливо слышит слова «…all night I watch it burn, and you say why can’t we be friends». Внутри поднимается горячая волна. Черт. А ведь это бесит. Акааши думает о том, что устал любить того, кто любит кого-то другого, но при этом не может представить своей жизни без этого щекотливого волнения, которое его заставляет испытывать Бокуто одним своим существованием. Бокуто, при этом, с Широфуку даже парой слов за вечер не перекидывается, и это странно и путает. В общем, он выпивает ещё два коктейля. Или три. Акааши перестает считать, когда ему становится сложно контролировать собственное тело, а слова начинают уродливо растягиваться, вылетая из его рта. Мир раскачивается, будто Акааши на том сумасшедшем аттракционе в виде пиратского корабля. Он встает, чтобы сходить в туалет, и Куроо останавливает его, схватив за запястье. — Если собрался блевать, я тебя провожу. — Н-не-ет, — выговаривает Акааши, и кривится от того, как по-идиотски он звучит. — П-просто в туалет. — Точно не надо сходить с тобой? — Будешь п-помогать мне ссать? — усмехается Акааши. Куроо поднимает брови, мол, что за чудовище я вырастил, и Акааши торжествующе уходит. Справив нужду, он сидит в кабинке ещё минут пять, потирая виски и то и дело теряя связь с миром. Когда он выходит, возле раковин маячит Бокуто. Почему он выглядит трезвым? Это нечестно. Акааши неуверенной поступью подходит к раковинам и долго, тщательно моет руки. Отражение в зеркале смазывается, но Акааши видит свои розовые щеки и шухер из растрепавшихся кудряшек на голове. Собственное тело ощущается неправильно. Бокуто молча наблюдает за ним, и Акааши внезапно чувствует себя некомфортно.  — Что-то не так? — спрашивает он у Бокуто. — Ты много выпил, — говорит тот, пытливо глядя глаза в глаза. У Акааши ворох мурашек проносится вдоль позвоночника. — У тебя всё хорошо? — Всё ч-чу-удесно, — заикается Акааши, закрывая кран. — Ты как будто пьешь специально, хотя на самом деле уже не хочешь. Что за бред. Бокуто непривычно серьезен, и это действует на нервы — он ему в няньки нанялся? Должность давно занята Конохой, ловить нечего. Акааши уязвленно вскидывается. — С че-его ты взял, что это т-так? М-может, я, наоборот… Х-хочу напиться, чтобы ни о ч-чем не думать. «О тебе больше не думать. О тебе, тебе!». — О чем ты таком не хочешь думать? — замолчи, пожалуйста, замолчи. — У тебя какие-то проблемы? «Да, есть вот одна, стоит прямо передо мной». — Я могу чем-то помочь? — Бокуто смотрит с тревогой и делает шаг вперед, протягивая руки. Акааши чувствует, как внутри него борются одержимость этим парнем, желание влезть ему под кожу и никогда не отпускать и нелепая гордость. Как Бокуто может ему помочь? Почему он вообще здесь, с ним, в проклятой уборной, а не там, в зале, в обнимку с Широфуку? Акааши невольно отшатывается. — Акааши, — с мольбой говорит Бокуто, Акааши трудно на него смотреть, — скажи, что случилось? В горле встает ком. Акааши вцепляется руками в раковину. Ему хочется бунтовать, хочется устроить акцию протеста и пройтись по бару с лозунгом «Долой безответные чувства! Давайте нормализуем влюбленность в чужих парней!». Это так мерзко и так эгоистично, но в груди что-то натягивается, грозя порваться с минуты на минуту, и Акааши сопротивляется бьющему под дых отчаянию. Он ненавидит себя. — Я впервые вижу тебя таким, — не отступает Бокуто, и Акааши за эту заботливую проницательность хочется ласково его придушить. — К-конечно, — наигранно смеется Акааши, выходит у него желчно и горько. — Ведь я всегда-а-а такой терпели-ивый, вечно с-смотрю на тебя побитой с-собакой, как на блядского бо-ога! Сам с-себя закапываю, приду-урок. Ха-ха… — О чем ты говоришь? — Бокуто звучит изумленно, ошарашенно. Акааши накрывает волной натурального бешенства, он сверкает глазами. Бокуто не заслужил его злости, но слова льются, и он не в силах остановиться. Акааши два месяца пытался скрыть свои чувства, не давая им выплеснуться, а теперь сам же обвиняет Бокуто в том, что он этих чувств не разглядел, и вываливает их на него. Не мудак ли он? Пожалуй, что да. Бокуто выглядит растерянным, почти виноватым, и ему не идет это выражение. Акааши напряженно дышит — натянутая в груди пружина вот-вот лопнет, а в голове, напротив, пустеет. Люди то заходят, то выходят, проходя мимо, и Акааши впервые совершенно нет дела до того, что окружающие могут о нем подумать. Он всё ещё пьян. И он устал. И он должен сейчас праздновать свой день рождения в зале, а не стоять тут, сжав кулаки. — Что случи-илось, говоришь? Д-да ничего та-акого, — яд так и лезет наружу, и Акааши почти не осознает того, что говорит. — П-просто я люблю тебя, а т-ты любишь её, во-от и всё.  Звуки доносятся до него, словно издалека, а перед глазами слегка плывёт. Гнев, бурлящий под ребрами, успокаивается, затихает сытым тигром, потушенным пламенем. Акааши цинично улыбается грязной плитке под ногами, а когда поднимает глаза и взгляд наконец фокусируется, он видит Бокуто. И в его чертах всё: недоверие, замешательство, паника, осознание. Стыд. Только теперь Акааши оцепенело застывает испуганным кроликом и чувствует, как кровь отливает от его лица. Звуки возвращаются, в голове сразу проясняется до прозрачности — и его планомерно накрывает чем-то между психозом и кататоническом ступором. Что он натворил. Бокуто несколько раз открывает и закрывает рот, не находя подходящих слов, и они просто стоят друг напротив друга, возле этих дурацких раковин, не давая никому к ним подойти. Они стоят, неподвижные и немые, и у Акааши в мыслях проносятся тысячи вариантов того, что он должен сейчас сказать: он читал много книг, он знает, что надо отшутиться, или извиниться и попросить забыть об этом разговоре, или сказать, что его сейчас вырвет, и сбежать, и тогда Бокуто решит, что он просто перепил, а Акааши притворится, что ничего не помнит, и всё, наверное, вернется на круги своя. Но он не издает ни звука и чувствует себя загнанным в угол, пока они продолжают стоять и смотреть друг на друга. Во взгляде Бокуто можно прочитать смятение, когда он тихо — Бокуто никогда не бывает тихим — говорит: — Боюсь, я сейчас не могу ответить тебе взаимностью. И это то, что для Акааши не было секретом и о чем он постоянно сам себе напоминал, но его всё равно будто ломает. В груди, где едва-едва наступил штиль, разверзается пустота. Она растет, охватывая его полностью, превращая в полую форму, безжизненную оболочку. В опорожненный сосуд. Акааши выдыхает: — Я пойду. — Стой, что? Нет! Куда ты? — Бокуто пытается схватить его за руку, но Акааши резво оказывается у двери. Даже сейчас Бокуто пытается быть добрым, милосердным к нему, и от этого только противнее на душе, потому что в голове пульсирует колючее: «Что ж ты с ней сейчас не так добр? Отчего избегаешь, если любишь одну её?». Ему нужно уйти. Акааши почти наощупь, ничего не различая перед собой, потому что глаза предательски щиплет, добирается до выхода из бара, сдергивает с вешалки свое пальто и вываливается на улицу. Морозный воздух остужает щеки. Акааши стоит так с минуту, высоко подняв голову — звезды мерцают со своих высот, и это похоже на насмешку, — затем смаргивает выступившие слёзы. Он чувствует себя стеклянным. Акааши идет прочь от бара, в неизвестном ему направлении, спотыкаясь и путаясь в ногах, и весь звенит-звенит-звенит. Он только что лишился своих маленьких наивных надежд, разрушил важную дружбу и отдалил Бокуто от себя примерно на миллионы световых лет. Бокуто — не такой, как он. Он не станет винить Акааши в испорченном вечере («А ведь это мой собственный день рождения, — думает Акааши. — Я сам всё сломал и позорно сбежал») и будет считать виноватым себя — за то, что любит другого человека, и не может полюбить Акааши, за то, что не в состоянии дать ему то, чего он хочет, за то, что заставил его чувствовать себя отверженным и ничтожным. Но, несмотря на всё это, он точно больше никогда не назовёт его другом и не пришлет фотографию своей глупой кошки. Акааши всё проебал. На ум предательски приходят строчки из той песни про Ахиллеса, которому говорят: «Сегодня из всех дней, узри, что самая опасная вещь — это любить». Вот только потом Ахиллесу обещают, что он излечится и восстанет. Вот только Акааши — не Ахиллес. Ахиллес потерял Патрокла навсегда, но ему хотя бы было дано узнать, каково любить и быть любимым. Акааши добредает до каких-то ворот, прислоняется лицом к холодным прутьям и всматривается в темноту за решеткой. Он пришел к саду Кансэн-эн. Где-то впереди, за отцветающими своё кустарниками, кроется пруд, в глади которого застыла копия луны. Акааши хочется взглянуть на свое отражение в нем. Хочется утопиться в нем. Он думает о горе Мисима-яма в южном конце парка, думает о Юкио Мисиме, об «Исповеди маски», о Золотом Храме Кинкакудзи — безжалостно сожженном воплощении красоты, о главном герое «Золотого Храма», который думал, что если ты испытываешь к человеку какие-то чувства, ты вправе рассчитывать на ответную реакцию, будь то любовь или ненависть. Который думал: «...ибо кто заслуживал ненависти более меня самого?». Протагонист этот парень или антагонист? Ведь он главное действующее лицо произведения, но ведь именно он сжег знаменитый прекраснейший храм, которым прежде восхищался больше всего на свете. Акааши не чувствует себя протагонистом даже собственной жизни. Он заказывает такси до общежития. Мелькает мысль отправиться в корпус, где живет Коноха, но Акааши знает себя — меньше всего на свете ему сейчас нужны чьи-то утешения и все эти лишние, ничего не значащие слова. К черту слова. Если бы он просто не умел разговаривать, всё было бы гораздо проще. Нужно ехать к себе, туда, где можно будет закрыться в своей скорлупе и дать волю чувствам так, чтобы этого никто не видел. В машине, приехавшей за ним, играет музыка. Биби Рекса поет из динамиков о том, что ей не нужна чужая помощь в том, чтобы причинить себе вред и стать больной, ей не нужен никто, ведь она может разбить себе сердце сама. Акааши просит выключить радио. Уже в своей комнате, он отключает телефон и, не раздеваясь, залезает под одеяло. Какое-то время смотрит в потолок подозрительно сухими глазами, делает глубокий вдох и плачет так, как не плакал с последнего проигранного школьного матча.

***

Акааши пропускает пары. Он ни разу не прогуливал занятия, но сегодня плевать хотел на языкознание или что там вообще у него по расписанию. Он просыпается поздно, с раскалывающейся от похмелья головой, ощущением тошноты и пересохшим горлом, но продолжает лежать, замотавшись в одеяло по уши. Акааши не идет на кухню, не пьет сорбент и обезбол, не умывается, игнорирует факт, что так и не включил телефон. Наверное, ему звонила мама, чтобы узнать, как он отметил день рождения. Акааши просто лежит, не вставая. Ему совсем не хочется есть. Он не знает, сколько времени так проводит, прошел ли час или все десять. В какой-то момент он слышит, как открывается дверь его комнаты: должно быть, Цукишима решил проверить, жив ли сосед. Дверь закрывается с тихим хлопком — увиденное Цукишиму, видимо, устроило. На кухне что-то звенит, слышится звук закипающего чайника, гремят дверцы шкафчиков. Проходит ещё неопределенное количество времени, и дверь в комнату Акааши снова открывают. — Акааши, — осторожно зовет Коноха. Акааши поплотнее заматывается в одеяльный кокон. — Он ни разу не вышел отсюда за сегодня, — сообщает Цукишима, интонация у него не такая ровная, как обычно. Приближаются шаги. На поверхность стоящей у изголовья тумбочки с тихим стуком опускается кружка, и кровать проседает под весом присевшего на край Конохи. Акааши хочется сказать ему, чтоб уходил, но в сухом горле дерет. — Я тебе чай принёс, — мягко говорит Коноха. — Не хочу, — глухо отвечает Акааши, и поражается тому, как хрипло звучит его голос. — Ты ничего не поел за сегодня. И даже зубы не почистил, — с мягкой строгостью спорит Коноха. — Акааши Кейджи, которого я знаю и который всегда соблюдает правила, ужаснулся бы этому всему. — Акааши Кейджи, которого ты знаешь, умер. — А мне кажется, ему просто нужен теплый чай и немного заботы. Коноха пересаживается поближе к изголовью и медленно гладит его по макушке. Акааши прикусывает губу, чтобы позорно не разреветься, но проигрывает эту битву и задушенно всхлипывает. Коноха перебирает его волосы, напоминая то, как это всегда делала мама, и Акааши опять плачет, захлебываясь в судорожных рыданиях. Он убирает руки, когда Акааши успокаивается и затихает. Ему требуется минута на то, чтобы сесть и повернуться к Конохе опухшим лицом. Тот молча протягивает ему кружку с чаем, уже достаточно остывшим. — Я отвратителен, — жалуется Акааши, делая глоток, и Коноха вздыхает с облегчением. — Да уж, далеко не такой красавчик, как обычно, — кивает Коноха с лёгкой улыбкой. Акааши надеется испепелить его взглядом, но выглядит, пожалуй, слишком жалко. Когда он допивает чай, Коноха отправляет его в ванную, и Акааши долго стоит под горячим душем, пытаясь смыть с себя ощущение, что его жизнь кончена. Он понимает, что это вовсе не так, но отголоски катастрофы не покидают его голову. На кухне Коноха разогревает в микроволновке купленные им мисо-суп и отядзукэ.

«Some Say» — Nea

— Теперь ты расскажешь мне, что случилось? — просит Коноха, пододвигая к севшему за стол Акааши еду. Он зачерпывает полную ложку водорослей в супе слегка трясущейся рукой.  — Я признался Бокуто, — бесстрастно говорит Акааши и начинает есть. С лица Конохи можно смело списывать «Крик» Мунка. Он несколько раз моргает и только после минуты каких-то сложных математических вычислений у себя в голове, спрашивает: — Ты сделал что? — Я не хотел, — вздыхает Акааши. Перед глазами так и стоит лицо Бокуто. — Я напился, а он всё продолжал допытываться, зачем я так много пью и что у меня произошло, а я и… Ну… Акааши замолкает, не видя смысла продолжать. Коноха смотрит с убийственной прямотой. — Он отказал тебе. — Конечно! — Акааши моментально наращивает броню. — Потому что у него есть девушка, а я тупой парень-первокурсник, который абсурднейшим образом решил повесить на него свои чувства, будто они — его личная ответственность, и… — Акааши, — жестко обрывает его Коноха. — В этом нет твоей вины. Да ладно. — Акааши, — повторяет Коноха. — Ты не виноват в том, что влюбился в человека, который не испытывает к тебе того же. И в том, что у него уже есть любимый человек, который не ты, тоже не виноват. Мы не выбираем, кого хотим любить. — В том-то и дело, — Акааши сцепляет руки в замок в попытке остановить тремор, — что я выбрал. Я не отрекся от него, как только узнал, что они с Широфуку-сан вместе. Я решил, что могу продолжать любить его так, чтобы никто этого не заметил, и привязал себя к нему. Почти поверил в то, что, возможно, в один прекрасный день он тоже меня полюбит, подсел на эту иглу, забыв о том, что исход был известен с самого начала. К хорошему всегда слишком быстро привыкаешь. Под плохое же можно учиться подстраиваться неделями и месяцами, но все равно сокрушаться от чувства досады и постыдного нежелания терпеть, которое можно скрыть, но не выкорчевать из мыслей. Акааши помнит, как заработал себе однажды конъюнктивит, и офтальмолог на две недели запретил ему носить линзы. Очки он ненавидел всеми фибрами души, поэтому из подросткового упрямства отказывался их надевать и ходил в школу, как слепой крот, щурясь на каждом шагу и раздражаясь от своей беспомощности. Дня, когда можно будет снова надеть удобные линзы, он ждал с нетерпением, полагая, что мир вокруг вновь, как пару лет назад, когда он впервые их надел, заиграет новыми красками. Но в долгожданный миг Акааши ничего не ощутил. Совсем. Будто не было вовсе этих мучительных двух недель. Акааши знает — даже если сейчас он разбит, стоит Бокуто проявить к нему хотя бы каплю прежнего тепла, и он будет готов склеить себя заново по кусочкам и вернуться к слепому обожанию. Этого нужно во что бы то ни стало избежать. — Послушай, Акааши, — говорит Коноха, — я сейчас скажу очевидную вещь, но это пройдёт. Вчерашний вечер уже в прошлом. Сейчас тебе больно и грустно, и это совершенно нормально, но такое нужно просто пережить. У тебя всё ещё есть семья, и я, и другие твои друзья, которым есть до тебя дело. — Я знаю. — Тогда отставить уныние! — командует Коноха и для убедительности бьет кулаком по столу. — Ты себя не на помойке нашел, чтобы так убиваться по какому-то там Бокуто! — Я себя вообще ещё не нашёл, — мрачно уточняет Акааши, продолжая методично перемешивать ложкой рис с чаем. — Найдешь! Акааши очень хочется верить, что всё обязательно наладится, но он читал «Маленькую жизнь» Ханьи Янагихары. — К слову о друзьях, ты телефон хоть проверял? Уже почти вечер. Ох, блядство. Акааши ставит телефон на зарядку, и первым, что он видит, когда на нем набирается пара процентов, становится миллион пропущенных звонков и сообщений. Он пролистывает уведомления, замечая среди них смс-ки от, собственно, Конохи, Куроо, почему-то Ойкавы и Нацуко — он не пришел сегодня на их общую пару, и она забеспокоилась. Акааши вспоминает, что Нацуко купила ему подарок, и хочет ударить себя чем-то тяжелым. Мелькают несколько сообщений из чата, посвященного его последнему взятому проекту в «Ай-Студио», которые он решительно игнорирует, и он добирается до пропущенных вызовов. Два от мамы, один от Конохи и еще один — от Бокуто. Акааши задерживается на этом уведомлении. Бокуто звонил ему вчера, вернее, глубокой ночью, когда Акааши уже рыдал в подушку. За сегодняшний день от него не пришло ни звонка, ни сообщения.

***

— Акааши, мой птенчик! — причитает Куроо, по традиции вылавливая Акааши у его аудитории в пятницу, когда тот возвращается на учебу. — Ты ушел по-английски из бара и игнорил все мои смс вчера! Это сколько ты тогда выпил, что тебя так кошмарило? — Куроо прижимает его к груди, как котёнка, заставляя всех вокруг глазеть на них. Акааши разрешает издеваться над собой и размышляет: Куроо опять делает вид, что ничего не произошло, не желая совать нос в чужие дела, или он реально ничего не знает? Он не выглядит серьезно озабоченным состоянием Акааши или, напротив, недовольным тем, что он расстроил Бокуто. Но этот кошак отличный актер, можно и ошибиться в выводах. Акааши решает, что тоже может поиграть немного. — Да, — соглашается он, выпутываясь из объятий Куроо. — У меня было жуткое похмелье. — Но оно того стоило, скажи? — Куроо ставит одну руку на бедро, а другую прижимает ко лбу запястьем, изображая из себя модель на обложке Vogue. Акааши невесело усмехается: стоило, не то слово. Он напоминает себе, что его день рождения проходил отлично, пока он сам всё не испортил. Куроо, тем временем, продолжает гримасничать. — А всё потому, что я славный друг, общепризнанный великий организатор и просто красавчик. Ну, раз ты жив-здоров, пойдем обедать? Я готов за чипсину продать душу дьяволу, так жрать хочу. Акааши сверяется со временем. — Да, но сначала мне нужно встретиться с подругой. Она скоро подойдет, подождешь? — Без проблем. Нацуко прибегает через пять минут. Сегодня она почти не накрашена, Акааши замечает только тушь на ресницах и тонкий слой тональника. Девушка тяжело дышит — откуда она бежала и на каких скоростях? — и сжимает в руках подарочный пакет. — Акааши! — широко улыбается она, всё ещё пытаясь отдышаться. — Привет, Нацуко, — мягко говорит Акааши. — Зачем так спешила? Я же сказал, что подожду, сколько нужно будет. — Я переживала! — Нацуко часто хлопает ресницами, уставив руки в боки. — Ты сказал, что плохо чувствовал себя вчера, и я подумала, что ты заболел, и хотела поскорее тебя увидеть и убедиться, что всё нормально… — она наконец обращает внимание на Куроо, и её щеки чуть пунцовеют. — Привет. — Это Куроо Тецуро-семпай, — представляет друга Акааши, хотя прекрасно знает, что она в курсе, кто это. — Шеф-редактор «Ай-Студио», да, я активно слежу за вашей деятельностью! — не подводит Нацуко. — Я Иура Нацуко, очень приятно познакомиться! — Взаимно, — Куроо склоняется в импровизированном поклоне, хоть и не обязан, и у Нацуко загораются глаза. Акааши демонстративно кашляет в кулак, напоминая ей о себе. Девушка протягивает ему пакет и просит открыть его сейчас, что Акааши и делает. В пакете обнаруживается черно-белый клетчатый шарф, мягкий и теплый даже на вид. Акааши бережно достает его. Действительно — как облако. — Он из овечьей шерсти, — гордо говорит Нацуко, следя за его реакцией. — Я хотела связать тебе шарф сама, но мне пока не хватает навыков. Обязательно свяжу тебе что-нибудь, когда как следует выучусь! — Я бы тоже не отказался, — встревает Куроо. — Ладушки! Акааши убирает шарф обратно в пакет и порывисто, но аккуратно обнимает Нацуко. От ее волос пахнет клубничным шампунем. — Спасибо, — говорит он, думая, что ничем не заслужил всего хорошего, что она для него сделала. — Я только рада радовать тебя, — легко смеется Нацуко. — Ты хороший парень. Ой, мне уже пора, опаздываю на французский! Пока, Акааши, увидимся через неделю! Пока, Куроо-сан! Она упархивает так же быстро, как прибежала ранее, и Акааши смотрит ей вслед. Наверное, было бы проще, если бы он влюбился в неё, а не в Бокуто: Нацуко — девушка, такая же добрая и жизнерадостная, она хорошо к нему относится и не встречается с кем-то другим еще со старшей школы. Но получилось как получилось, и Акааши вынужден согласиться, что Коноха был прав. Мы не выбираем, кого нам любить. Они с Куроо идут в ту самую полюбившуюся им кофейню, похожую на заброшенное здание. Пока Куроо делает заказ, Акааши сжимает ручки пакета так сильно, будто от них зависит его жизнь. — Я взял тебе собу, — Куроо садится напротив него и бьется коленом об стол. Пока он сгибается пополам и завывает от боли, Акааши отсчитывает в кошельке деньги за собу и кладет на стол перед ним. Куроо требуется ещё несколько секунд, чтобы смириться со вселенской несправедливостью и извечным человеческим уделом страдать, после чего он забирает деньги и вспоминает, что хотел сказать. — К слову, у твоего проекта дедлайн через пару дней. Как у тебя с текстом? Акааши горящие сроки решительно игнорирует. Он всегда ответственно относится к поручаемой ему работе, но за этот проект даже не собирается садиться. Конечно, он мог бы намотать сопли на кулак и сделать то, что от него требуется, но знает, что сейчас не сможет написать ничего толкового. Ему собственные тексты и так кажутся сырыми, а при сопутствующем стрессе и вовсе получится редкостная хрень. Им приносят заказ, и Акааши без особого аппетита подцепляет свою собу палочками. — Честно говоря, я неважно чувствую себя, — нехотя начинает он. — И совсем не могу собраться с мыслями. Думаю, я не справлюсь с этим проектом, — он стискивает зубы: никогда не любил признаваться в том, что чего-то не может. — Передай его другому текстовику, пока есть время. — Уверен? — Куроо вопросительно склоняет голову, и Акааши кивает. — Как скажешь. Я поищу кого-нибудь свободного сегодня. — Спасибо. Они продолжают есть в тишине. Акааши возвращается мыслями к той ночи и снова задается вопросом: неужели Куроо действительно не в курсе? Бокуто не сказал ему? Акааши кажется странным, что Бокуто не поделился этой ситуацией с лучшим другом. Он думал, что они очень близки, да и Бокуто не похож на человека, который держит всё в себе, скорее, наоборот, при малейшем кризисе ищет поддержки и совета. Возможно, Акааши, несмотря на все записи в воображаемом блокноте, на самом деле не знает о нем ничего. — Знаешь, — продолжая вяло ковыряться палочками в лапше, Акааши всё же выдавливает из себя эти слова, потому что знает, что уже через минуту растеряет всю решимость и никогда их не произнесет, — иногда мне кажется, что Бокуто-сан — плод моего воображения, что я его просто выдумал. Куроо, увлеченно поглощающий содержимое своей тарелки, не замечает мрачного выражения лица Акааши и хмыкает. — Я порой тоже ловлю себя на мысли, что думаю, будто Кенма вылез из моей мечты. Снятся же иногда сны, ну, такие исключительно реалистичные, в которых ты состоишь в отношениях с незнакомым человеком? Вот никогда в жизни в лицо его не видал, а во сне — любишь до безумия и чувствуешь себя особенным, — Куроо замолкает, с полминуты жуя, а потом грустно отравляет: — Правда, просыпаешься потом с таким разочарованием, что впору сдохнуть от тоски. Так вот, я как Кенму впервые увидел, сразу понял, что он в точности как все те чуваки, в которых я когда-либо был влюблен во снах. Акааши с чужой любовной горячкой уже давно смирился и за него, безусловно, рад, но прочувствовать глубину откровения вряд ли способен. Камень в груди, кажется, становится тяжелее еще на килограмм. Боль, и прежде вполне ощутимая, наливается силой, ее фантомная оболочка обретает плоть, а заострившиеся когти впиваются во что-то внутри так крепко, почти любовно-ревностно, что становится трудно дышать. Акааши, вцепившийся в палочки с отчаянием утопающего, не сразу понимает, что изо всех сил борется с порывом расплакаться. Кажется, с его лицом тоже что-то не так, потому что Куроо встревоженно спрашивает: — Ты чего? — Ты правда думаешь, что я ушел тогда из бара, потому что слишком много выпил? — Акааши поднимает на него тяжелый взгляд. Куроо, опешив, хмурится. — Бокуто вернулся без тебя и сказал нам, что ты перебрал и захотел домой, поэтому он дал тебе уйти, — говорит он, не до конца понимая, отчего Акааши так резко переменился в лице. Акааши горько усмехается услышанной версии (черт, вот это Бокуто, конечно, спас его репутацию), и Куроо после недолгой паузы распахивает глаза. — О боги. Вы… — Я случайно признался ему, — подтверждает Акааши, собирая пальцы в кулак и впиваясь ногтями себе в ладонь. — Выпалил, сам не понял. А он сказал, что не может ответить мне взаимностью. Предсказуемо, правда? Не знаю, почему меня так размазало, чего я мог ожидать, зная про них с Широфуку-сан… — Акааши, — Куроо смотрит на него тем же взглядом, как тогда, в далеком октябре, когда Сузумеда показала им кусочек видео с нежно улыбающимся рассказам Бокуто Акааши. Только сейчас жалости в нем больше раз так в десять. — Акааши, они ведь расстались. Ещё неделю назад. Таким тоном озвучивают неутешительные диагнозы или сообщают измученным ожиданием за пределами операционной родственникам: «К сожалению, нам не удалось его спасти». Навещают прикованного до конца своих считанных дней к больничной койке. Приносят солнечные, пышущие жизнью апельсины смертельно больному. — Почему… — Акааши запинается, он чувствует себя преданным. — Почему ты не сказал мне раньше? Тогда бы он не пытался обвинить Бокуто в том, что он любит её. Тогда бы он не допускал всех этих гадких мыслей в духе «Что ж ты сейчас со мной, а не с ней». Акааши понимает, что он наверняка причинил Бокуто, проходящему через разрыв долгих отношений и не меньше него нуждающемуся в поддержке, боль. Ещё Акааши понимает, что Бокуто не ответил на его чувства не потому, что уже занят, и даже не потому, что только что расстался, а также потому, что Акааши ему просто-напросто не нравится. — Я думал, Бокуто сам сказал тебе, — лепечет Куроо. — Ох, ну, как видишь, не так уж он мне и доверял. На него вдруг накатывает бессилие. Акааши полагает, что право на любовь принадлежит не всем. Или, возможно, просто не ему, а другим людям, более открытым и уверенным, а потому более достойным. Таким, как Куроо с его взбалмошностью и умением притягивать к себе. Таким, как Ацуму, не скрывающим свое сумасшествие, превращающим свои недостатки в собственную же величайшую силу. Таким, как Дайшо, на худой конец, который кусается и плюется ядом, но готов показать любимому человеку нежное нутро, не прикрытое маской язвительности. Таким, как Бокуто — похожим на путеводные звезды, что сияют высоко в небе и дарят свой свет всем без исключений. Всем, кроме Акааши. Потому что Акааши не привык к простой доброте и щедрости, ему не отличить симпатию от обыкновенного проявления дружеского тепла. Он, как дурак, преисполняется надеждой от каждой мелочи тогда, когда все вокруг, в том числе он сам, знают, что в этой самой мелочи нет никакого скрытого смысла. И вот он тянется к своей звезде, как мчится к солнцу опьяненный свободой Икар, и, разумеется, обжигается. Почти наяву ощущая запах опаленных перьев и тяжесть поломанных крыльев, Акааши полагает, что право на любовь ему не дано. Ведь он не может не только быть любимым — он даже сам не может любить нормально. Он никогда не подстраивается под других, а любовь не получают просто так. Должно быть, любовь не предназначена для него. Или он не предназначен для любви? — Я не виню тебя, — устало произносит Акааши. — И его не виню. Знаешь, я бы себя тоже не выбрал. — Не говори так. — Но это правда. Он заслуживает кого-то, кто любит творить глупости и смеяться, — ровно говорит Акааши, борясь со сдавившим горло спазмом. Он не глядит на Куроо, но знает, что тот не отводит от него взгляда. — Того человека, которому нравятся приключения, риск. Того, кто просто любит жизнь. Того, кто тоже похож на солнце, кого можно любить безусловно, — голос всё-таки дает слабину, и Акааши, с досадой скривив уголок губ, смотрит на непривычно серьезного Куроо. — Он заслуживает кого-то, кто… не я. Куроо резко встает, почти опрокидывая столик и привлекая всеобщее внимание, подходит к стулу Акааши, разворачивает его и присаживается перед ним на корточки. Он расставляет руки по бокам от Акааши, не давая ему сорваться с места и уйти. Лицо у Куроо натурально зверское. — Ещё раз скажешь что-то подобное, и я тебя отпизжу, честное слово. — Да разве я не прав? — пытается сопротивляться Акааши. На них смотрит полкофейни, и он чувствует себя неловко.  — Акааши! Акааши, ты дурак. Да, я должен тебя успокоить, но сначала я тебя отругаю, потому что это просто кощунство — так не любить самого себя! — Куроо говорит не слишком громко, но твёрдо. — Если ты будешь вести себя так, будто ты ни на что не годен, будто ты чувствуешь себя виноватым за то, какой ты есть, — другие люди тоже начнут так к тебе относиться. — А может, наоборот? — Не-а, не угадал. Ты сам создаешь себя, Акааши, только ты можешь заставить других уважать или презирать тебя, любить или ненавидеть. Да, не всегда получается нравиться абсолютно всем — ты не стодолларовая купюра, но оно и не нужно. Взять того же Бокуто, он же дурень, каких поискать! — Куроо закатывает глаза. — Ноет порой без конца, на тренировках, бывает, огорчается неудаче и отказывается потом пасы принимать, так и болтается на площадке бесполезной тушей. Но обычно он улыбается, всем пытается во всём помочь и считает себя непобедимым. Потому мы все его и любим. Акааши знает, что он прав, но отказывается верить в простые истины жизни. — Не говори глупостей. Бокуто-сан гораздо лучше меня. А я… Я жалок, и такие люди, как он, не могут любить таких, как я. — Ты не прав, — Куроо качает головой. — Ты любишь его не потому, что он такой замечательный. Ты любишь его искренне и безвозмездно, потому что замечательный — ты.

***

В субботу у Акааши нет пар, он благополучно отдает свою роль в студийном проекте Шимизу-сан и безвылазно сидит в общежитии. Ему нужно прийти в себя, поразмышлять, провести время за чем-нибудь, не требующим интеллектуальной нагрузки… В общем, под вечер к нему заваливается Коноха с попкорном и проектором. — Вижу, ты тут чахнешь, — объясняет он свое появление. — Так что я, Коноха Акинори, твой лучший друг и спаситель от хандры, пришел, чтобы это исправить! Акааши вспоминает, как он на выпускном сказал Конохе, что тот сам виноват, что его отвергли, и его топит стыдом: Коноха, обещавший посмеяться над Акааши, если тот окажется на его месте, не только этого не сделал, но ещё и возится с ним, вытягивая из апатии. Акааши действительно ужасен. — Ты лучший, — говорит он Конохе, улыбаясь. Коноха окидывает его подозрительным взглядом. — Кто ты и куда ты дел Акааши Кейджи? Акааши швыряет в него подушку. Проектор оказывается нерабочим — Коноха ругает своего товарища Коми, у которого он одолжил это чудо техники, на чем свет стоит. Они смотрят «Час пик» с ноутбука Акааши, развалившись на его же кровати. Акааши к голливудским комедийным боевикам всегда относился скептически, его любимый жанр, скорее, историческая драма, но Коноха заверил, что если в фильме снимался Джеки Чан, то это автоматически шедевр, и Акааши согласился на «Час пик». В результате, они смотрят две первые части залпом, и Акааши смеется так часто, что даже не отчитывает Коноху за рассыпанный по его одеялу попкорн. Когда телефон Акааши вибрирует от уведомления, он переворачивает его экраном вниз. — Даже не посмотришь, от кого? — спрашивает Коноха, чавкая. У Акааши уши в трубочку сворачиваются, но сегодня он готов простить другу любые прегрешения. — Не хочу. У меня детокс. — Давай тогда я посмотрю. — Тебе-то зачем мои сообщения читать? Но Коноха уже тянется к его телефону и отпихивает самого Акааши, который пытается его вернуть. Их шутливая борьба заканчивается тем, что Коноха бледнеет, выпучивает глаза и ставит фильм на паузу именно на моменте, где героиня Чжан Цзыи взрывает бомбу, а Картер и Ли спасаются, выпрыгнув в окно и сбежав по импровизированной тарзанке из веревки с подвешенными на ней китайскими фонарями. Акааши это не нравится. — Это от Бокуто, — отрывисто говорит Коноха. Акааши на мгновение цепенеет, весь внутренне подбирается, затем делает глубокий вдох, призывая на помощь всё хладнокровие, на какое способен. — Мне неинтересно. — Акааши, — Коноха смотрит на него умоляюще. — Он стоит возле твоего корпуса, где-то под окнами. Какая-то частичка Акааши мигом цепляется на этот крючок: Бокуто пришел к нему, Бокуто хочет сказать что-то, о чем нельзя поговорить по телефону, Бокуто здесь. Это шанс всё прояснить, возможность вернуть хотя бы подобие их дружбы. Внутренний голос вкрадчиво шепчет: «Не стоит», и Акааши хочется подчиниться. — Вам нужно поговорить, — настаивает Коноха. — Ты ведь говорил, что мне надо его забыть и не убиваться по нему? — Это было уместно, учитывая твое состояние, и вообще на эмоциях! — Коноха взмахивает руками. — Акааши, мы взрослые люди и должны уметь решать свои проблемы, проговаривая их. В диалоге. Через рот. Здоровая коммуникация, понимаешь? Акааши понимает — не маленький. Им с Бокуто действительно нужно расставить все точки над i. Но Акааши боится снова совершить ошибку, боится снова причинить боль любимому человеку и раскрыть собственную едва затянувшуюся рану. Он медленно слезает с кровати и подходит к окну. Внизу действительно можно увидеть одинокую фигуру Бокуто в белой спортивной куртке. Он переминается с ноги на ногу и сжимает в руках телефон, явно ожидая ответа. Акааши смотрит, разрываясь между убеждениями и тем, что велит сердце, а оно, лишенное здравого смысла и словно не помнящее боли, просится туда, к нему. Акааши без слов заменяет пижаму джинсами и свитером, накидывает на плечи пальто и выходит из комнаты, не забрав у Конохи телефон. Друг провожает его странным взглядом, но показывает поднятый вверх большой палец. На улице холоднее, чем он думал. Акааши зябко ежится и идет вперед, навстречу стоящему к нему спиной Бокуто. Пульс бьет набатом, когда между ними остается пара шагов, и Акааши дрогнувшим голосом зовёт: — Бокуто-сан. Бокуто вздрагивает и оборачивается. Он, кажется, уже не рассчитывал на то, что Акааши спустится: в конце концов, он даже не ответил на сообщение. И не прочитал бы, если б не Коноха. — Акааши… — уголки губ Бокуто тянутся вверх и тут же опускаются, будто он пытается привычно улыбнуться, но не может заставить себя это сделать. — Мы можем поговорить? Акааши отвечает кивком и, ничего не говоря, просто обходит Бокуто и идет к скамейке, скрытой за деревьями: Коноха стопроцентно прилип сейчас к окну, следя за ними, и Акааши надеется, что клёны с почти облетевшей листвой смогут перекрыть ему обзор. Бокуто верно расценивает это как просьбу следовать за ним, и они садятся. Акааши ждёт, пока Бокуто молчит, теребя пальцы, собираясь с мыслями и подбирая слова. Ну прямо «Падший ангел». Да, определенно, Вельзевул во плоти, Сатана — хоть так и не скажешь, хоть с виду и не похож, но кто сказал, что дьявол уродлив, или исключительно злобен, с застывшей на лице маской черной ненависти — хання? Акааши знает, что изображённый на холсте известного шедевра ангел — в своё последнее мгновение в раю — сломлен и оттого особенно прекрасен. Обнаженный, в обманчиво спокойной позе, демонстрирующей наполненные энергией мышцы, со вздымающимися на ветру кудрями и изогнутыми в безутешном гневе бровями. Ни тени улыбки, источающей безвинное коварство, самодовольное ликование. Ни тени визитной карточки Бокуто Котаро, на лице которого в этот самый момент тоже не выцепить взглядом даже призрачного следа знакомого и, как казалось, приклеенного к губам оскала. Сгорбленный, Бокуто сидит рядом с Акааши — на почтительном и презрительном — не меньше полуметра, пятьдесят сантиметров безопасности, миниатюрная буферная зона, я тебя уважаю, но лучше не трогай, — расстоянии. Привычного солнца не видно. Только ослепляющее сияние падающей звезды. Падшей. Упавшей, уже вмерзшей в холодный грунт. Акааши смотрит на него с запретным трепетом, безошибочно улавливает нескрываемую (Бокуто не умеет иначе), такую очевидную досаду, беспомощность, бьющее изнутри живым ключом отчаяние, и думает, что Александр Кабанель просто не мог списать тот роковой образ с кого-то другого. — Прости меня, — наконец подает голос Бокуто. — Тебе не за что извиняться, — отвечает Акааши и гордится тем, насколько спокойно у него получается. — Нет, есть за что, — отрицает Бокуто и поднимает на Акааши глаза. Они золотистые, почти жёлтые, резко контрастирующие с серым маревом приближающейся зимы, которым уже пропиталось всё кругом. Но искры в них нет, и это почти пугает. Бокуто, кажется, ждёт, что Акааши продолжит гнуть свою линию, но он просто ждёт того, что последует за этим «есть за что». Акааши вслушивается в тишину: из чьих-то окон доносится песня популярной панк-группы, вдалеке шумно возвращаются с пар другие студенты. Мир не перестает существовать, змей Уроборос продолжает кусать самого себя за хвост, все события в жизни, всё плохое и хорошее — зацикливается, закольцовывается. Акааши догадывается, о чем Бокуто хочет ему сказать, и он готов выслушать это, как готов пойти на плаху осужденный преступник. — Мы с тобой... такие разные, — говорит Бокуто и зарывается пальцами в волосы. — Честно говоря, я до сих пор не до конца понимаю, как мы умудрились найти общий язык. Мы любим разные фильмы, разную музыку, учимся на диаметрально разных специальностях… «Ну что ты, Бокуто-сан, — хочется мягко сказать Акааши, — мы очень даже похожи: нам обоим нравится волейбол, а ещё и тебе, и мне не нравлюсь я». — Да, совершенно разные, — глухо повторяет Бокуто, вперившись взглядом в мелкие камни, которые он нервно подпинывает носком кроссовка. — Но я всё равно почувствовал в тебе что-то, знаешь, такое знакомое, родное… Ты привлёк мое внимание ещё тогда, в первую встречу, когда спросил, не издевается ли надо мной Куроо. Помню, я подумал: «Саркастичный первак? Невероятно. Перваки должны быть напуганными и на всё восторженно открывать рот, как я год назад». Акааши принимает правила игры. — Так и было, — подтверждает он. — Я смотрел на тебя во время тренировок, восторженно разинув рот, а ещё, в первый раз придя брать у вас интервью, боялся подойти к Ушиджиме, но мне пришлось сделать это. Тогда ещё Широфуку-сан заговорила со мной… — Акааши прикусывает язык. Что-то хрупкое между ними, кажется, снова трескается. По лицу Бокуто пробегает угрюмая тень. — Мы с Юкиэ расстались, — произносит он. Акааши полагает, что должен изобразить реакцию вроде удивления, но из него сейчас словно выкачали все живые эмоции и пародии на них — тоже. Он чуть приподнимает брови и врёт: — Вот как? Я не знал. Наверное, ему стоит добавить «мне жаль», но язык почему-то не поворачивается. — Нам давно пора было разойтись, если честно, — продолжает Бокуто, то ли не заметив его притворства, то ли проглотив его. — Оба понимали, что чувства уже не те и мы, скорее, как старые друзья, чем возлюбленные, но продолжали держаться за то, к чему привыкли. Это Юкиэ предложила расстаться, отпустить и отдохнуть друг от друга. Вот только она как будто в самом деле выдохнула с облегчением, а я… как будто лишился чего-то важного. Всегда страшно, наверное, расставаться с тем, что стало прочной частью твоей жизни. Особенно страшно, когда понимаешь, что уже не любишь, — Бокуто шумно сглатывает и делает паузу, будто ему физически тяжело говорить дальше. — Вернее, когда понимаешь, что любишь, но не того, кого должен. Акааши словно просыпается от этих слов. Что? Что это, черт возьми, значит? — В какой-то момент я начал ловить себя на том, что веду себя с тобой, как с ней когда-то давно, — вполголоса признается Бокуто, его взгляд всё ещё где-то там, внизу, под ногами. — Что я хочу знать о тебе как можно больше, покупать то, что тебе нравится, напоминать о себе, посылая всякие глупости… Я стал осознавать, что ты вызываешь у меня те же эмоции, те же чувства… Заставляешь вспомнить то, что я пережил, впервые влюбившись. Это какая-то ошибка. Акааши скручивает от каждого слова. Это точно ошибка. Или шутка. Иначе зачем Бокуто говорит такие вещи? Вещи, которые совсем не вяжутся с другими вещами, о которых он говорил в баре всего пару дней назад. Акааши чувствует, как внутри него что-то надламывается. Он так сильно хотел услышать эти слова совсем недавно. Почему же сейчас от них так больно, что становится тяжело дышать? — Акааши, я… Блять, — Бокуто запинается и сильней вцепляется в свои волосы, точно он одержим. — Я не соврал тогда! Я признаюсь тебе сейчас, что, кажется, влюблен в тебя, но я не знаю, готов ли я… Действительно ли… «Действительно ли это оно». «Действительно ли ты мне нравишься или я это выдумал, истосковавшись по любви». Акааши бы впору разреветься, как ребенку, которому дали подержать в руках игрушку мечты, чтобы минуту спустя её отобрать и пообещать: «Купим как-нибудь в следующий раз». — Я пытался разобраться в себе, разложить эти чувства по полочкам. Хотел рассказать Куроо, попросить совета у сестер, но понял, что должен прийти к ответу сам, — Бокуто смотрит на него с отчаянием. — Акааши, я хотел бы просто сказать тебе «да, я тоже тебя люблю», но мне кажется, что я потороплюсь, что я воспользуюсь тобой, чтобы заполнить дыру внутри, а это неправильно. Я не уверен… — Ты не уверен, что любишь меня, — наверное, это нормально, учитывая, что ещё недавно Бокуто был в трехлетних отношениях и любил Широфуку, и всё равно Акааши не может сдержать злой иронии. Бокуто раскрывает ему душу, Бокуто хочет быть честным с ним, но, боги, отчего это ощущается, как лишенная смысла гротескная игра? — Звучит ужасно, и я ужасен, но… —  Бокуто замолкает. Не нужно озвучивать окончание, и так понятное им обоим. Разросшаяся было агония сужается до размера игольного ушка. Акааши прислушивается к себе: ему внезапно становится на всё плевать. Он не спеша поднимается на ноги, и Бокуто бросает на него полный безысходности взгляд. Бокуто привык побеждать. Акааши очень хочется мелочно обронить: «Можешь добавить мое разбитое сердце в список своих побед», но он милосердно проглатывает эти слова. Чтобы произнести кое-что не менее горькое, зато без обвинительного оттенка — скорее с немалой долей самоуничижения:  — Я никогда не был в серьезных длительных отношениях. Я не знаю, как нужно правильно любить, что при этом делать и испытывать, с какими убеждениями вступать в отношения. Всё, что я на самом деле знаю, так это то, что любить тебя — безнадежная, обречённая на проигрыш игра для меня. Бокуто дёргается, как от удара. — Спасибо, что всё объяснил, Бокуто-сан. Желаю разобраться в себе. Но ждать, когда это произойдет и ты будешь готов быть со мной, я, пожалуй, не буду. Я вернусь в общежитие, а то холодно. Акааши медленно идёт обратно в корпус, когда начинает идти снег. Он замечает, как снежинки оседают на земле и мгновенно превращаются в крошечные лужицы, и ловит пару штук на ладонь: они тают, едва соприкоснувшись с кожей. В южнокорейских романтических дорамах, которые иногда смотрит его мама, говорилось, что человек, с которым ты встретишь первый снег, будет тем, с кем ты проведешь следующий год. Акааши вытирает мокрую ладонь о пальто. К черту приметы.

***

— Правее! Правее, говорю! И чуть повыше. Да не настолько повыше, Лев, мать твою, кто из нас двоих с дизайнерского? Акааши, посмотри, пожалуйста, свежим взглядом, у меня уже крыша едет, — Куроо усиленно трет пальцами переносицу и виски. Акааши послушно изучает получившуюся фотозону со всех сторон и выносит вердикт: — Подарки висят немного криво, но, в целом, выглядит неплохо. Мне позвать Асахи-сана, чтобы он помог поправить? — Да, ради всего святого, — Куроо складывает руки в молитвенном жесте. — Почему вообще это гадкое дело изначально поручили не ему, а мне? — Потому что Асахи-сан — глава театра моды, и именно его творческая мастерская с технической группой попросили помочь с оформлением прилавков, — мудро говорит Акааши, скрещивая руки на груди и улыбаясь. Куроо одаривает его заткнись-по-братски-взглядом. — Я уже говорил, что меня бесит, когда ты прав? — Да, и не раз. — Иди уже за Асахи, умник. Акааши, посмеиваясь, уходит, напоследок взглянув на фотозону: вместе с до недавнего момента помогавшими Куроо ребятами с дизайнерского было решено прикрепить к верхней балке каркаса имитацию крупной ветви, которую украсили еловыми веточками поменьше и гирляндами, а на саму деревяшку подвесить на сплетенной с цветными нитями бечевке коробочки в разноцветных подарочных упаковках с яркими лентами. В конце концов, большая часть команды разбежалась по другим углам фестивальной площадки, оставив Куроо в помощники первокурсника Льва, которому руководитель сейчас и угрожает дать по шее. Приуроченный к Рождеству фестиваль начнётся с минуты на минуту. Акааши идёт вдоль множества прилавков для продажи университетского мерча, всяких подарков и вещиц ручной работы по типу свечек, горячей еды и сладостей. Все судорожно поправляют растяжки с надписями по типу «Яблоки в карамели» и наводят последние штрихи перед началом фестиваля. Через пару минут закончится пара, и в торговые ряды хлынут голодные и просто воодушевленные возможностью закупиться чем-то милым в праздник студентами. Асахи находится у небольшой уличной сцены, с которой сегодня будут выступать ребята с вокально-инструментального направления, в окружении других ребят, помогавших её задекорировать, и готовящегося объявлять фестиваль открытым ведущего с микрофоном. Акааши выжидает момент, когда Асахи освободится, и передает ему — главе отдела дизайнеров «Ай-Студио» — просьбу помочь Куроо с его многострадальной фотозоной. — Я же отправлял к нему своих ребят? — искренне недоумевает Асахи, и Акааши поражается тому, насколько гармонично это по-милому озадаченное выражение смотрится на его мужественном лице с легкой бородкой и широкими бровями. Асахи похож на пса породы тибетский мастиф — великана с добрыми глазами. — Да, но когда оставалось совсем чуть-чуть, чтобы закончить, они все куда-то испарились и кинули Куроо-сана со Львом. У Асахи дёргается глаз. Он деревянно улыбается и говорит, что сейчас же пойдет к Куроо. Акааши кивает ему и решает, что может продолжить своё путешествие по фестивалю — у него сегодня больше нет никаких обязанностей, освещать мероприятие поручили Сугаваре и Сузумеде. Земля уже покрылась приличным слоем снега. Акааши вспоминает первый снег в этом году и трясёт головой, прогоняя воспоминание. Они с Бокуто почти не виделись с тех пор: пересекались пару раз в кафетерии да на тренировках — Акааши не мог просто перестать приходить на них, он всё ещё дружил с членами команды. Но вести себя, как раньше, у них с Бокуто не получалось. Они неловко здоровались, Бокуто спрашивал, как у него дела, Акааши как можно спокойней, игнорируя набухнувшее и пульсирующее внутри, отвечал, что он в порядке, и на этом всё заканчивалось. Другие ребята заметили эту внезапную холодность, но, судя по всему, договорились игнорировать слона в комнате (только прямой, как палка, Хината как-то спросил: «Бокуто-сан, а что между вами произошло, вы поругались?», но ему оперативно накрыл ладонью рот Ойкава со словами: «Негоже маленьким мальчикам лезть в дела взрослых, вот подрасти сначала»; Хината тогда его укусил). В целом, Акааши не то чтобы отпустил ситуацию, но ему определенно стало лучше. У него есть Коноха, Куроо и другие друзья, поддерживающие его. Через пару дней после того разговора с Бокуто ему позвонила бабушка и спросила, всё ли у него хорошо, потому что ей приснился сон, в котором маленький Акааши из-за чего-то плакал. Тогда он подумал: «Будь что будет», и рассказал ей о Бокуто, о Широфуку, о своем дне рождения, о своих растоптанных чувствах, и удивился тому, как легко ему дались эти слова. В тот момент, когда бабушка не отвечала ему долгих несколько секунд, он уже успел пожалеть обо всём, но она вдруг сказала: — Выбирать, Кейджи, нужно не того, кого очень любишь сам. Лучше быть с тем, кто любит тебя больше, — и это совсем не то, что он ожидал от нее услышать. — Тебе покажется, что это неправильно, но с возрастом понимание придёт. Я раньше тоже и подумать не могла, что любовь живёт живёт всего пару месяцев. А потом Изуми приехала ко мне с двухмесячным тобой и чемоданом, и на ней лица не было… И я поняла, что слишком поверила в то, что её любви хватит на двоих. Акааши ещё долго прогонял то, что сказала бабушка, в голове заевшей пластинкой. Полюбят ли его когда-нибудь сильнее, чем способен любить он сам? Сможет ли он разрушить звёзды, вырвавшись из их плена, и больше никогда не скучать по ним? — Акааши! — кричат голосом Нацуко, вырывая Акааши из мыслей. Он расфокусированно моргает, разворачивается на пятках туда, откуда донесся окрик, и действительно видит Нацуко. Девушка машет ему из прилавка с вывеской «Изделия из пряжи ручной работы». Акааши подходит ближе. — Привет. Сама всё связала? — Почти! — Нацуко расплывается в гордой улыбке и притягивает к себе стоящую рядом с ней девушку за плечи. — Постарались с подружкой! Саки, это Акааши, мой хороший друг. — Очень приятно, — шелестит Саки, смущенно глядя куда угодно, но не на самого Акааши. — Мне тоже, — вежливо отвечает Акааши, и Саки, судорожно поправляя круглые очки на носу, отходит к другому краю прилавка. Акааши рассматривает лежащие перед ним вещи. В основном, это небольшие безделушки по типу брелоков и подставок под кружки, за ними выложено несколько пар митенок и шарфов, к шесту, на котором держится крыша выкатного прилавка, прикреплен крючок на клейкой основе, и с него свисает вешалка с черным свитером, по низу которого вышиты красные язычки пламени. — Очень симпатичный свитер, — искренне хвалит Акааши, и Нацуко довольно сгибает руку в локте, как будто хочет похвастаться бицепсом. — Дольше всего с ним возилась — большие вещи пока не очень хорошо мне даются… — она вдруг ахает. — На тебе шарфик, который я подарила! Я думала, ты его не носишь. Акааши инстинктивно тянется поправить шарф. — Почему? Я всегда надеваю его, когда собираюсь много времени проводить на улице. — А надпись на бирке ты заценил? Упс. Акааши даже не думал, что ему стоит обратить внимание на бирку, ведь Нацуко этот шарф купила. — По лицу вижу, что нет, — усмехается Нацуко. — Посмотришь потом. Может, я его и не связала, но всё равно хотела оставить на нём что-то своими руками. — Ба! Какие люди! — Акааши не нужно поворачиваться на звук, чтобы понять, что это Куроо. — Так вот куда ты сбежал от меня, Акааши. Здравствуй, Нацуко-чан. — Куроо-сан, приветик! Не хочешь купить что-нибудь и поддержать малый бизнес? — Да вот как раз загляделся на этот свитерок, — Куроо осторожно касается завитков пламени на нем. — Подумал, что на Кенме будет смотреться отлично. Что скажешь, Кенма? Акааши наконец замечает человека, почти полностью скрытого за фигурой Куроо. Он впервые видит Кенму вживую, а не на фотографиях — до этого момента ему уже начинало казаться, что Кенма — это единорог или какой-нибудь языческий божок, о котором все говорят, но никто еще ни разу не видел. Любовью всей жизни Куроо оказывается парень невысокого роста, примерно как Хината, с осветленными волосами до плеч, на макушке видны отросшие черные корни. Кенма невозмутимо играет во что-то на телефоне и выглядит совершенно не заинтересованным в покупке свитера. — Кенма, — терпеливо повторяет Куроо, на этот раз сумев обратить на себя внимание парня. Кенма пару секунд рассматривает свитер и снова утыкается в телефон. — Норм, — негромко бросает он, и Куроо воспринимает это как исключительное одобрение. Куроо покупает свитер, а Акааши — приглянувшийся ему брелок в виде бело-серой совы со смешными большими бровями. Он сразу же вешает его на сумку, и они все вместе покидают прилавок счастливой Нацуко. Куроо воркует над Кенмой, у того краснеют кончики ушей, но от заботы он не отмахивается, а просто принимает — с тихим ворчанием, но мягкостью в чертах лица, по-своему. Акааши вышагивает рядом с ними, не ощущая особого дискомфорта, и всё же в животе сворачивается клубком какое-то неприятное колючее чувство. Следующая остановка происходит у прилавка с говорящей растяжкой «Онигири Мия». Кажется, у него постоянно очередь или просто кто-то постоянно подходит, не давая близнецам толком перевести дух. Осаму это, судя по ухмылке, устраивает, а вот Ацуму выглядит как человек, попавший на каторгу. — Плачу тысячу тому, кто встанет за меня, — предлагает Ацуму с мученической гримасой. — За две я бы подумал, — дразнится Куроо. — Хорош паясничать. Ты здесь всего на пару часов, потом придет Рин, а ты свалишь к своему ненаглядному, так что кончай ныть, — Осаму пресекает бунт на корню, и Ацуму показывает ему язык. — Куроо, Акааши-кун, — он приветственно кивает им. — Мия-сан, — улыбается Акааши, и Осаму протягивает ему кулёк с онигири, заговорщически подмигнув. — Ценителю за счет заведения. — Эй, а мне по старой дружбе? — взвивается ужом Куроо. — Двести иен. Куроо продолжает шутливо торговаться с Осаму, который параллельно успевает принимать оплату от подходящих людей — девушек, по большей части — и отдавать им онигири. Акааши, наблюдающий за их спором со стороны, случайно цепляется взглядом за знакомую двухцветную шевелюру в толпе и резко отворачивается. Кажется, сюда идёт Бокуто. Кажется, ему пора. — А это, значит, знаменитый Кенма? — интересуется Осаму, и Кенма смотрит на Куроо с претензией. — Куро, ты что такого людям обо мне рассказываешь? — Только хвастаюсь всем, какой очаровательный ты мне достался, — слащаво выдаёт Куроо, вызывая у Кенмы выражение отвращения на лице, а потом он замечает, что Акааши потихоньку отступает назад и собирается сделать ноги. — Акааши, куда намылился? — Я, э… — Акааши неловко озирается по сторонам, ища себе оправдание. — Забыл, что обещал встретиться с Конохой, наверное, он меня ищет, так что я пойду. Мия-сан, спасибо за онигири. — Да ешь на здоровье, — добродушно отзывается Осаму и, когда Акааши уже успевает отойти на безопасное расстояние, орёт ему вслед: — Если встретишь Саэко-сан, посоветуй ей заглянуть к нам! Оказавшись вне зоны видимости Куроо и близнецов, Акааши переходит на бег и уносится в самый центр фестиваля, туда, где стоят статуя Сигэнобу Окумы и высокая нарядная ель, вокруг которых и обустраивалось всё мероприятие. Там он даёт себе отдышаться. Он не то чтобы избегает Бокуто, просто видеться с ним сейчас — в Рождество, негласный праздник влюблённых, день свиданий и романтики — не лучшая перспектива. Подумайте сами: Бокуто не так давно признался ему в симпатии, но сказал, что не готов к отношениям, а Акааши заявил, что не будет его готовности дожидаться, однако до сих пор не может заставить собственное сердце биться мерно и ровно при одном только упоминании Бокуто. Столкнуться с ним в такой день будет проявлением полнейшей несправедливости и злой иронии кого-то свыше. Акааши останавливается перед елкой, увешанной белыми и красными шарами и гирляндами, которые включат ближе к вечеру. Он поправляет съехавший от внезапного спринта шарф и неосознанно находит пальцами бирку. На ней золотистой нитью вышито «U deserve love». Акааши рассеянно улыбается надписи, проводя пальцем по чуть выпуклой вышивке. — Так вот ты где, — говорят у него за спиной, и Акааши с перепугу резко дергает за край шарфа, одновременно отпрыгивая в сторону. Бокуто с двумя пластиковыми стаканами в руках глядит на него с легким волнением. — Так и удушиться недолго, — констатирует он. Акааши тупо смотрит на него, широко раскрыв глаза. — Ты что здесь делаешь? — Гуляю по фестивалю, как и ты, — Бокуто по-птичьи склоняет голову вбок. — Вернее, ищу тебя, а ты от меня убегаешь. Акааши борется с желанием закатить глаза. Подлец Куроо наверняка сложил дважды два и сдал его лучшему другу с потрохами. — Я не убегаю, — неубедительно врёт он, расправив плечи. — В любом случае, зачем тебе меня искать? Хочешь сказать, что уже разобрался в себе? Он говорит с вызовом, руководствуясь защитной реакцией. Бокуто это, кажется, считывает, потому что улыбается ему. Как раньше. Акааши чувствует себя жертвой стокгольмского синдрома. — Разобрался, — просто отвечает Бокуто и протягивает ему один из стаканов. — Взял тебе кофе. Да бери, не плевал я туда или что ты там себе надумал. Давай поговорим.

«Don’t Go» — Gong

Акааши хочется гаркнуть «а давай без давай», но он делает шаг навстречу Бокуто и принимает кофе раньше, чем успевает это сделать. Бокуто ведёт его куда-то сквозь толпу, и, несмотря на то, что они оба значительно выше большей части снующих кругом студентов, он всё равно зачем-то держит Акааши за рукав пальто, словно переживает, что тот потеряется или опять сбежит. Акааши ненавидит себя за то, что краснеет. Они уходят с территории фестиваля и идут куда-то вглубь учебных корпусов, дворами и козьими тропками, чтобы наконец оказаться у витой кованой калитки. Бокуто толкает её, и они проходят внутрь садика, где их встречают присыпанные снегом кустарники и скамейки с эмблемами факультетов университета. Это не похоже на сад Окума, о котором знают все студенты Васэда. Это место, скорее, напоминает закрытую зону отдыха, куда можно приходить между парами, чтобы отдохнуть или повторить материал в тишине. — Я здесь ни разу не был, — выдыхает Акааши. — Про это место почему-то мало кто знает, — пожимает плечами Бокуто и принимается голыми руками очищать одну из скамеек от снега. —  Я случайно нашёл его на первом курсе. Я иногда брожу, если переживаю из-за чего-то и не могу найти себе места. Акааши садится рядом с ним, сжимая в руках полупустой стаканчик. На него снова накатывает ощущение катастрофы. Бокуто какое-то время просто смотрит. Он выглядит спокойным и собранным, в глазах его снова что-то поблёскивает, только слегка прикушенная губа выдаёт уязвимость. Акааши будто оглаживают взглядом, впитывают каждую черточку лица и завиток волос, из-за чего мурашки проносятся вдоль позвоночника. Взгляд Бокуто опускается вниз и останавливается на сумке Акааши. — Ты тоже был в той лавке с вязаными вещами? — невпопад спрашивает Бокуто, дотрагиваясь до его брелока. — Нацуко — девушка за прилавком — моя подруга. — А, — Бокуто убирает руку, усмехается каким-то мыслям и лезет уже в свою сумку, чтобы достать похожего связанного совёнка, только бело-коричневого, и глаза у него из маленьких черных бусин, а не крупных желтых, как у брелока Акааши. — Я себе тоже такого купил. Подумал, что он чем-то на тебя похож. Акааши как будто током прошибает. Он поздно осознает, что купил проклятую птицу, потому она отдаленно чем-то напоминает Бокуто, и теперь всё выглядит так, будто у них парные брелоки. Не могла ведь Нацуко это подстроить, верно? Она же даже не знает всей истории… Бокуто внимательно следит за реакциями, сменяющими друг друга у Акааши на лице. Боги, почему у него не получается скрывать их, как обычно? Акааши приказывает себе успокоиться и вернуть на лицо фасад безразличия, но это уже не имеет никакого смысла. — Акааши, — мягко зовёт его Бокуто, и это не вяжется со всеми уже знакомыми вариациями его фамилии в исполнении Бокуто, — скажи, если я сейчас снова признаюсь тебе и предложу встречаться, ты ответишь мне отказом? У Акааши рвётся предательское «нет», но он удерживает себя от такого ответа. Вместо этого он спрашивает: — А что изменилось для тебя? Бокуто будто ждал вопроса. — Я просто понял, что каждый день, в котором есть чувства к тебе, но нет тебя, приносит мне сожаление и боль. Я понял, что я был идиотом, раз нуждался в этом осознании и каких-то других доказательствах своей влюбленности в тебя. И я знаю, что задел, нет, ранил тебя своей нерешительностью, ведь ты так долго ждал и был рядом, даже не надеясь на взаимность, а я мог дать тебе её, но не сделал этого из-за собственных страхов и сомнений… И всё-таки, даже если я этого не заслуживаю, я бы хотел попросить у тебя ещё один шанс. Бокуто выглядит готовым к любому исходу, но сминает маленький брелок в руках с такой силой, что Акааши сразу понимает, как сильно он боится того, что Акааши скажет «нет». Он прислушивается к собственным ощущениям: сердце, как всегда в присутствии Бокуто, бьется с неистовой силой и просит соглашаться, ведь «ты же любишь его, ты же хочешь этого, ты же скучаешь, как безумный», но из головы не идёт страх вновь обжечься, вновь оказаться запасным вариантом. — А если ты вдруг поймешь, что всё же ошибся? — Акааши стыдливо прячет взгляд. — Что, если я окажусь не тем, кто тебе нужен? — Я и так потратил слишком много времени на размышления об этом, хотя с самого начала знал, что нуждаюсь в тебе, — говорит Бокуто. — Больше всего я боюсь, что это ты поймешь, что я не тот, кто тебе нужен, не такой, каким ты меня видишь. — Это невозможно, — бормочет Акааши, и Бокуто издаёт смешок. — У меня полно недостатков. — И я всё равно люблю тебя, — ещё тише говорит Акааши, закрывая лицо руками. Может, ему это всё снится? Бокуто придвигается ближе, сокращая дистанцию — пятьдесят сантиметров безопасности, миниатюрную буферную зону — между ними и прижимаясь бедром к бедру. Он накрывает руки Акааши своими, большими и теплыми, мягко отнимая их от лица. Акааши окончательно перестает себя контролировать и смотрит с такой сокрушительной надеждой, что во взгляде Бокуто тоже что-то неуловимо меняется. — Так ты даёшь мне шанс? — спрашивает он, и Акааши выдыхает «да» вместе с облачком пара. Бокуто наклоняется к лицу Акааши. Его взгляд заостряется, горячее дыхание остывает у Акааши на щеке, их губы в паре сантиметров друг от друга. Акааши до одури хочется податься вперёд. Бокуто снова спрашивает: — Можно..? И Акааши снова отвечает: — Да, — и первым прижимается к губам напротив. Они целуются, у поцелуя привкус кофе, и Акааши лихорадочно думает о том, что губы у Бокуто сухие, но мягкие, в отличие от обветренных и искусанных губ самого Акааши. Он так спешил дотронуться до Бокуто, но теперь замирает в нерешительности, не зная, что делать дальше, и Бокуто, улыбаясь ему в губы, показывает. Акааши зажмуривается и обмирает от того, как Бокуто проходится по его нижней губе языком, заставляя неосознанно приоткрыть рот. Под закрытыми веками взрывается сверхновая, Акааши прошибает контрастом от мягкости прикосновений и яркости ощущений, что они вызывают. Бокуто целует краешек губ, щеку, ведет вверх по скуле к уголку глаза, опускается вниз, невесомо дыша в шею. Когда он отстраняется, Акааши чувствует себя жадным. Когда Бокуто обнимает его, но не знакомыми медвежьими объятиями, а осторожными, трепетно-нежными, Акааши оплетает его руками в ответ и думает, что тоже способен побеждать.