Цена за грязную душу

Непогода разыгралась на славу, словно небеса гневались, ниспосылая на нерадивых грешников суровую бурю. Хлестал пощечинами по лицу ледяной дождь, подгоняемый яростно завывающим ветром. Он все пытался содрать с плеч тонкий, поношенный плащ и обнажить клеймо позора, высеченное на спине узором из красных линий затянувшихся шрамов. Сверкали в тяжелых, черных тучах яркие молнии, на короткий миг выхватывая из темноты прячущиеся под капюшоном багряные глаза падшего паладина. Рычал глубокими раскатами гром, оглушая подобно крику разъяренной толпы, и преследовал по пятам отступника, свернувшего с пути света. Дилюк упрямо шагал по лужам, борясь с ураганом и увязая в грязи по щиколотку. Дорогу к таверне безбожно размыло ручьями, но впереди сквозь стену дождя уже виднелся свет ее окон, маня теплом и возможностью отдохнуть этой ночью. Преодолев с немалыми усилиями оставшийся кусок пути и потянув на себя тяжелую дубовую дверь, он ввалился внутрь, застывая на пороге. С плаща на пол натекла целая лужа, пока Дилюк устало переводил сбитое от непростой дороги дыхание и с облегчением окунался в обволокшее со всех сторон тепло. Уже этого короткого мига было достаточно, чтобы почувствовать счастье и благодарность Всевышнему за возможность укрыться от беспощадного ливня. В нос ударил спертый воздух, в котором смешались душной вонью ароматы алкоголя, пота, духов и жареного мяса. Вокруг шумела разноголосая толпа, взрываясь смехом и гремя чарками. Сновали по залу неуместно выряженные девицы, разнося дешевую выпивку и различную снедь. Дилюк, мимолетно оглядев забитый битком первый этаж, прошел прямиком к стойке, лавируя между столами и пряча лицо под мокрой тканью капюшона. — Самую дешевую комнату, пожалуйста, — попросил он трактирщика, как только тот обратил внимание на нового гостя и окинул его неприветливым взглядом. — Ты слепой или полоумный? Не видишь разве, что творится? Откуда у меня возьмется свободная комната? — возмущенно пробасил мужчина, перекрикивая стоящий гвалт и опираясь перед ним на стойку. — Осталась только самая хорошая, на третьем этаже, что тебе не по карману будет. Коль наскребешь себе на похлебку или на чарку, то оставайся, а нет — то нечего место занимать, катись отсюдова! Дилюк опустил взгляд, задумавшись. Деньги имелись, чтобы заплатить за ночлег. Он скопил кое-какую сумму, перебиваясь работой различной паршивости. Скопил случайно, не тратясь на себя лишний раз. Еду мог поймать в лесу или получить в оплату своих услуг; одежда, хоть была уже потрепанной и множество раз починенной, еще годилась, уберегая от холода; ночевать обычно просился в хлев или на сеновал, в обмен на помощь по хозяйству; раны обрабатывал чем придется, не обращаясь к лекарям из стыда показывать свое тело. Вот и потяжелел потихоньку кошель, с которым Дилюк теперь не знал, что делать. Ему ничего не было нужно. Он довольствовался по привычке малым, отмахиваясь от назойливых мыслей, что это теперь довольно бессмысленно, вне служения Ордену. Позволить себе то, что ранее считалось грехом для ступающего в свете божьем, оказалось попросту страшно. Бог все еще за ним приглядывал. Посмотрев на окно, за которым все бушевал ураган, не думая успокаиваться, Дилюк вздохнул и выложил мешочек с монетами на стойку. Видимо, ради этого момента к нему и пришли деньги, и пора с ними расстаться без всяких сожалений. Алчность — тяжкий грех. — Я возьму твою комнату. — Располагайтесь, господин! Коль вы платите, я велю нагреть воды и угощу сытным ужином, — переменился в лице трактирщик, пряча звонкий кошель под стойку. — Бараньи ребрышки в меду сегодня удались повару на славу, не оторветесь! — Какой же это «господин»? Ты разве не видишь, дурья башка? Это падший паладин! Грешник, отвернувшийся от Бога! На его поясе меч из почерневшей стали! — вмешался мужчина, сидящий рядом за стойкой, что ухватился взглядом за показавшиеся из-под мокрого плаща ножны. — Хлебай молча свое пойло! — осадили его в ответ. — Кто мне платит, тот и «господин»! А ты задолжал еще с прошлой недели! Не знай я тебя полжизни — выставил бы вон под дождь, и хоть сдохни там в вонючей канаве! — Налейте самой простой похлебки, без специй и соли, — попросил Дилюк, стыдливо прикрывая свой меч. — И никакой выпивки, только воду. — Глядите на него, — не унимался мужик, косясь презренным взглядом, — Все еще следует святым заветам, строя из себя невесть что! За что тебя изгнали из Ордена, а? За святотатство? Убийство невинных? Предательство братьев? Или за возлежание с мужчиной? Думаешь, что отмолишь свой грех? — он встал со стула, смачно харкая под ноги. — Рядом с грязной, бесчестной псиной я сидеть не собираюсь. — А ну угомонись! — долбанул по истертой столешнице трактирщик, грозно подаваясь вперед, словно еще немного — и перелезет через стойку доносить свои мысли кулаками. — Будто ты безгрешен и чист, пьяница и разгульник! Тебе самому закрыт путь в Дом Божий! Переступишь порог и сгоришь в стыде перед Ним за свои деяния! — Благодарю вас за кров. Я поднимусь в комнату, дабы не омрачать более своим присутствием вечер ваших постояльцев, — спокойно и вежливо сказал Дилюк, разворачиваясь к лестнице. С чересчур прямой спиной сбежал на верхний этаж, преследуемый многочисленными взглядами в затихшем зале. Сжимал до боли кулаки под плащом, потому что сам не раз вопрошал к небесам: «за что?». Но они равнодушно молчали. Бог все еще проверяет его стойкость и силу духа, уготовив иную судьбу и дорогу своему рабу. Ничего, за полгода он почти привык к подобному вниманию. Со смятенной душой и мыслями после случившегося, Дилюк вернулся в Орден, наивно возлагая надежды на помощь и искупление. Обесчещенный и растленный, заперся в молельне на три дня, не сказав ни слова своим братьям и храня обет молчания. Отказывался от еды и воды, чтобы очистить бренную плоть от земного и порочного. Каялся во грехах, ища прощение и успокоение. Отчаянно взывал к Богу, стоя на коленях перед Его ликом, высеченным в камне, но так и не услышал вновь глас света. Не почувствовал милости и снисхождения, ведь, познав запретное удовольствие, которого всегда жаждал в душе, не смог более выкинуть из головы и отринуть непристойные мысли. Он недостоин отныне благословения небес, потому что, несмотря на весь страх и омерзение, ему понравилось. Тело, как и разум, навсегда опорочены и запятнаны подлой нечистой силой, что развратила, вытащила наружу порок. Оставила свой невидимый глазу след и прокляла повисшей незавершенной сделкой. Кэйа был прав. Он глубоко испорчен внутри. Похоть, словно гниль в яблоке, расползлась от сердцевины наружу, покрывая собой некогда идеальную кожуру. Не снискав милости Всевышнего и увидев свой почерневший меч, Дилюк обреченно сознался во всем Братству. Раскаялся в непристойных помыслах и навязчивых желаниях близости, рассказал о том, что произошло в пещере, что отвернуло от него Бога и осквернило чистоту. Говорил, говорил, говорил, словно прорвало внутри сдерживающую плотину. Плакал обо всем, что мучало долгие годы, и после этой откровенной исповеди ему стало легче. Упал с плеч груз, что Дилюк тащил на себе полжизни, освободившись наконец от гнета своих страшных тайн. Однако он не получил отпущение грехов и руку помощи тех, кого считал братьями. Он получил двенадцать ударов плетью. Его секли публично, распяв на шумной городской площади. Беспощадно и до костей. Дилюк не проронил ни звука, пока на спине под свист кнута расцветали длинными алыми полосами символы позора и грехопадения. Удар за ударом его во всеуслышание клеймили грешником, отступником, предателем, развратником, лжецом и безбожником связавшимся с дьяволом, а после — вели, всего окровавленного и еле держащегося на ногах, по главной улице сквозь галдящую ненавистью толпу. Еще недавно все эти люди смотрели с уважением, радостно привечая при встрече, а теперь они шипели разъяренными змеями, бросая в него мусор, гниль и камни. Гнали прочь, выкидывая из города вместе с мечом, потерявшим свой свет. — Разве ты заслужил изгнание за свое искреннее раскаяние? — вкрадчивый мягкий голос за спиной поднимал в груди волну кипящего гнева. — Ты положил жизнь и душу на алтарь служения Ордену, а они вытерли об тебя ноги, выкинули с позором на улицу, секли на потеху толпе. В заброшенной лачуге, спрятавшейся в лесу неподалеку от городских стен, было холодно, но Дилюк этого не чувствовал. Внутри него все выгорало до черной золы от обиды и унижения. Тело стенало в унисон, пылало, словно в огне преисподней. Боль обволакивала его, оплетала со всех сторон лозой с острыми шипами, прорастая насквозь, и от нее было никуда не убежать и не спрятаться. — Убирайся прочь, — выдохнул он, даже не оборачиваясь. — Ты ищешь утешения. Жаждешь. Я могу помочь тебе, — шептал Кэйа, нежно собирая пальцами капли горячей крови со спины, и его мягкие прикосновения уменьшали чудовищные, раздирающие на части мучения, успокаивали кричащее в агонии тело. Собрав последние крохи сил, Дилюк с яростью на лице развернулся. Пронзил его сердце в ответ, сжимая в дрожащих ладонях тяжелую рукоять меча и глядя, как проступают на дорогой ткани капли живой крови. Кэйа на это лишь недовольно поморщился и, скептично поджав губы, вынул темную сталь из груди, равнодушно откидывая в сторону. Поймал занесенные для удара руки в свои, бережно удерживая и продолжая опутывать тихими речами. — Хочешь отмщения? Одно твое слово, и весь город сгорит в высоком пламени, превратится в обугленные останки и пепел вместе с людьми, что отвернулись от тебя за то, кто ты есть. Разве ты причинил кому-то зло? Разве не помогал им безвозмездно и искренне? — Замолчи, — зажмурился Дилюк, отворачиваясь от ярких глаз и силясь сдержать обжигающие слезы. Воплощенные чужим голосом собственные мысли пугали до безумия. Расползались жуткими тенями в холодной темноте пустой хижины, таясь по грязным углам и скаля уродливые зубы в приветливой улыбке. Хотелось опрометчиво прижаться к горячему телу рядом и спрятаться на груди, ища защиты. Упасть доверчиво в объятия нечистой силы, лишь бы обуявшие его липкий страх и одиночество исчезли. — Твой Бог покинул тебя, но я всегда буду рядом, — коснувшись губами разбитого брошенным камнем виска, промолвил Кэйа, и от этих ласковых слов прошибло холодным потом. Дьявол не отстанет, не успокоится, пока не получит свое, и отказать, хватаясь за зыбкие остатки чести, невероятно тяжело. Он видел все ужасные желания насквозь, соблазняя лживыми обещаниями. Переплетал любовно пальцы, грея ледяные ладони в своих. Дарил так необходимые тепло и понимание. — Скажи мне, чего ты хочешь? Я все исполню, — склонился он к уху, едва задевая губами, и по коже, вслед за сокровенным шепотом, растеклась нежным шелком нега, сменяя собой невыносимые мучения. Расцвела на шее призрачными, легкими поцелуями, дарующими покой. Принятие. Любовь… Только заключи в обмен чудовищную сделку, обрекая себя на вечные страдания. — Ты не пожрешь мою душу, — с надрывом отпрянул Дилюк, пошатнувшись, и ухватился за стену, чтобы позорно не упасть в ноги нечисти от заново полоснувшей по спине и высекшей искры из глаз острой боли. Огрызнулся раненным, загнанным в угол зверем, не желая обманываться и утирая с щек горячие, соленые следы. — Не смей меня касаться! — Без меня ты не доживешь до рассвета, — переливался драгоценным блеском взгляд в заклубившейся тьме, что сомкнулась вокруг высокой фигуры. — Думаешь, славные горожане не найдут тебя? Думаешь, не спустят собак, чтобы завершить начатое и разодрать на части богохульника, вступившего в порочную связь с Дьяволом? — Мне все равно. Я готов предстать перед Ним на страшном суде, и в списке моих деяний не будет сделки с темной тварью. — Наивная Святость. Кэйа исчез. Растворился черным дымом, словно призрак, а Дилюк всем назло пережил ту ночь, слыша размытым разумом непрекращающиеся крики толпы и нагоняющий истеричный лай. Все звуки сливались для него в единый осуждающий гул, забиваясь в уши иглами и заставляя сжиматься в комок на холодном полу; закрывать голову руками и тихо скулить, мечтая провалиться под землю и скрыться ото всех. Стыд и клеймо позора разрывали на части страшнее, чем глубокие, воспаленные раны. Пережил и следующую ночь, ощущая сквозь бред и озноб заботливые, успокаивающие касания, что унимали душевные и телесные муки. Исцеляли своим приятным холодом, позволяя провалиться в желанное пустое забвение без снов. Он не остался один. Рядом неожиданно появился кто-то невидимый глазу, неосязаемый, но милостивый и понимающий. Дарующий покой легкой прохладой, что целовала лоб и виски в болезненной испарине. Выныривая изредка из густой и вязкой темноты, Дилюку казалось, что на коже все еще остались фантомные касания мягких губ. Эта целомудренная ласка отпечаталась в памяти единственным светлым мгновением, пробуждая заново волю к жизни. День за днем, просыпаясь в тишине ветхой хижины, в сердце все сильнее распускалась надежда, что Бог сжалился над ним. Узрел несправедливость и разглядел свет в душе. Услышал тихие молитвы, переплетенные со слабым дыханием, и укрыл своей дланью, оберегая. Отвадил Дьявола от стенающей, уязвимой души, защитил от гнева горожан и унял глубокие раны, позволяя жить дальше. Дилюк не отринул Его заветы, находя в них долю искупления за свой грех. Поклонялся каждый вечер, благодаря за протянутую свыше руку помощи, и чувствовал рядом отклик могущественной силы, что касалась невесомо алых локонов и легонько обдавала загривок прохладным дуновением. Жизнь в изгнании не была простой, как и выматывающее путешествие в поисках наглой нечистой силы, что повадилась вредить невинным и упиваться их грехами, обретая все большую власть. Однако вместо Кэйи Дилюк раз за разом натыкался лишь на мелких тварей, неустанно отправляя их обратно в преисподнюю. Дьявол трусливо прятался, не желая показываться лично, а Бог посылал все новые и новые испытания. Проверял веру на прочность и молчаливо наблюдал, но каждый раз спасал от смерти, дышащей могильным смрадом в лицо. Вырывал из настойчиво мучивших, ужасно греховных снов, где горячие смуглые руки и лукавые разноцветные глаза распаляли в крови жгучую жажду плотских утех. Помогал скитаться по миру, ища в нем свое место, и указывал путь сквозь тьму человеческих душ. Направлял туда, где примут, не прогонят, не побрезгуют помощью падшего. Так ноги и привели сегодня Дилюка в эту таверну, сквозь бушующий ураган, где не отказали в крове и гостеприимстве за честную плату. Комната действительно оказалась довольно хорошей. Теплой и чистой, хоть и не особо богато обставленной. Грех жаловаться, когда не выкинули на улицу, забрав деньги. Скудно ужиная безвкусной едой, проталкивая ее через силу в желудок, несмотря на терзающий голод, Дилюк мечтал о проклятых ребрышках в меду, что нахваливал трактирщик. В моменты сильной усталости сопротивляться соблазнам всегда было сложнее, и сейчас мучило жуткое любопытство: каково это на вкус? Всяко лучше, чем надоевшая до осточертения пустая похлебка. Он не обязан более следовать заветам Ордена, но упрямо продолжал, из раза в раз не решаясь выйти из рамок, в которых его заперло на железный засов. Все крутил в руках ключ от замка, но боялся. Вдруг в очередной раз оступится, и Бог оставит навсегда? Не уймет более раны, стянутые бурой корочкой, не коснется ласковым холодом изуродованной спины, утешая плачущую душу. Коротким, бренным удовольствиям Дилюк предпочел сдерживать и дальше желания в узде, усмирять мысли и похоть в попытке сохранить себя и не обрасти толстым слоем грязи, за которым будет уже не разглядеть тусклого света души. Как и обещали, гостю приготовили ванну. Медленно погружаясь в объятия горячей воды, Дилюк морщился от ноющих полос шрамов, которых за последние месяцы заметно прибавилось. Как от острых когтей нечисти, так и от наточенной стали мечей. Именно ими отныне писалась новая история жизни, прямо по бледной коже. Суровая и более настоящая, чем за годы служения в Ордене. Часы молитв за людские падшие души не заменят одной-единственной встречи с безумцем, что обманет и вонзит нож со спины в грязной подворотне, воспользовавшись наивным желанием помочь. Пустым взглядом уставившись в потолок и ловя короткий миг тишины в мыслях, Дилюк просто лежал и отмокал, не желая шевелиться. Тело все больше расслаблялось, отзываясь томной, тянущей вниз усталостью. Прохладный воздух ласкал мокрую кожу, что покрывалась ленивыми, но игривыми мурашками. Гладил вместе с глубоким дыханием, что поднимало грудную клетку к поверхности, а с выдохом на ней плавно смыкалось контрастно мягкое тепло, погружая обратно. Дилюк лениво прикрыл глаза, отдаваясь постепенно обволакивающим, приятным ощущениям. По шее щекотно скатилась озорная капля, и рука, всколыхнув с тихим плеском воду, вяло потянулась к зудящему следу, прослеживая ее путь до ключиц и лишь еще больше рассыпая по коже ворох покалывающих искр. Тело голодно отозвалось развратным настроем, наполняясь желанием и занимаясь слабым пламенем. Дилюк нерешительно, задумчиво скользнул ниже, ведя самыми кончиками по центру груди и представляя за закрытыми веками чужие руки — смуглые, из полных откровенности и ласки снов — и уже они вели ниже, подкармливая огонь в жилах и мягко оглаживая немного впалый, поджавшийся живот. Ладонь прижалась к коже смелее, напористее, вызывая легкую, будоражащую дрожь и, едва коснувшись нежной, бархатистой плоти, дразняще застыла у самого основания члена. Вытянутую шею внезапно обдало прохладой, словно чьим-то близким дыханием. Бог все видит. Дилюк распахнул в страхе глаза, одергивая себя. В голову вернулись многочисленные голоса, осуждающие его за грех, за разврат. Сегодня к ним прибавился еще один, вместе с плевком под ноги. Он почувствовал на себе разом сотни тяжелых взглядов, полных презрения, и вновь услышал свист кнута, глубоко рассекающего спину. Выворачивающее наизнанку чувство вины затопило до краев, обожгло унизительной пощечиной лицо, и захотелось поскорее скрыть клеймо под слоем одежды, глухо застегнутой на все пуговицы. Резко сев, Дилюк принялся с остервенением тереть кожу, словно пытаясь смыть с нее невидимую глазу грязь. Тело ощущалось мерзким, порочным, недостойным любви и внимания — но оно несогласно и настойчиво просило ласки. Изнывало, все больше соблазняя прикоснуться к себе или познать сладость чужих объятий. Упасть вновь бесстыдно во грех, поддаваясь своей природе. Воспоминания о той порочной связи не вырежешь, не заколотишь в темный ящик и не зароешь глубоко под землю. Оно навсегда с ним, как и высеченный на коже символ позора, как и ужасное в своей силе желание близости с Дьяволом, которого поклялся уничтожить. Вымученно добравшись до кровати после спешно завершенных купаний, Дилюк желал лишь провалиться в сон без сновидений, но, едва присев на край, замер, нахмурившись. Слишком мягко. Негоже баловать себя, потакая навалившейся ленности. Придется перестелить на пол. Со вздохом поднявшись, он потянул за пестрое покрывало, заворачиваясь в него и печальным коконом укладываясь на пол. Зато в тепле и в чистоте. Грех жаловаться. Сон никак не шел. Разум тревожился, вслушиваясь в хлещущий в окно дождь и лихо свистящий ветер. Хотелось есть. Пустая похлебка бестолково болталась в животе, не насыщая. Снова вспомнились так и не отведанные бараньи ребрышки в меду, от чего рот невольно наполнился слюной. Следом в памяти всплыло, как он недавно был в городе и проходил мимо пекарни. Запах свежей выпечки тогда вскружил голову, маня зайти, и одному Богу известно, с каким тяжелым сердцем ноги унесли прочь, подальше от соблазна. Дилюк раздраженно засопел, переворачиваясь на другой бок и ругая себя за совершенно непотребные сегодня поведение и мысли, но внезапно услышал позади растекшийся сахарной патокой бархатный голос, ласково огладивший напрягшиеся плечи. — Скучал по мне? — соткалась из клубящегося тьмой дыма до боли знакомая фигура в небрежно расстегнутой на груди дорогой одежде. Дилюк мигом подорвался с пола, всклоченный и обеспокоенный столь малоприятным визитом, застигнувшим врасплох. — Отнюдь, — растеряв всю былую сонливость, он осторожно обходил заявившуюся нечисть по дуге, потихоньку приближаясь к лежащему в стороне мечу. — Хочешь вновь пронзить мое сердце? — на красивом лице отразилась насмешка, смешанная с наигранной обидой. Кэйа лукаво оглядел с головы до ног, пряча руки за спиной, и начал подкрадываться, довольный, словно наконец вышел на охоту спустя долгие месяцы. — Мы ведь столько не виделись, Святость. Я даже пришел не с пустыми руками в этот раз. У меня для тебя есть маленький подарок. — Мне ничего от тебя не нужно, — полным ярости взглядом впился в него Дилюк, но в следующую секунду замер на месте, опешив. Потому что Кэйа, словно фокусник, изящным движением достал из-за спины пирожное. Совсем небольшое, с легкостью умещающееся в длинных пальцах. — Это еще что такое? Оно отравлено? — Ну что ты как дикий. Это угощение, — он придирчиво осмотрел мягкий бисквит и ажурно закрученную кремовую верхушку, проверяя, не помял ли ненароком. — Сколько можно хлебать отвратную баланду, что в горло не лезет? Иногда ведь нужно себя баловать. — Мне нельзя, — растерявшись, поднял Дилюк глаза от подарка, натыкаясь на хитрую, но жутко соблазнительную улыбку. — Можно. Ты ведь хочешь, — приблизилась нечисть, любопытно склоняя голову вбок и открывая взору длинную шею в распахнутом шелке рубашки, на которой захотелось сомкнуть зубы. Не то до вкуса соленой крови врага на языке, не то в игривой ласке, пробуя горячую, смуглую кожу и вдыхая ее аромат. — Зачем все еще следуешь этим дурацким правилам? — Потому что Бог не оставил меня, — упрямо сказал Дилюк, бросая ему вызов. — Он рядом, помогает мне и направляет своей рукой! — Неужели. Вот ведь досада, — разноцветные глаза откровенно смеялись. Манящее потусторонним светом серебро и глубокая, льдистая синева в обрамлении длинных ресниц завораживали, притягивали, обольщали. Кэйа ленивым движением уложил темный хвост волос на плечо. Хорош собой, подлец, и намеренно красуется, зная о чужих помыслах. — Вообще это довольно обидно, знаешь ли. Когда все твои старания приписывают Ему, — он скривился, недовольно вздыхая и упирая руку в бок. — Меня поражает, с каким завидным упорством ты все время пытаешься отдать Богу душу. Я что, похож на ангела-хранителя? — О чем ты? — брови нахмурились в непонимании. — Он давно покинул тебя, наивная Святость, — подавшись вперед, пылко зашептала нечисть. — А вот я говорил, что всегда буду рядом. — Ты лжешь! — ощерился Дилюк, отступив. — Приписываешь себе Его милость, Его благодать!.. — Тогда молись. Посмотрим, убережет ли Он тебя от Меня, — напирал Кэйа с хищной улыбкой, и внутри все поджималось, зудело потревоженным роем до покалывания в пальцах. Пирожное в его руке показалось страшнее ядовитой змеи. — В тот раз, помнится, не помогло. — Ты лишь испытание, что Бог ниспослал мне, — пятясь спиной, торопливо выдохнул Дилюк, словно пытаясь убедить в этом самого себя, пока глаза совершенно непотребно шарили по чужому красивому лицу и в бессовестном вырезе рубашки на груди. — Ему плевать на тебя и твои мучения, — взгляд напротив переливался мягким сиянием, заключая в ловушку. Поймав, приковал к себе намертво, и сердце забилось испуганной птицей в клетке из ребер. — Я не позволил тебе умереть в той убогой хибаре и отгонял разъяренную толпу. Я лелеял и очищал твои раны. Я вырывал тебя из лап смерти и указывал путь к отчаянным грешникам, что не посмеют указать на тебя пальцем. Я был рядом, когда Он бросил. — Ложь! — вырвался крик. Все сильнее накатывало отчаяние и страх не удержаться перед ним, прошибая мелкой дрожью. Она отразилась в голосе подобно ряби на воде от брошенного камня. — Ты создание тьмы! Вам чуждо сострадание! — Верно, но было бы большим упущением позволить тебе испустить дух раньше, чем я получу свое. Я довольно жадный, знаешь ли, и таких, как ты, люблю особенно… сильно, — сказал Кэйа с насмешкой, неумолимо наступая, и эти слова провели по напряженно прямой спине хлыстом, но внезапно ласково и будоражаще. С обещанием небывалого наслаждения. Только поддайся, поверь, позволь утешить и помочь принять свою греховную суть. — Иногда у меня бывает настроение поухаживать и потомиться в ожидании. Так гораздо интереснее и вкуснее. — Докажи, — процедил со злостью Дилюк, останавливаясь, и вскинул, храбрясь, голову, расправляя плечи. Он выстоит. Не даст Дьяволу загнать себя в угол и опутать лживыми речами. — Докажи, что говоришь правду, или убирайся. — Закрой глаза, — в один плавный шаг Кэйа оказался рядом, плавя плоть на костях прямым взглядом. — Я тебе покажу. Не бойся. Всмотревшись с недоверием в его лицо, Дилюк помедлил, но опустил веки, погружаясь в мягкую темноту, и распустившаяся однажды хрупким цветком надежда на спасение души печально сбрасывала к ногам прозрачные, нежные лепестки, словно их обдало беспощадным морозом, пока легкая прохлада целовала лоб и виски, даруя покой. Совсем как тогда, в заброшенной хижине. На коже оставались целомудренные касания мягких губ, что он запомнил навсегда. Ласковый, привычный холод коснулся дрогнувшей спины, успокаивая. Игриво поднялся по позвоночнику вверх, перебирая распущенные локоны и легонько обдавая дыханием загривок, как во время каждой молитвы. — Ты так долго и усердно меня искал, — вкрадчивый голос выдернул из шторма затопивших противоречивых ощущений и чувств. Дилюк широко раскрыл глаза, втягивая воздух ртом, словно тонущий. — А достаточно было лишь позвать по имени, что я тебе даровал. — С моих губ не сойдет имя Дьявола, — стараясь вернуть себе потерянное дыхание, отрезал он. — Я не верю, — промолвил затем сокрушенно, пытаясь осмыслить все и угомонить в душе мечущееся из угла в угол смятение. Мысли черной стаей кричащих птиц разлетались во все стороны, бормоча, жужжа и каркая, стоило лишь попытаться ухватиться хоть за одну из них, а затем издевательски вновь сбивались в единую громадную тучу, мучая всем роем и заклевывая. — Все это время ты… Игрался со мной! — Все это время я был более милостив, чем твой Бог, — поправил Кэйа и поднес ему пирожное, угощая. — Не нужно больше бояться нарушить правила. Никто, кроме меня, не смотрит. Возьми то, что тебе хочется, — дразнил он ароматом выпечки и возможностью наконец познать ранее недоступное. Его голос казался путеводной звездой среди тысяч хлопающих крыльев, выделялся ярким светом во внутреннем хаосе. Уши мягко накрыло, будто ладонями, спасая от оглушающего шума, заслоняя объятиями от острых клювов. Остался лишь нежный шепот, что указывал путь. — Попробуй, каково это. — Я не упаду во грех, — упрямо зажмурился Дилюк, отчаянно борясь с собой и с настойчивым, неподъемным чувством, что все его лишения были бессмысленны. Хватался упрямо за ускользающую соломинку надежды, что слова Кэйи лишь обман, но в то же время желал до исступления, всем своим естеством плюнуть на ограничения, набившие оскомину. Сломать свою клетку, за которой более никто не следит — и стать свободным. Он хочет есть вкусную еду. Хочет спать на мягком. Хочет злиться и горделиво вскидывать голову. Хочет выкинуть поношенное тряпье. Хочет страстных объятий. Он ужасно завидует всем тем, кто не живет в страхе перед Всевышним. Тем, кому доступны удовольствия грешной жизни. — Не отвернусь от веры… — Я теперь твой Бог, — неумолимо заявил Кэйа. — И я стою перед тобой во плоти и крови, а не прячусь за лживыми изваяниями. Моими устами будет произнесен твой новый завет, а не теми, кто перепишет слова и исказит волю, — говорил практически на ухо этот Дьявол, посылая по телу колкие мурашки. — Тебе можно все. Любое удовольствие, любая прихоть, любые желания. Живи отныне во грехе. Мне не нужно твое раскаяние и страдания. Отдай мне душу, и я вознесу тебя на вершину блаженства. Глубоко втянув носом дурманящий запах сладости, околдованный обольстительным, властным голосом, Дилюк не выдержал. Получив долгожданное разрешение, подался вперед, принимая угощение прямо с чужих рук. Боясь открыть глаза, осторожно откусил, пачкая губы в креме, и на языке новым вкусом взорвался яркий фейерверк, раскрашивая цветами монохромную серость. Во рту растеклось незнакомое прежде наслаждение, и хотелось неторопливо смаковать этот момент, остановив время. Запомнить, высечь в памяти приятным воспоминанием исполнения маленького желания, но Дилюк жадно протолкнул нежный бисквит в горло, даже не жуя. — Вкусно? — опалило губы вкрадчивым шепотом, и тело опасливо замерло, словно шею мягко оплело невидимыми нитями, не давая воздуху наполнять грудь. Только пошевелись — и затянется до боли туже, врезаясь в кожу. Нервно сглотнув, он приоткрыл глаза, но не решился поднять взгляд выше игривой улыбки. Чувствуя на лице невесомые отпечатки ровного, теплого дыхания, его неумолимо тянуло ближе, как умалишенного. Влекло, как умирающего от жажды в пустыне к прохладному источнику. Не дожидаясь ответа, чужой язык сам дерзко и размашисто провел по дрогнувшим, раскрывшимся навстречу губам, слизывая с них остатки крема и оставляя влажный след. Волна дрожи накрыла жаркой истомой, не менее сладкой, чем пирожное. Внутри все поджалось в волнующем кровь предвкушении, и Дилюк едва втягивал воздух в легкие, взбудораженный вожделенной близостью. — И правда вкусно, — ластясь и откровенно дразнясь, низко мурлыкнул Кэйа. Ловил следом поверхностные вдохи, часто поднимающие грудь, пил их прямо с губ, словно пьянящий нектар. Внимательно следил за темнеющим взором, не касаясь, но казалось, что его руки были везде и согревали в жарких объятиях, сжимали и гладили напряженное, как натянутая до треска струна, тело. — Хочешь еще? — Да, — еле слышно промолвил Дилюк, нерешительно встречаясь взглядом, но его услышали правильно. Кэйа выбросил остатки пирожного и притянул к себе вплотную. Оставляя пылающие следы на коже даже сквозь ткань рубашки, огладил талию и нагло скользнул ниже. Колени подогнулись, будто набитые рыхлой ватой, вынуждая лихорадочно ухватиться за сильные плечи, пока он, собственнически сжав ягодицы, медленно вел теплым языком по взволнованно трепещущим губам, крадя напрочь дыхание без какой-либо магии. Она не нужна была Дьяволу, чтобы чужой разум все сильнее плыл, растекался от касаний подобно цветным разводам краски по воде, когда в нее опускается кисть. Под бедра с силой подхватили, отрывая от пола и подкидывая на весу, чтобы перехватить поудобнее. Дилюк, опешив от неожиданности, оплел его ногами, скрещивая босые лодыжки на пояснице, и смелее ухватился за смуглую шею. На наглую улыбку он выдавил из себя лишь короткий, возмущенный звук, удивленно глядя в искрящиеся лукавством необычные глаза. Вот тут точно не обошлось без дьявольской магии, несмотря на забугрившиеся под тонкой тканью крепкие мышцы. Все же Дилюк не тонкокостная дама, а воин, чтобы так спокойно расхаживать по комнате с его немалой тяжестью на руках. — Что ты делаешь? — краснея ушами, спросил он, но вместо ответа Кэйа обрушил спиной в пружинящую мягкость матраса, наваливаясь сверху своим весом и вырывая из груди короткий, задавленный вздох. — Игнорировать такую замечательную кровать — ужасный грех, — от вида того, как эта преступно привлекательная нечисть облизывается, словно большой кот, внутри поднималось ужасное в своей силе греховное желание притянуть дерзко за ворот ближе и почувствовать его вкус, его жар, его страсть, но… Дилюк никогда прежде не целовался. Вышло весьма неумело и неловко. Зажмурившись, он лишь порывисто прижался к губам, что растянулись в довольстве. — Стоило сжечь бестолковый Орден только за то, что они посмели запереть в молельне такую пылкую красоту, — с придыханием прошептал Кэйа, разглядывая слегка припорошенные румянцем щеки. Сцеловывал затем с них смущение, раздирая своей лаской сжимающееся до боли сердце. Столько лет Дилюк стремился к свету, чтобы в итоге абсурдно найти успокоение в этих руках. Легкие, порхающие прикосновения к губам утешали его. Невесомое дыхание щекотало кожу, и Дилюк с замиранием в груди льнул ближе, робко отвечая и растворяясь в неспешности, что раскрывала новые, непознанные грани чувственности. Объятия, оказывается, приятны и согревают не столько тело, сколько что-то глубоко промерзшее внутри. Оно жалобно трещало, словно вековой лед, и руки доверительно оплетали чужую шею, зарываясь в прохладный шелк волос. Полные нежности поцелуи и вовсе плавили тело и разум в странную, податливую субстанцию. Внутри все переворачивалось, разбивалось с грохотом от тягучей неги, что разливалась сахарным сиропом по телу, приятно наполняя и расслабляя. Кэйа обращался с ним, как с хрупкой вещью, даря не просто удовольствие, а любовь. Слишком громкое слово для умелых лжи и притворства, но другого и не подобрать. Мягкий язык скользнул меж губ, толкаясь в рот. Огладил, влажно потираясь, и тело накрыло жарким возбуждением, откликаясь тяжестью паху. Воспламеняясь по щелчку пальцев, словно горючая жидкость, Дилюк громко потянул воздух носом, жадно не выпуская из объятий. Ничуть не обжигаясь, Кэйа с удовольствием увлек его за собой в откровенную, бесстыдную игру. Лизал, посасывал, развратно углубляя поцелуй и пробираясь теплой ладонью под рубашку. Обрисовывал рельеф живота и неторопливо вел выше, задирая тонкую ткань, но оголял своей медлительностью лишь коротящие нервы. Поглаживал подушечками пальцев соски, наслаждаясь глухим мычанием в рот. Дилюк не мог от него оторваться и не хотел, выгибаясь навстречу и принимая желанную ласку. Сегодня он намерен обмануться и сгореть дотла. Рассыпаться прахом в красивых ладонях, и пусть Кэйа развеет его останки по ветру с вершины мира. — Боже, прости меня, ибо я грешен, — вырвался умоляющий, быстрый шепот на выдохе между поцелуями. Он проваливался все сильнее в порок и разврат под умелыми прикосновениями. — Молись, Святость. Молись изо всех сил. Может Он услышит. Увидит, в чьих руках ты обретаешь истинную свободу, — урчал провокационно Кэйа, спускаясь к беззащитно вытянутой шее и размашисто проводя языком. Рисовал пальцами замысловатые узоры на подрагивающем животе, подкрадываясь к поясу штанов. — Замолчи, — предупреждающе сжал темные пряди на затылке Дилюк, и тонкую кожу под ухом обласкал тихий смех, щекоча мурашками. — Праведный до мозга костей, а в глазах глубокий омут с чертями, — заглянул в его лицо Кэйа, ловя за подбородок. Высматривал тех самых чертей на дне алой радужки. — В глазах желание, чтобы тобой овладели. Отнюдь не просьба о прощении, но ты все же помолись. Я настаиваю. — Бог больше не слышит моих молитв. Или ты мне солгал? — взбрыкнул Дилюк, стряхивая с себя руки. — А как тебе больше нравится думать? — загадочно улыбнувшись, Кэйа настойчиво развел коленом ноги шире. — Ты! — Дилюк подорвался в гневе, но вся его ярость с шипением затухла в поймавшем на полпути поцелуе, что повалил обратно на простыни. В легких, покачивающихся движениях бедер, в разливающемся по телу бурным потоком вожделении, что неумолимо уносил его вниз сильным течением, закручивая водоворотом и утягивая ко дну. Далеко-далеко от реальности, оставляя только здесь и сейчас. — Я дам тебе все, что ты захочешь, — горячий, сбивчивый шепот в губы сводил с ума. Заставлял изводиться от жажды, от желания, от наслаждения. Сбрасывать с себя сдерживающие оковы и не слушать упрекающе галдящие голоса в голове. Будто они безгрешны и чисты. Пусть даже не смеют сейчас мешать. Дилюк будет слушать только Кэйю, только его мелодичную речь, потому что для него он нормальный, правильный, совершенно не грязный. Всего на одну ночь. — Не сможешь, — вырвалось из груди вместе низким стоном от распаляющих все сильнее, дразнящих толчков. Твердый член скользил вдоль его собственного, мучительно сладко терся совсем рядом, отделенный лишь тонким слоем одежды, что совершенно не спасала. — Назови свою цену, — Кэйа потянул за край рубашки, стягивая ненужную ткань с тела, и Дилюк вцепился в его ладони мертвой хваткой, моментально трезвея. Резким рывком скинул с себя чужую тяжесть, меняясь местами и вжимая за плечи в постель. — Нет! — оба застыли, сбивчиво дыша и играя в немые, упрямые гляделки. Огненный кармин и ледяное серебро с бесконечной синевой, словно рассветное небо. Захотелось чем-нибудь накрыть эти разноцветные глаза, отгородиться, потому что они смотрели слишком глубоко в душу, зная обо всем. А лучше обмотать эту бессовестно красивую нечисть простыней целиком с головы до пят. Слишком уж соблазнительно он выглядит с растекшимися чернилами по белому прядями волос. Слишком живое тело под ладонями, что обжигает своим жаром даже через прохладу шелка, повисшего на плечах. Слишком свежи страстные поцелуи на коже, чтобы игнорировать пульсирующее давление в собственных штанах. — Покажи мне, — тихо попросил Кэйа, потянувшись к завязкам на его груди. — Я не испугаюсь. — Катись к черту, — прошипел Дилюк, излавливая наглые ладони, и в следующий момент охнул, оказавшись в сковавшем кольце сильных рук, а к шее прижимались пылкими поцелуями горячие губы, оставляя на коже безмолвные обещания. — Хочешь, я избавлю тебя от них? — нежный холодок коснулся лопаток, невольно успокаивая. — То, что этого не будет видно, не освободит меня от клейма позора. Я готов жить с последствиями своих решений и с памятью о том… что произошло, — отвернулся Дилюк, чувствуя легкие поглаживания по пояснице и бодающий под челюсть нос. — Прошлое не перепишешь, а стерев — лишь потеряешь связь с душой, потому что она ничего не забудет. — Тогда прими свое тело. Разве оно не заслуживает внимания и любви? Чтобы им любовались, целовали каждый сантиметр кожи, — подначивал Кэйа, нарочно давя словами на болезненное место. Ощущалось, как нож между ребер, который Дилюк удачно игнорировал столько времени, а он взял и беспардонно провернул лезвие в ране, заставляя скорчиться от боли. — Оно создано для этого, и я хочу смотреть. Касаться везде. Читать губами по шрамам твою историю. Его руки вновь настойчиво потянулись к глухо затянутой шнуровке, распутывая ее плетение. Дернули с вызовом за ослабленные нити, вытягивая из шлевок, и он заглянул в потерянно бегающие глаза. Запутавшись в паутине своих желаний и страхов, Дилюк не нашел, что ответить, и позволил повернуть себя спиной, смиренно садясь на пятки и опасливо замирая. Осторожное касание к волосам прошило позвоночник яркой молнией. Кэйа, отведя алую копну на плечо, прильнул нежно сзади. Зарылся носом под свободный ворот рубашки, отодвигая его и до боли хорошо вгрызаясь в загривок. Тело мелко задрожало, покорно подставляясь под ласку. Шея и уши горели от укусов, следы которых он лениво, но тщательно зализывал под тихие, сдержанные вздохи. Ласковая ладонь спустилась к налитому члену, слегка сжимая и поглаживая через ткань, и Дилюк, не зная, куда деть собственные руки, вцепился в чужие предплечья, не смея останавливать. Изводящие движения начали казаться еще более развратными и интимными, словно он сам поощрял их и направлял. — Доверься, — едва слышный шепот влился в ухо пением колышущихся в ночи на ветру трав, побуждая упасть спиной назад. Прижаться лопатками к крепкой груди, чувствуя дыхание в изгибе плеча. — Я не сделаю больно. Не отвернусь. Я не они. Пальцы, задевая раскаленным железом нежные бока, медленно, но настойчиво потянули ткань вверх, обнажая, и Дилюку показалось, словно с него сняли кожу. Лишили защиты и преград, чтобы увидеть кровоточащую суть. Грешник. Отступник. Предатель. Развратник. Лжец. Безбожник, связавшийся с Дьяволом. Вновь захотелось закрыться, сжаться, но он стойко вытерпел чужой внимательный взгляд. Ждал чего-то, побежденно опустив голову, как на суде, но последовавшее осторожное касание к клейму ударило под дых, а бережный поцелуй в косточку на шее показался издевкой, стянувшей горло. Это все ложь. Лучше бы Кэйа едко злорадствовал в лицо и самодовольно торжествовал, скинув с божественного пьедестала на самое дно, а не щемяще заботливо укутывал любовью, утешая боль. Дилюк хотел лишь наивно обмануться, а не желать до удушающего кома в глотке верить Дьяволу. — Хватит! Перестань со мной нежничать! — зло обернулся он, спешно закрывая изуродованную спину за густотой волос. — А ты хотел бы, чтобы я взял силой? Утопил тебя в пороке? — хищно сверкнули глаза, и Кэйа в одно стремительное движение схватил за пряди на затылке, оттягивая до запрокинутой головы. Навис сверху, играючи ловя разъяренный взгляд. — Конечно. Так было бы проще, не так ли? Чтобы потом оправдать себя, что ты не хотел, что тебя заставили, совратили. Принудили, как тогда, не оставив выбора. — Замолчи, — выдавил сквозь зубы Дилюк, вскидывая руки и пытаясь разжать мертвую хватку. — Мне приелся вкус страдающих и трясущихся в страхе душ, — он сам перестал тянуть, не выпуская, но позволяя выпрямиться. — Я не собираюсь быть твоим наказанием, и я не твой лицемерный Бог. Я сделаю так, что тебе не захочется после себя оправдывать. — Лжец! — со злобным шипением Дилюк извернулся непослушным зверем в разжавшихся пальцах. Оказавшись вновь лицом к лицу, набросился на подлую нечисть, вспыльчиво кусая рот, что смел кормить его громкими обещаниями, вытаскивая наружу и облачая в слова все грязные мысли. Вцепившись в рубашку, рванул дорогую ткань в стороны, несдержанно срывая ее с плеч и с треском пуговиц раскрывая карамельную кожу. Лучше уж сгореть в распутстве и в грехе, толкая прекрасное тело на подушки и жадно вылизывая изящную шею. Пробовать ее губами, дурея от запаха и вкуса, чем позволять дотрагиваться до своей души. Вести мстительно короткими ногтями по крепкой груди, оставляя краснеющие полосы, и с наслаждением слушать, как Кэйа со свистом втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Настоящая услада для ушей, и можно самому дразнить одним дыханием на двоих, горделиво и свысока заглядывая в пьянящие разноцветные глаза. Надавливать ладонью у самого паха, ловя сорвавшийся сладкий вздох. — Что же ты делаешь, Святость? — многозначительно улыбался он сквозь сбитое дыхание, послушно позволяя прощупывать границы собственной смелости, подпитанной яростью. — Потом не найдешь себе отговорки. — Бери то, за чем пришел, — усевшись на его бедрах, Дилюк провокационно плавно качнулся, разжигая во взгляде напротив что-то темное, но ужасно возбуждающее. Заставляющее с любопытством повторить бесстыдное движение, нагло играясь с дьявольским огнем. Увлекшись, внезапно согнуться самому в удовольствии, шумно выдыхая в ухмылку и стирая ее коротким, возмущенным поцелуем. — Я не буду искать искупления и прощения за эту ночь. Меня уже клеймили за связь с тобой. Так пусть не напрасно. — Умница. Тихая похвала растеклась в сознании густым медом, замедляя увязающие, слабо барахтающиеся мысли, и подстегивая продолжать. Не останавливаться. Он все делает правильно, ластясь щекой к щеке, пока внизу, между телами, невыносимое бесстыдство и страшный грех превращаются в откровенное и естественное наслаждение, что заволакивает мылом плывущий взор. Тело горело, ненасытно вжимаясь бедрами. Сплавлялось в пороке раскаленной белой кожей со смуглой, и Дилюк тихо постанывал в аккуратное ухо. Длинная серьга в нем мелодично подпевала своим звоном от каждого движения. Он слепо тянулся губами к мочке, изредка недовольно ловя ее зубами, пока чужие пальцы оглаживали спину. Порхали по высеченным следам, пересчитывая все двенадцать ударов плетью, будто их тянуло магнитом к бугристым линиям. Это заставляло прижиматься еще ближе в желании уйти от прикосновений к шрамам. Они были слишком чувствительные, отзываясь зудом и странным покалыванием на грани с дискомфортом, и Дилюк отчаянно льнул грудью к груди. Жался, загнанный в ловушку крепких объятий. Не сбежать, не оторваться, не унять нарастающий жар. Ложился сверху, кожа к коже, прогибаясь в пояснице. Ладонь, прижатая к часто вздымающимся под ним ребрам, считывала чужое заполошное дыхание. Кэйа был живой, горячий, твердый, чувствительный. Ерзал в попытках найти более удобное положение. Подкидывал бедра навстречу, забываясь и самозабвенно отдаваясь ощущениям человеческого тела. Дилюку нравилось до умопомрачения слышать его тихие вздохи и сминать в ответ. Этого было ужасно мало. Тела переплетались в едином порыве, что казалось, уже не разъединить без кромсающего плоть ножа мясника. Остатки одежды срывались с раздражением, расцветающим укусами и следами на коже. Дилюк проигрывал вчистую в своих попытках перехватить контроль. Кэйа разбирал его на части, чтобы затем собрать заново более совершенный вариант. Давал почувствовать себя важным, любимым, желанным несмотря ни на что, и руки ненасытно шарили по взмокшей смуглой коже в ответ, сжимая перекаты крепких мышц под ней. Царапали идеально чистую, гладкую бронзу, пока его настойчиво подминали под себя шквалом обжигающих поцелуев. Кэйа прижимался губами к шрамам на груди и плечах, обводил еще бордовые линии подушечками, словно слепец, что читает руками по высеченным символам. Спускался все ниже жадным пожаром, потираясь носом о подрагивающий живот. Зачем нужен равнодушный к искренней вере и преданности Бог, что никогда не отвечает, если Дьявол настолько ласков и заботлив? — Красивый, — восхищенно выдохнул он у тазовой косточки, приподнимаясь и разглядывая прижатый, жаждущий внимания член. Легонько подул на крупную, налитую головку, блестящую от смазки, срывая для своих ушей задушенный всхлип. — Даже не представляешь, насколько ты восхитителен в своей страсти. Она тебе к лицу. Дилюк зарылся пальцами в его волосы, смотря исключительно в потолок. Стиснул зубы, когда Кэйа размашисто и не торопясь прошелся языком по всей длине, смыкая теплые, мягкие губы на конце, словно на сахарном леденце. Слизывал вязкие капли, смакуя их вкус, и, придерживая напряженный ствол рукой, опускался горячим, влажным ртом, заставляя откидывать голову в блаженстве, прикрывать веки и часто дышать. Он не спешил, с нажимом обводя головку и сжимая пальцами у основания. Игрался и целовал выступающие венки, обдавая бархатистую кожу теплым дыханием. Словно передумав, принимался лениво оставлять яркие следы с внутренней стороны бедра, слушая недовольное шипение и проминая мышцы, но затем все же возвращался к изнывающему до безумия возбуждению, чтобы вновь накрыть желанным жаром и лаской до поджимающихся пальцев на ногах. Дилюк боялся пошевелиться, лишь бы он не останавливался, продолжая плавить его, как сургуч на огне, в накатывающем экстазе. Стоило Кэйе вобрать длину целиком, медленно двинув пару раз головой, и Дилюк был готов начать умолять срывающимся на стоны шепотом. Мир уменьшился, стерся напрочь до ощущений головки, что упиралась в сжимающееся, горячее горло, когда он опускался до упора, останавливаясь и намеренно мучая. Губы плотно обхватывали, невыносимо приятно скользя по стволу вместе с мягким языком. Осмелившись приподняться на локте и взглянуть на это бесстыдство из под ресниц, Дилюк уже не смог оторвать глаз. Этот развратник чуть ли не урчал, прикрыв веки и наслаждаясь им. Обнимая ногу, вдумчиво и плавно, с удовольствием насаживался. Посасывал, словно вкуснейшее угощение, подводя все ближе к разрядке. Ему нравилось, что за ним наблюдают. Коротко стрельнув похабным взглядом, Кэйа втянул щеки, немного ускоряя темп. Дилюку хватило пары точных, глубоких до умопомрачения движений, чтобы внезапно содрогнуться и с несдержанным стоном бурно излиться на услужливо подставленный язык. От прошившей дрожи локоть уехал в сторону, роняя обратно в разворошенную постель. Весь покрасневший, он пытался отдышаться от накатившего оргазма, пока Кэйа бессовестно сглатывал все. Вылизывал чувствительный член и обхватывал влажным поцелуем пурпурную головку, выпуская ее с пошлым чмоком. — Что скажешь, Святость? — посмеивался он, крадучись нависая и довольно заглядывая в блаженное лицо, — Или, может, помолишься? — Гореть мне вечность в пламени преисподней, — притянул его к себе Дилюк, приникая к припухшим губам и чувствуя на них легкий шлейф своего вкуса. — Что толку молиться, если Он не слышит. — Молись мне, — подхватил под спину Кэйа, толкая повыше, на подушки у изголовья кровати и пристраиваясь на коленях между ног. — Заключи со мной сделку, и я уберегу твою душу. — Лжец. Невозможно не любоваться плавными, хищными движениями, красотой смуглого, поджарого тела со следами страсти, оставленными им самим, и не желать еще, невзирая на навалившуюся усталость. Не тонуть в тягучих поцелуях и не задыхаться в умелых руках, что толкают дальше в пропасть разврата. Внизу, неожиданно, совершенно не страшно и не больно. Скользкие от масла пальцы двигались внутри, давили на точку, приносящую странное удовольствие, и Дилюк исступленно хватался за его шею, глядя невидящим взором. Подготовился к «свиданию», мерзавец, прихватив с собой не только пирожное. Грех жаловаться, когда настолько до одури хорошо и сладко, что хочется развратно подаваться бедрами навстречу. Целовать и кусать в ответной ласке все, до чего он в состоянии дотянуться. Зарываться в прохладную гладь волос, нежно пропуская сквозь пальцы, и смотреть не отрываясь в проклятые глаза. Кэйа растворял в нем кости, лишал разума, оставляя только нарастающее вновь возбуждение и пьяное без вина тело. Пальцы внезапно исчезли, и он подхватил под коленями, разводя ноги в стороны. Сложил практически пополам, наваливаясь вожделенной тяжестью. Горячая, влажная головка уперлась во вход, слегка надавливая. Дилюк, вскинув руки, ухватился за изголовье кровати, с трудом втягивая плотный воздух, пока Кэйа постепенно заполнял его собой. Толкался аккуратно в нежное, плотно обхватывающее кольцо мышц, тяжело дыша. Член внутри скользил совершенно иначе, чем в греховных снах и фантазиях. Непривычно распирал, принося легкую болезненность, и понять новые ощущения было не просто, но останавливаться отчаянно не хотелось. Хотелось быть желанным и любимым. Принадлежать, чувствовать, сливаться в единое целое, и Дьявол исполнял все его желания, даже не заключая сделку. Давал познать прелесть греховной близости совершенно бесплатно, внимательно слушая отклик податливого тела и поглаживая дрожащие бедра. Плавные, размеренные толчки становились глубже, сильнее, постепенно возвращая наслаждение. Оно все сильнее затапливало с головой, вынуждая сжимать пальцы на перекладине до треска дерева, словно в тщетных попытках остаться на поверхности. Хватать воздух ртом, захлебываясь в тихих стонах. Дилюк был словно болен, одурманен до безумия, отключаясь разумом. Остались только жаждущая плоть и жидкое, всепроникающее блаженство, превращающее его в животное, ведомое страстью. Дыхание обожгло вытянутую шею, и Кэйа коротко лизнул взмокшую кожу, чтобы затем беспардонно вобрать ее, оставляя след. Затем еще один, и еще один, пока среди голубых линий вен, словно вдоль рек, не расцвело поле алых цветов. Дилюк безобразно, безбожно плыл, растекался огнем, прикрывая веки и жадно прося еще. Получал в ответ нарастающий темп и жар прижимающегося, напряженного тела. Потерявшись в удовольствии, он срывался на откровенные стоны и боязливо опускал взгляд вниз, где хлопки влажной кожи становились громче, а толчки внутри сильнее, проникновеннее, прошивая специфичным удовольствием. Встречаясь затем с дьявольскими глазами, в которых обжигающе полыхала страсть, Дилюк краснел от собственной распущенности и безнравственности, чувствуя внутри восхитительно твердый, горячий ствол. Тихо, сбивчивым шепотом на грани слышимости все же взмолился, чтобы Всевышний не увидел того, насколько Дилюк упивается этим. Насколько ему отвратительно хорошо распадаться на части, пока им овладевают, подчиняют, делают своим, глубоко засаживая. Нарушив Божественные заветы, он совершенно об этом не жалел, чувствуя лишь пьянящую свободу. Собственный член вновь стал твердым, но он остался без внимания, пока Кэйа крупно не вздрогнул, хаотично вбиваясь до упора, и протяжно не выдохнул в ключицы, расслабленно замирая. Ласково сползая губами на грудь, он переводил дух, опаляя дыханием коротящую кожу. Дилюк расцепил деревянные пальцы на изголовье, поглаживая его по плечам и спине. Собирал растекшиеся синевой пряди волос, пока из него не вышли, отпуская задранные, ноющие ноги. — Хороший мальчик, — низко мурчал Кэйа над гулко стучащим сердцем, покусывая за сосок. Вел с нажимом ладонями вниз по трепещущему, жаждущему телу, сжимая бедра. — Слушал бы вечность твой голос. Как ты просишь Меня, забываясь в удовольствии, а не молишься на своего Бога. Попроси еще. — Я хочу… — сгорая от внезапно навалившегося яркого смущения, сдавленно промолвил Дилюк. Ему ужасно хотелось прикоснуться к себе, унять зов тела, но озвучить вслух свои желания оказалось трудно, будто он враз разучился говорить. — Пожалуйста, я не могу… — Я тебе помогу, — милостиво понял его с полуслова Дьявол. Поймав бледную ладонь и оставив поцелуй на плетении линий судьбы, Кэйа потянул ее вниз, между телами. Повел за собой к болезненно требующему разрядки члену, заставляя обхватить вместе с собой нежную плоть. Дилюк впервые прикоснулся к себе, боязливо глядя в внимательные глаза, переливающиеся, как тонкий лед на солнце. — Смелее, — тихо подбадривал Кэйа бесцеремонно собирая его рукой белесые капли и накрывая пальцы своими. Бесстыже направлял, чтобы он сам попробовал потереть влажную, чувствительную головку. Помассировать под ней, сбившись на шумный вздох. — Умница. Приятно, не так ли? — Да, — тихим полустоном сорвалось с пересохших губ. Дилюк облизнул их, прикрывая глаза. Он с осторожным интересом прислушивался к отклику тела, изучая. Ощущал в ладони собственный жар, дрожа и нерешительно водя по тонкой, бархатистой коже. Поглаживал так, чтобы было хорошо и находил постепенно свой темп. — Продолжай. Как тебе больше нравится? — соблазнительный шепот на ухо заставил крупно вздрогнуть, сжимая член плотным кольцом, и жалобно замычать от прошившего удовольствия. Вот так очень нравится, но Дилюк ни за что не скажет. Чужая ладонь разжалась, чтобы скользнуть ниже к растянутому, испачканному семенем входу. Пальцы с легкостью погрузились внутрь, вновь массируя и нажимая на комок нервов, отчего сводило приятной судорогой, выгибая позвоночник. — Подожди… Стой… — с трудом выдыхал слова Дилюк, откидывая голову в восхищении и водя по длине быстрее, сильнее. — Разве так просят? — Кэйа беспощадно продолжал, каждым движением стимулируя точку, проезжаясь по ней подушечками. Приподнялся на руке, ласково наставляя и разглядывая, — Попробуй еще раз. Назови мое имя. — Нет, — задыхаясь, пьяно повел головой Дилюк, отворачиваясь. — Не дождешься. Кровь вскипала в жилах, стекаясь жаром к паху. Тело мелко потряхивало от подступающей все ближе разрядки. Осознание, что за тем, как он ласкает себя, наблюдают, разжигало высокий огонь похоти. Кэйе можно. Пусть смотрит, пусть видит, пусть запомнит миг его окончательного и бесповоротного падения во грех. Дилюк примет это без сожалений, проваливаясь во второй раз в эйфорию, блаженно сотрясаясь и кончая себе в руку. Усталость приятно растекалась по расслабленному, обласканному телу. Возвращая себе дыхание, Дилюк довольно прикрыл тяжелые веки. В душе он был искренне счастлив, получив наконец то, чего так долго желал. Хотелось улыбаться от ощущения свободы, свысока смотря на груду рухнувших бесполезных и давно ржавых цепей. Оттолкнуть их подальше ногой и забыть навсегда про дурацкие правила. Был ли вообще Бог в этом мире? — Святость, — словно почувствовав эту испугавшую мимолетную мысль, Дьявол вновь ластился, оставляя россыпь легких поцелуев на ключицах. Нежно убирал прилипшие пряди волос с лица, сокровенно шепча в губы, — Будь я смертным — сошел бы с ума по тебе. — Льстец, — фыркнул Дилюк, сталкивая его с себя, а затем сам лениво перевернулся. Обхватил торс руками, утягивая за собой в безобразно смятую постель. Оплел ногами, сыто сгребая в объятия, и беспардонно устроил голову на груди, замирая и прячась на ней. Лежать вот так показалось на секунду самым удобным и правильным на свете. Если отбросить все то, что было, и кем они являются. Еще пару минут можно ведь пообманываться? Не думать ни о чем, сонливо прикрывая глаза и потираясь носом. — Если ты хотел вместе проснуться, то боюсь тебя огорчить, — вздохнул Кэйа, задумчиво перебирая растрепанные локоны. — Поддерживать это тело весьма затратно и утомительно, знаешь ли. — Быть человеком сложно, да? — промолвил Дилюк, слушая чужое сердцебиение. Затих так на пару минут, серьезно обдумывая пришедшую внезапно в голову идею, и решив, что если Дьявол сейчас разорвет его в гневе на части, то жалеть в адском пекле он ни о чем не будет, произнес. — Я готов назвать тебе условие сделки. — Проси все, что хочешь, — ласково массировал кожу головы Кэйа, сам устало растекаясь на простынях, но в его голосе вспышкой промелькнул неподдельный интерес. — Если ты хочешь мою душу, то я хочу взамен твое сердце. Это моя цена, — поднял к нему лицо Дилюк, размыкая объятья. — А ты хорош, Святость, — моментально оскалился Кэйа, сжимая до боли пальцы в волосах и отрывая от себя. Заглянул со злобой в глаза, угрожающе плавно приподнимаясь. — Удумал лишить меня силы и бессмертия? — Я поклялся тебя убить и сдержу свое слово. Чем не смерть для Дьявола — стать обычным смертным? — Дилюк не вырывался, спокойно выдерживая взгляд и горделиво вздергивая подбородок. — Я отдам душу, что ты так желаешь, но она станет для тебя последней. Осмелишься взять? — Ни одна душа не стоит эту цену! — Моя стоит. — Жаль тебя огорчать, но сделки не будет. Мне не нравится, как ты обращаешься с моим сердцем, — усмехнулся он в итоге, отпуская и с нажимом скользя ладонью по истерзанной кнутом спине, словно гладя против шерсти. — Придется поискать другой способ меня убить. — Я найду, не сомневайся, — зашипел недовольно Дилюк, изворачиваясь. Попытался перелезть через смуглое тело, сбегая от руки, но в итоге оказался нос к носу с поймавшей за лицо нечистью. — Я буду ждать, — отпечаталось прощальным поцелуем на губах, после чего Кэйа попросту исчез. Растекся черным дымом сквозь пальцы, оставляя после себя лишь теплые, смятые простыни, хранящие его запах. Вымученно падая на мягкую постель и закрывая глаза, Дилюк знал, что однажды, почувствовав прохладное дыхание в затылок, он опрометчиво произнесет: «Явись, Кэйа.», и попытается вновь.