Арлекин

— А ну пшла вон! — раздалось за дверью. — Брысь! То есть, фу! Фу, я тебе сказала! Антон, который только устроился за рабочим столом, натянув на пальцы рукава свитера и обхватив, в надежде хоть чуть-чуть согреться, кружку с горячим чаем, вздохнул и встал. День обещал быть мирным: по понедельникам мало кто приходил в ЦАП при институте имени М. Ф. Редькина. Как-то так получалось, что именно по понедельникам о Центральном архиве паранормального узнавало меньше всего людей. Вот по четвергам почему-то всегда был наплыв, что Антон связывал с тем, что в предвкушении пятницы всё больше людей вместо работы сидели и листали «Википедию» до тех пор, пока по ссылкам не доходили до странички ЦАПа. В начале недели разве что бабушки, предварительно выведав по телефону, что открываются они в девять утра, с семи иногда собирались у входа, бухтя под окнами, что в муниципалке всегда так, никто никогда не начинает работать вовремя, а всё сидят там, наверное, чаи гоняют. Бабушки эти чаще всего заявления приносили дурацкие — узнав, что архив собирает информацию обо всём эзотерическом и паранормальном, они то путали «эзотерическое» с «экзотическим» (Заявление № 8657.35 «А шось это таке, сынок? Кака ещё карамбола? Я думала, это лимон!»), то были свято убеждены, что паранормальная активность происходит в соседней квартире (и тут приходилось пояснять, что архив не занимается никакими расследованиями, а всего лишь собирает информацию. «Ну вы Иваныча всё равно заархивируйте! Чтоб было! Милиция потом разберётся»). Но иногда, конечно, появлялись и ценные экземпляры. Не сегодня. Сегодня с утра Антон уже выслушал заявления по поводу аномальной вони из подвала и экзотического поведения кошки. Про кошку было грустно, но расстраивать старушку Антон не решился. — Ой, мама! — взвизгнула Олеся, и Антон чуть ускорился. Обстановка в приёмной оказалась напряжённой: Олесенька, их стажёрка, которую посадили на первичный приём за стол напротив входной двери, забралась на этот самый стол и зачем-то схватилась за низко висящий плафон люстры. Лампочка мигнула, и Олеся, отвлёкшись от того, что её напугало, деловито подкрутила патрон. А напугала её собака. Красивый доберман с блестящей чёрной шерстью поставил тонкие лапы на край стола и вытянулся в одну длинную элегантную линию. — Антон Андреевич! — с облегчением выдохнула Олеся и тут же чихнула от пыли с плафона. — Спасите! Выгоните! Фу! — Здравствуйте, — вежливо сказал Антон. Собака, которая смотрела на него с момента, как он вошёл в приёмную, кивнула. — Ага, — кивнул ей Антон. — Олеся, слезай со стола. Это на приём. — Чего-о-о? — протянула Олеся. — Со-о-о-ба-а-а-ка-а? — она так широко открывала рот, что Антон успел заметить перемещения комка жвачки. — Конечно. Всякое бывает, — дипломатично добавил он. — Ну вы, блин, — зафырчала Олеся, спрыгнула на пол, и Антон испытал укол зависти — у него бы от такого заболели колени. — Мне Станислав Владимирович про это не говорил. Хотя ещё он мне не говорил, что вы тут все, — она выпучила глаза и похлопала ресничками, — с прибабахом, — Антон приподнял брови. — Ну не как я, — быстро поняла его Олеся. — С другим. Простите, в общем, Антон Андреич. Это я так. А вы вот собачку… как допрашивать будете? — Не допрашивать, Олеся, а принимать заявление, — поправил он. Занудствовать не хотелось, но Олесенька уже распугала нескольких посетителей неправильно выбранной терминологией, да и вообще, она тут стажировалась, а Антон вроде как должен был её обучать. — Угу, — легко согласилась Олеся и надула розовый пузырь. — Так и как? — У нас есть специальный препарат, который позволяет разговаривать с животными. — А, — она заулыбалась. — Наркотики. — Никакие не… — Типа ахуяска. Или просто чё-нить… — Ничего подобного и никакого «чё-нить», Олесь. — А мне когда можно будет? — После стажировки, — пообещал Антон. Олеся подсдулась. — Ну это ещё если пройду. Ну ладно, — она покосилась на собаку. — Вы тогда, это… простите, что я так. Фу, пошла вон, вот это всё. Доберман посмотрел на неё внимательно, но кивком не удостоил и снова перевёл взгляд на Антона. — Прошу за мной, — он кивнул в сторону узкого коридора, заставленного стеллажами так плотно, что в некоторых местах приходилось протискиваться боком, — в кабинет. Собачьи когти застучали по паркету следом. В кабинете Антон осторожно задвинул обогреватель в угол и подтащил к столу кресло, в котором обычно сидел сам, прослушивая аудиозаписи, но собаке на стуле для посетителей вряд ли было бы удобно устроиться. — Если хотите, — сказал он и жестом предложил сесть. Доберман послушно запрыгнул и, чуть повозившись, сел — теперь его голова была примерно на уровне взгляда Антона, когда он сядет за стол напротив, что создавало некоторое подобие профессиональной обстановки. — Одну секунду, я подготовлю аппаратуру. Он уже принимал заявления у животных — пару раз это были зачарованные люди, в остальных случаях — самые обычные, разве что очень умные кошки и собаки. Один раз пришлось побеседовать с аквариумной рыбкой, что было не очень продуктивно — они действительно крайне мало могли запомнить. Для того, чтобы люди могли услышать животных, институт разработал специальный препарат, который выпускали в форме мармеладных мишек. Когда стажировку проходил Журавль, Антон умудрился оставить их на столе, и тот сожрал штук пятьдесят, после чего слышал животных не положенные шестьдесят минут, а две недели, и чуть не сошёл с ума. Теперь Антон осторожничал, так что Олесю до мармелада он допустит не скоро. Выбирая нужную кассету для записи — мысленные разговоры улавливала только специальная плёнка, — он исподволь рассматривал добермана. Это была девочка, как оказалось, и явно ухоженная: купированные уши, но родной длинный тонкий хвост, который она элегантно свернула. Морда узкая и очень умная — блестящие глаза следили за каждым движением Антона. На изящной шее — красный ошейник с жетоном, на котором, кажется, было что-то написано, но теперь, когда он знал, что это было слишком разумное животное, брать бирку в руку и рассматривать казалось невежливым. Поэтому Антон закинул в рот мармеладку и сел за стол. — Через пару секунд я смогу вас понимать, — сказал он собаке, вставил кассету в диктофон и легонько пнул системник, загудевший от шевеления мышкой. Электронный учёт в архиве вёлся вяло: перепечатывать заявления было не просто скучно, но ещё и бесполезно, часть документов терялась, а часть превращалась в главы «Бесконечной шутки» Уоллеса (Антон подозревал, что некоторые из них только притворялись главами из этой книги, но вчитываться было лень). Поэтому он просто проверил по экселевской табличке «Заявления от животных, фамилиаров и прочих существ» порядковый номер и, прокашлявшись, нажал на запись. — Тест, тест, тест, три-два-раз, — сказал он, отмотал плёнку, убедился, что всё работает, и продолжил: — Заявление номер четыреста сорок два. Представьтесь, пожалуйста. — Бубусик, — очень приятным женским голосом сказала собака. Антону пришлось сжать губы. — Я знаю-знаю, ужасное имя. Если это поможет, он иногда называет меня Бубой, Бубной, Булкой, Бусей… — Нет-нет, всё в порядке. Не могли бы вы кратко сказать, в чём будет заключаться суть вашего заявления? — Пропажа человека, — ответила Бубусик. — Заявление номер четыреста сорок два, собака… женского пола, Бубусик. Касательно пропажи человека. Принимается в день обращения, тридцатого октября две тысячи двадцать четвёртого года. Прошу. Собака переступила передними лапами, чуть отвернулась от Антона, уставившись в окно за его спиной, и начала: — Моего хозяина зовут Арсений. Хотя, это он себя считает хозяином, я же его вижу скорее… партнёром. Не подумайте плохо: Арсений ответственный и добропорядочный. Но он, понимаете ли, актёр, — последнее слово прозвучало со вздохом, хотя животное не открывало рта. — Как я поняла из своего опыта, это порода, наиболее склонная к иррациональным поступкам. К тому же, Арсений актёр не очень успешный. И именно из-за этой своей неуспешности, я думаю, он и попал в лапы цирка. Антон напрягся, и Бубусик, которая, кажется, была скорее просто очень умной собакой, чем зачарованной женщиной, моментально это уловила. — Вы знаете про цирк, — сказала она и смешно пошевелила носом, принюхиваясь. — Про Другой цирк. — Да, — сказал Антон, потому что его кивок бы не отразился на записи. — А откуда вы про него знаете? — Я там служила. Сбежала, когда появилась возможность, и, если бы не Арсений, наверное, умерла бы. Впрочем, думаю, вы понимаете, что после службы там смерть меня не страшила. Я была рада умереть на свободе. Нет, спросить хотелось ужасно, и Антон, отпив уже остывшего чая из кружки, всё-таки не выдержал: — Вы точно собака? Она, наконец, посмотрела на него: хотя Антон привык общаться с животными и даже до работы в архиве считал их всех самыми умными девочками и мальчиками, взгляд Бубусика показался ему тяжелее многих человеческих. — Я не помню, — ответила она. — И, возможно, не хочу помнить. — Понимаю. Давайте вернёмся к Арсению? Как он попал в цирк? — Я думаю, что из-за меня. В самом начале, когда он только привёл меня в свой дом, я точно знала, что испорчу ему жизнь. Но это был декабрь, а у него дома было так тепло и уютно. И потом, в первый месяц ничего не случилось. Да и во второй. И через год, и точно стало понятно, что никому нет дела до сбежавшей собаки, и я расслабилась. Зря, конечно. Дело ведь было не в том, что искали меня, а в том, что Арсений стал искать цирк. — Долго? — деловито спросил Антон, добавляя пометку сделать перекрёстную ссылку для дел по Другому цирку. — Думаю, около полугода. Хотя у него есть… склонность. Поэтому это могло начаться гораздо раньше. Как я сказала, он не очень успешный актёр. Он постоянно ходил на пробы и прослушивания, пытался пробиться, ему постоянно отказывали, и поэтому, когда ему под дверь подсунули рекламу Другого цирка, он был в нужном состоянии. Антон присвистнул и тут же поморщился: на записи такое всегда звучало неприятно, хотя вряд ли кто-то, кроме него, будет это переслушивать. Подсовывать рекламу цирка было наглостью и расценивалось почти как распространение запрещённых веществ в обычном законодательстве. Значит, цирк этого Арсения точно хотел. — Я поняла не сразу, — продолжила Бубусик. — Он сходил на собеседование, и мне показалось, что я учуяла знакомый запах, но это меня так испугало, что я решила: померещилось. У меня было полтора года мирной жизни любимой собаки. Арсений постоянно покупал мне косточки и эти хрустящие палочки из говядины, знаете? У вас, случайно, нет? Дома закончились… В общем, я размякла и не хотела думать о плохом. К тому же, он и так пропадал в театре с утра до вечера, так что не было ничего удивительного в том, что он уходил рано и приходил поздно. Но однажды он не вернулся. Я умею открывать и закрывать нашу входную дверь, поэтому существенных проблем мне это не доставило, лишь принесло много беспокойства. И ещё больше оно выросло, когда он пришёл спустя три дня отсутствия, принёс корм, косточку и хрустящие палочки, разложил это всё на кухонном столе, но я не могла даже порадоваться лакомствам, — она вдруг тихонько заскулила, не совсем даже по-собачьи, а очень по-человечески. — От него пахло цирком. От него так сильно пахло этим мерзким цирком, и когда я увидела его лицо со следами грима… Я всё поняла. Это было на прошлой неделе. Больше Арсений не приходил. Антон помолчал, позволяя ей добавить что-то ещё, но собака молчала, а потом и вовсе свернулась клубочком в кресле и положила голову на подлокотник. Он остановил запись, сделал пометку с номером заявления на кассете и сказал: — Мы обычно проверяем заявления, поэтому, если вы знаете, сообщите, пожалуйста, полное имя вашего хозяина и его домашний адрес. — А цирк? — тихо спросила Бубусик. — Вы пойдёте в цирк? Вы вернёте его домой? Антон закусил губу. Он отказывал матерям, которые искали своих детей (впрочем, у них было несколько счастливых случаев, когда Поз отправлялся проверять заявление и в процессе находил пострадавших, иногда даже возвращал домой), отказывал детям, когда те искали родителей (и здесь тоже не обходилось без удачных стечений обстоятельств). Но, во-первых, он никогда не обещал положительного исхода, просто потому что это не входило в его должностные обязанности, а во-вторых, это дело было связано с цирком. Из цирка обычно не возвращались. Антон скорее всего вернётся, но идти туда всё равно очень не хотелось. Но Бубусик ещё раз вздохнула, торчащие острые ушки шевельнулись как-то совсем грустно, поэтому он сказал: — Я схожу в цирк. Но обещать ничего не могу. Собака посмотрела на него так нежно, что перед тем, как отпустить её домой, пришлось сходить в ближайший магазин и купить ей вкусняшек. К сожалению, не хрустящих палочек.

✄-------------------------------------✄

«Я схожу в цирк», — повторил про себя Антон, проверяя рюкзак с утра: термос с чаем, завернутые в фольгу бутерброды, пауэрбанк, спиртовые салфетки и ещё несколько совершенно бесполезных вещей на случай, если он потеряется в лесу по пути. Ну протянет он на пару дней дольше, много ли это изменит в общей картине мира? А в его личном маленьком эскизе? Только растянет страдания. Но он себя знал хорошо: ему обязательно захочется их растянуть, пожить подольше, размышляя о том, что нет, в сущности, ничего удивительного, что он помирает, заблудившись, потому что пошёл разыскивать какого-то Арсения Сергеевича Попова по просьбе его любимой собаки. Он занёс Бубусику килограмм хрустящих палочек, когда пришёл проверять квартиру Арсения. Собака устроилась неплохо: в небольшой двушке было чисто, разве что немного пыльно. Бубусик показала ему, где хранились документы, — с собой Арсений ничего не взял, что, конечно, не было удивительно: цирк не предлагал реального трудоустройства. Антон сфотографировал на телефон его паспорт, с фотографии смотрел большеглазый юноша: красивый, похожий на испуганного оленёнка в свете фар приближающегося грузовика. Если — хотя стоило, пожалуй, говорить, когда — он не вытащит Арсения из цирка, то отправит его данные в отделение полиции вместе с заявлением о пропаже. Это с большой вероятностью приведёт к исчезновению тех, кто отправится его искать, но иначе Антон поступить не мог: по протоколу он был обязан заявлять обо всех подтверждённых случаях пропажи людей. Он прошёлся, осматриваясь без особой цели: квартиры людей, которых забирала себе та или иная сущность, были похожи между собой — всё оставлено так, будто хозяин вот-вот вернётся. Незаправленная кровать, в складках чёрных простыней спрятался белый хвост зарядки, сваленная в кресло одежда, кучу которой венчала шляпа с длинным страусиным пером. Возможно, из театра, а, возможно, Арсений Сергеевич Попов просто был такой человек. Кроме странной шляпы, о нём получилось понять следующее: он был высокий и худой, судя по оставленной одежде, любил есть гречку, пить зелёный чай и пиво, а ещё у него был ужасный почерк. На оставленном на комоде стикере был список покупок с пунктами «молоко», «кыржабля» и «еблан». По всему выходило, что он действительно пропал, и на этом этапе Антон, в принципе, мог бы и завершить проверку заявления. Мог бы отложить дело до лучших времен, мог бы передать его Позу, мог бы… Да просто, если честно, написать в отчёте, что он пошёл в цирк, но не смог его найти, а на самом деле провести день дома. Но ему было жалко Бубусика. И немного — испуганного двадцатилетнего Арсения с фотографии в паспорте. Поэтому он пошёл. Цирк находился в лесу. Они всегда выбирали лес: не так-то просто было найти достаточно большую площадь, ещё и свободную от влияния других сущностей. Пространство вокруг цирка быстро начинало искривляться, что позволяло одним людям попасть туда слишком легко, а другим вовсе не позволяло его найти. Антон подозревал, что ему позволят, но с трудом. Когда парковые дорожки превратились в узкие тропинки, засыпанные опавшей листвой, он остановился, закурил и, выдохнув в сизое небо, сказал: — Антон Шастун, сотрудник архива при институте Редькина. Уже чуть лысые, но всё ещё ярко-жёлтые ветки осин над головой зашумели, закачавшись от порыва ветра, а потом снова расправились, только на этот раз будто опустившись ниже. Возможно, конечно, он всё это придумывал, но каждый раз, как ему приходилось представляться, он чувствовал себя немного придурком и предпочитал выискивать в окружении знаки: ты не идиот, Антон Андреич, это действительно территория странной херни. Странная херня не заставила себя ждать. Сначала заиграла музыка: весёлая мелодия в тревожно-тоскливом исполнении этого их странного циркового инструмента. Антона охватило волнение — он двигался в верном направлении, но в конце пути его не ждало ничего хорошего. Потом вместо шуршания листьев из-под ног начало раздаваться хихиканье. Антон остановился — всё смолкло. Снова зашагал — тихие смешки далеко разнеслись по лесу. Он немного постоял, смиряясь, а потом пошёл быстро и без остановок. На пути к цирку направление не имело значение, только решимость. Он попытался представить, как по этому же лесу шёл Арсений. Наверняка, музыка его влекла, а смех казался приятным, будто смеялись над его удачными шутками. Если цирк его ждал, то такие вещи не должны были пугать. Антона никто не ждал, поэтому, несмотря на то, что он был чуть подготовлен, оно его пугало: тени в просветах между деревьями — всполохи карнавальных красок, рык животных, совсем не подходивших подмосковному лесу. Когда на ветвях возникли пёстрые ленты, он знал, что ему вовсе не казалось, что они тянутся к нему, сворачиваясь в петли. Его явно хотели видеть, что одновременно было и лучше, и хуже перспективы заблудиться в лесу. Деревья начали расступаться, Антон сорвался на бег, наступил ногой в тыкву и так и вывалился на поляну. Над головой раздался звонкий смех. — Добро пожаловать, юноша! — сказал знакомый голос. Вставать и смотреть не хотелось, но он встал, пнул тыкву, стряхнул жухлые травинки и только после этого поднял голову. — Ой, фу, — поморщилась Дарина. Антон молча разглядывал искажённое в гримаске лицо жены своего начальника, пока оно не разгладилось, снова озаряясь улыбкой. — Впрочем, мы рады любым гостям. Привет, архивариус. — Здрасьте, — кивнул Антон. Всё это он очень не любил. Настоящая Дарина к цирку, конечно, не имела никакого отношения, но так оно здесь все и работало: ничто не было тем, чем являлось на самом деле, а при удобном случае это самое ничто ещё и любило издеваться. В прошлый раз Антон в цирке встретился со своей мамой. После этого кукла с лицом Дарины была ерундой и почти безобидной шуткой. — Проходите, проходите, у нас здесь всё, что вы любите: и послушать, и посмотреть, и посмотреть, и посмотреть… — он покосился на неё: челюсть с ярко накрашенными губами заело, стали видны прорези в маске. Дарина ударила себя по подбородку, раздался щелчок, и она продолжила: — И забыться в великолепии Другого цирка! — Спасибо, — сказал Антон и пошёл прочь, не оглядываясь: размениваться на любезности с существами цирка смысла не было. Вся поляна была заставлена повозками и небольшими палатками. Какие-то были открыты — продавались сладости, у тёмных провалов проёмов стояли, кто переговариваясь, кто покуривая, фокусники, клоуны, карлики и просто красивые женщины в ярких открытых нарядах. У одной из повозок стояла попкорн-машина, и карамельный запах окутал Антона, когда он прошёл мимо, и потянулся за ним дальше, смешиваясь с другими ароматами цирка: сладкой ваты, жвачки и навоза. В лица он не всматривался — не хотел увидеть знакомые, а ещё, судя по тому, как упорно ноги несли его к главному шатру, чувствовал, что Арсения среди них не было. Он почти дошёл до входа, к которому медленно стекались люди — к счастью, посетителей было не так уж и много, и среди них Антон не видел ни одного ребёнка, — как его окликнули: — Антон Андреич! — и так это прозвучало правильно, без привычного циркового искажения, что на секунду у Антона сжалось сердце. — Антон Андреич, подождите, пожалуйста! — он оглянулся, и, конечно же, это была Олесенька. В коротком тёмно-синем платье с пышной юбкой и глубоким декольте, она стояла у палатки, полог которой был расшит звёздами. — Идите сюда! На груди у неё болтался какой-то кулон и, когда Антон подошёл ближе, то увидел, что это была заячья лапка. Стало совсем нехорошо. У настоящей Олеси был ухажёр — нелепого вида парень, который каждый день приходил к концу её рабочего дня и дожидался, слоняясь по первому этажу архива, пока она не закончит с отчётом и не соберётся. Ухажёра Олеся ласково звала Зайцем. То, что цирк для создания её образа выудил даже такие мелочи, на мгновение заставило Антона засомневаться. — Дело к вам есть, — зашептала Олеся и схватила его за рукав пальто. — Вы же за этим вашим, Евгением пришли? — Арсением. — Да-да, я ж и говорю, Евлампием, — совсем по-олесински отмахнулась она. — Я вам помочь хочу, — она разгладила пышные воланы платья и будто бы из ниоткуда вытащила колоду карт. — Вытащите две. Сначала, конечно, пришлось взвесить все за и против. Против — вступать в любые заигрывания с цирком было опасно; Антон не верил в гадания на картах; ему не нравилось смотреть на Олесю, которая была слишком похожа на настоящую. За — она действительно была слишком похожа на настоящую, не скрипела, как шарманка с блошиного рынка, и постоянно оглядывалась, будто боялась, что её застукают. Да и в конце концов, это были карты. Если это и шутка сущности, то что там может быть? Максимум, надпись «Ха-ха, лох». Поэтому Антон вытащил. На первой оказался Хью Джекман из «Величайшего шоумена» — красный сюртук, золотой жилет, вскинутая в приветственном жесте рука с тростью. На второй — Бубусик. Антон моргнул. Нет, конечно, это был просто мужик в красном пиджаке и стоковое фото добермана. — Так и думала, — оживилась Олеся, отобрала у него карты и снова начала копаться в складках платья, а потом ткнула в его живот кулачком, затянутым в кружевную перчатку. — Что? — не понял Антон. — Руку, — сквозь зубы сказала Олеся. Он послушно подставил ладонь, и она вложила в неё какой-то кусочек ткани, потом ещё раз грозно зыркнула на него и исчезла в палатке. На всякий случай Антон сначала отошёл, встал в конец медленно ползущей очереди и только потом посмотрел, что это было. Ошейник. Красный, тонкий, совсем как у Бубусика, даже золотистый жетон в форме косточки. Он повертел его в пальцах, надеясь увидеть имя, но гладкая поверхность была пуста с обеих сторон. — Билетик, дорогой архивариус? — раздалось сверху. Антон задрал голову, встретился взглядом с начальником, которого не сразу узнал — на ходулях, да ещё и с разрисованным в чёрно-белую полоску лицом, — но это всё-таки был Станислав Владимирович. Он кивнул и засунул ошейник в карман. Внутри шатра воздух был густой, приторно-сладкий и тяжёлый. От этого знакомого запаха, моментально вызвавшего волну детских воспоминаний — мама ведёт в цирк и закрывает его глаза ладонями, когда выступают клоуны, потому что маленькому Антоше вдруг стало слишком страшно, — участился пульс, будто атмосфера обещала что-то хорошее. Праздник, хохот, цветы из рукава, фотографию со львом, который, в отличие от клоунов, совсем не страшный, а просто большая кошка. И в комплекте с фотографией ещё не идёт никакого осознания, как ужасно животным в цирке, нет, только радость: огромный зверь, совсем послушный, сидит рядом и шумно дышит. Антон встряхнул головой, отгоняя приятные образы. В Другом цирке за обещаниями веселья прятались только ужас и боль. Он проверил свой билет — третий ряд, очень близко к сцене — и, обойдя арену почти целиком, сел. Свет погас почти сразу, гомон сменился на восхищённые шепотки, шуршание пакетиков с попкорном и шипение открываемых газировок. — Вы когда-нибудь замечали своё дыхание? — хорошо поставленный мужской голос зазвучал будто бы из центра арены, но одновременно и у Антона над ухом. — Сразу становится сложно дышать, правда? — вот же сука, подумал Антон, мучительно пытаясь вспомнить, куда девать воздух после того, как он втянул его носом. — Ах, если бы это была какая-нибудь инструкция по медитации, то я бы вам напомнил. Но я не буду. Ведь вы должны знать, да? Так много воздуха вокруг, он всегда каким-то образом оказывался внутри, но вот только… да? Как же протолкнуть этот комок в горле? А он становится всё больше и больше, о нет, может, у вас что-то там застряло? Может, это щитовидка неожиданно увеличилась? Тц-тц-тц, как нехорошо, — мужик справа от Антона засипел, но ему было не до помощи окружающим — кажется, удалось протолкнуть немного кислорода, и он прорвался, раздирая пересохшую глотку. — Как мало вы вдохнули, этого точно не хватит для обеспечения мозга. Или сердца. Что там важнее. Вот чудеса, а ведь минуту назад вы совершенно точно знали, как дышать. Принимали это как должное, но стоило чуть задуматься — и фьють! Всё отобрали. Как во сне, когда надо бежать, но ноги не двигаются. И вы смотрите на них, но вдруг так странно… Ваши ли это ноги? А ваши ли это лёгкие? А ваше ли это тело вообще? Всё, что остаётся, это глупая мысль: «Я — это я». Я — это я! — громче повторил он. — Я — это я! Я — это я! — слова сливались в бессмысленное месиво, которое тянулось к крещендо. — Я — это я, и мне страшно! — огни под пологом зажглись ярко и резко, полоснув по глазам до слепоты. — Добро пожаловать в Другой цирк! Когда Антон снова смог видеть, первым, на что упал его взгляд, было тело соседа на полу. Обычный мужик лет пятидесяти, чуть полноватый, чуть лысоватый, такому бы сейчас сидеть в гараже и играть с друзьями в нарды под пивко. Он наклонился и прижал пальцы к шее: пульс прощупывался. Наверное, просто отрубился от нехватки кислорода. Кое-как посадив его в проходе, Антон, наконец, посмотрел на арену. На арене был Хью Джекман. Тот самый — цилиндр, красный сюртук, золотой жилет, белоснежная рубашка с высоким воротником. Во рту стало кисло и противно: и это Хью Джекман только что его чуть не заставил задохнуться? Стоп, одёрнул себя Антон. Какой Хью Джекман? — Ещё недавно я был такой же, как и вы, — сказал абсолютно точно не Хью Джекман и схватился рукой за спустившуюся из-под купола верёвочную лестницу. — Я пытался добиться успеха, но мне не давали подняться даже на первую ступеньку. Мне плевали в лицо так много раз, что я начал убеждать себя, что слюна и мокрота — это полезно для кожи. Ах, я такой увлажнённый и блестящий, говорил я себе, — он запрокинул голову и захохотал. — Дурак! Вот кто я был. Идиотина! А всё почему? Потому что я хотел быть, как они. Я хотел стоять рядом. Я хотел дышать с ними одним воздухом. Знаете, что я скажу на это сейчас? — он поставил ногу на первую перекладину, отклонился — напряжённая гибкая линия тела, изящный взмах тростью, — и лестница начала медленно подниматься. — К чёрту! Я спихнул их с лестницы, забрал их воздух и, наконец, обрёл свободу. И сегодня вы тоже так сможете! Раздались неуверенные хлопки, а потом всё громче и громче, радостнее и радостнее, и, конечно же, когда Антон посмотрел на свои руки, они тоже хлопали. Перестать получилось, только когда на арену выбежали акробаты. Дальше началась довольно стандартная цирковая херня. Неплохая осведомленность о том, что творилось в этом шапито (лишь частично благодаря лично пережитому, в основном информация была почерпнута из заявлений пострадавших), помогла Антону бояться не так сильно. Он всё равно, конечно, боялся. Боялся за акробатов, которые выполняли трюки без страховки, а потом боялся акробатов, потому что они стали выбирать кого-нибудь из аудитории, чтобы «попробовать, как весело летать». Боялся за девушку, которую они потащили наверх и сначала перебрасывали её тело между собой, а в последний момент решили не ловить. Ей очень повезло ухватиться за вовремя подлетевшую перекладину, но крик ужаса ещё долго стоял в ушах Антона, даже после того, как он чуть не оглох от последовавших аплодисментов. Боялся клоунов в грязных костюмах и старался не вглядываться в пятна. Клоуны даже не пытались притворяться смешными: они били друг друга явно не бутафорскими битами, в воздух взлетали фонтанчики крови, но зрители всё равно смеялись. Антон не стал всматриваться в лица тех, кто сидел рядом, он знал, что увидит болезненные гримасы. Хуже всего в клоунах было то, что, закончив с избиением друг друга, они начали ходить по рядам. Антон сидел, не шевелясь, и лишь рефлекторно вздрагивал от каждого глухого удара и вскрика боли. Он знал, что они делали. Клоуны искали детей. И, судя по тому, что на арену они вернулись вдвоём, так и не нашли. Потом были животные. В них было страшно то, что минуты через две стало ясно, что никакие они не животные. Механизмы — в лучшем случае. Но так подозрительно натурально блестела шерсть и такими неживыми на контрасте казались глаза, что Антону быстро стало дурно. Он вспомнил, конечно, про Бубусика — как она смогла выжить? Была ли она на самом деле такой же неживой? Мысль о ней чуть приободрила: кто-то, пусть и собака, смог отсюда выбраться. И Антон сможет. Он уже не думал об Арсении, от постоянного нервного напряжения всё стало казаться мелким и несущественным. Закрыть, закрыть это дело, забрать Бубусика к себе домой, отправить в полицию заявление о пропаже человека, никто Антону и слова плохого не скажет, он и так уже сделал слишком много. Он попытался. Попытался и понял, что он — это всего лишь он. И ему страшно. А потом снова появился Хью Джекман. И на этот раз Антон его узнал. Потому что пока расставляли реквизит, Хью Джекман прошёлся по арене, присел на бортик всего в паре метров от места, где сидел Антон, и вдруг оказалось, что никакой он не Хью Джекман, а тот самый большеглазый испуганный Арсений Сергеевич Попов. Разве что, пожалуй, лет на десять-пятнадцать постарше: и морщинки были, и какая-то возрастная усталость, но лицо всё ещё очень красивое, и эти глаза… Эти большие светлые глаза, уже не испуганного оленёнка, а кого-то совсем отчаявшегося и грустного. — Как много для вас значит ваше лицо? — спросил Арсений, глядя на Антона в упор. — Вроде бы такой простой вопрос: ну конечно же, много. Особенно, если оно симпатичное, — он подмигнул. — Но так много к этому лицу требований. Я, знаете ли, когда-то хотел играть в кино. Ходил на пробы. Не буду скромничать, мне говорили, что я красавчик, — хохот в зале. Антон осторожно прикоснулся к своему рту и обнаружил, что тот был растянут в улыбке. — Но быть красавчиком недостаточно. Всем режиссёрам было нужно какое-то особенное лицо. Вот бы, говорили они, у вас был другой рот, — затянутыми в перчатку пальцами он постучал по своим губам, а потом послал Антону воздушный поцелуй. — Вот бы, говорили другие, у вас был другой нос. Вот бы, вздыхали третьи, глаза у вас были повеселее. А мне, пожалуйста, подбородок помужественнее, — пальцы Арсения, будто чужие, бегали по его собственному лицу, ощупывая, сминая, дёргая. Антон не сразу понял, что его рука повторяла те же движения. — Вот бы, вот бы, вот бы! Вытянуть, отрезать, увеличить, уменьшить, убрать! — выкрикнул он и вдруг замер. А потом провёл по своей щеке, и когда Антон повторил это, ему захотелось прижаться к ладони, словно к чужой и ласковой. — А тело, — тише заговорил Арсений. — Ох, эти тела. Вот вы, — он приподнял брови, не отрывая взгляда от Антона. — Идите сюда. Антон не хотел. Он точно знал, что не хотел идти, потому что знал, что за этим последует — не детали, только общее ощущение: ничего хорошего. Но кто-то другой встал за него, неловко прошёл между кресел, отдавливая ноги зрителей, спустился к арене и перешагнул через бортик. — Как вас зовут? — спросил Арсений и протянул ему руку. — Антон. — Вы не первый мой Антон, — он улыбнулся. Рука была тёплая и приятная, и сжала мягко, совсем не угрожающе. Отпуская, Арсений погладил большим пальцем тыльную сторону его ладони. Всё это был один большой обман. — Но можете стать последним. — Ж-желаю… желаю вам много Антонов. — Ну зачем же вы так самокритично, — хохотнул Арсений и потянул его к центру арены. — Я вот думаю, что вас мне будет достаточно. Аплодисменты Антону! — рявкнул он, и, когда хлопки стихли, добавил: — А теперь я попрошу присоединиться к нам мою дорогую ассистентку. Антон повернул одеревеневшую шею, чтобы увидеть Олесю. Та подошла к очень, очень плохо выглядящему железному ящику выше человеческого роста с какой-то ручкой сбоку, посмотрела на Антона и сказала что-то, едва разжимая губы, а затем провела пальцем по шее. Ошейник. Ошейник лежал в кармане пальто, и он незаметно сжал шерсть, нащупывая его. Что Олеся хотела, чтобы он с ним сделал, было непонятно, но какое-то значение у этого явно было. — Так, вот, дорогие друзья. Эти дурацкие тела, я прав? — Арсений дождался согласного гула аудитории. — Слишком толсто, слишком тонко, слишком коротко или наоборот… нет, слишком длинное ещё никого не беспокоило, ха! — натужный смех зрителей. — Я уверен, что каждый из вас мечтал пожить без всего этого. Если ещё нет, то после сегодняшнего незабываемого вечера, точно только об этом и будете думать. Но вы будете думать, а наш храбрый Антон попробует! Прямо на ваших глазах! — он в два прыжка подскочил к ящику и распахнул дверцу. — Он избавится от мерзкой оболочки. Ещё как, блядь, избавится, с ужасом понял Антон, разглядывая железное нутро ящика. Судя по тому, что внутренняя сторона дверцы была похожа на тёрку для овощей, а задняя стена топорщилась десятками острых лезвий, сантиметров по сорок каждое, мерзкую оболочку должно было разрезать на несколько удобных кусочков, которые бы упали в скрытый внизу ящик. Отличный фокус. — Олесенька, продемонстрируйте дорогим зрителям, что мы тут никого не обманываем! Олеся широко улыбнулась, взялась за ручку на боку ящика и начала крутить её, как шарманку. Лезвия зашевелились в тошнотном танце: верх-низ, право-лево, тёрка на дверце тоже пришла в движение. И тут Антон понял, что мерзкая оболочка, которую сейчас должно было разрезать на несколько удобных кусочков, была тут одна. Его собственная. Он попытался сказать «Нет». Потом попытался развернуться и уйти. Всё, что у него получилось, кроме довольной улыбки, — это заплакать. — Ну-ну, мой хороший, — зашептал Арсений, взяв его под локоть. — Не бойтесь. Я, может, плохой актёр, зато хороший иллюзионист. Подведя к ящику, он вдруг загородил его от зрителей и быстро вытер слёзы. На секунду Антону показалось, что лицо Арсения смягчилось, стало чуть более настоящим, похожим на паспортное — хотя какая глупость, никто и никогда не выглядел как своя фотография в паспорте, — но выражение тут же исчезло, сменившись на хищное. — Давно у нас не было такого прекрасного тела для этого фокуса! — он провёл по Антоновым плечам и чуть сжал. — Два метра роста, а? Не меньше! И это я ещё молчу, что там скрывается под одеждой. Вряд ли он жалуется на то, что там что-то короткое, да? — зал рассмеялся. — Такого бы взяли на главную роль! — и, когда его руки толкнули Антона, заставляя сделать шаг назад, ступить внутрь ящика, добавил: — Может, какого-нибудь придурка, который работает в архиве! Последним, что Антон услышал перед тем, как дверца захлопнулась, был воющий, истеричный хохот зрителей. Будто бы это действительно была смешная шутка. Он бы обязательно подумал о том, что в цирке Арсений, кажется, нашёл то, чего ему не хватало в обычной жизни: сценического успеха, открытых ртов и жадных глаз, внимания к каждому его слову, восторга от любого движения. Может, даже немного посочувствовал бы ему. К сожалению, такой возможности не было, потому что единственное, что его теперь интересовало, — это как бы так уменьшиться. Это пыточное устройство, которое зачем-то притворялось шкафом фокусника, было сделано чрезвычайно изощрённо. Если человек замирал в определённом положении и дышал совсем неглубоко, то лезвия сзади едва касались спины и затылка, а тёрка спереди просто цеплялась за одежду и чуть холодила металлом лицо. Оставалось только не думать о том, что скоро Олеся начнёт крутить ручку. Оставалось только не думать. Оставалось только… Металл заскрежетал.

✄-------------------------------------✄

— Я думал, ты давно вышел. — Вышел? — повторил Антон, делая неуверенный шаг вперёд. Он оказался, судя по всему, в гримёрке: огромный гардероб, гримёрный стол у высокого, в человеческий рост, зеркала — по стеклу разбегалась трещина, — пустая клетка и диванчик, обтянутый то ли шёлком, то ли его дешёвой имитацией. — Из шкафа. Дверь всё время была открыта, — Арсений вытащил из нагрудного кармана платок и прикоснулся к щеке Антона. Когда он убрал его, на белой ткани расползалось красное пятно. — Я же тебя засунул в него, потому что ты мне понравился. — Это… — он прервался, чтобы, наконец, нормально вдохнуть, и от кислорода закружилась голова. — Это очень странный флирт. — А какой же ещё может быть, — промурлыкал Арсений, — в таком месте и с таким человеком. — Э-э-э, да, — резко стало очевидно, что этот Арсений был во много раз симпатичнее себя же в паспорте: привлекательнее его делал не только возраст, но и, к удивлению Антона, ебанца. Пришлось срочно вспомнить, что ебанца эта была опасна, а он тут вообще-то не за этим. — Арсений, скажите, вы помните… что было раньше? До цирка? Тот нахмурился, взгляд с игривого сменился на настороженный, и отступил. — Вы помните свою собаку? Бубусика? — Антон сделал шаг вперёд, снова сокращая дистанцию, и засунул руку в карман пальто, где лежал ошейник: что с ним делать, он по-прежнему не знал, но, может, было достаточно показать его Арсению? — Собаку? Единственное собачье, что я люблю, это позу, — хмыкнул он. — Хочешь, покажу? — Нет-нет, собака, доберман, Бубусик, она осталась совсем одна и ищет… — Вот это по-настоящему странный флирт, — засмеялся Арсений. — И чего же ты ищешь, бубусик? Меня? Ну тогда, — он провёл пальцем по лацкану его пальто, а потом резко схватил и притянул к себе, — на-шёл, — прошептал он. — Вы не хотите вернуться домой? — быстро спросил Антон, стараясь не смотреть на его губы. Вместо этого посмотрел в глаза, но это не помогло: они у Арсения были очень красивые, светло-голубые, обрамлённые длиннющими ресницами. Он нервно шарил взглядом по его лицу, пытаясь найти хоть что-то нейтральное, но всё ему почему-то нравилось: и смешной нос с чуть раздвоенным кончиком, и родинки на щеках, и хитро изогнутые брови, и весь, весь этот дурацкий бедовый Арсений ему нравился. — Домой? — повторил дурацкий Арсений. — Я дома. — Арсений, Другой цирк — это не лучшее место, чтобы называть его домом. Он заморочил вам голову и заставил думать, что вам тут хорошо. — Ну ладно, — недовольно выдохнул он, отпустил его пальто и прошёл к дивану. — Хочешь поговорить о скучных вещах, давай поговорим, — Арсений сел, закинув руки на спинку и широко расставив ноги. Оказалось, было чуть лучше, когда он стоял близко, потому что так Антон видел только его лицо, а теперь — вот это вот всё, от чего где-то в солнечном сплетении начало сладко поднывать. — Ты говоришь, дорогой архивариус, о, не криви свой красивый рот, конечно, я знаю, кто ты. Так вот, ты говоришь, что цирк заморочил мне голову. Но разве, — он вытянул ногу и провёл носком туфли по Антоновой голени, — но разве я тебе прямо сейчас не морочу голову? — Морочишь. — И что, не нравится? — Не нравится, — соврал Антон. — Врёшь, — лениво протянул он. — Нравится. И если тебе всё равно нравится, то какая разница, правда это или нет? Кто это, в конце концов, определяет? — он зубами стянул с руки перчатку, а потом протянул раскрытую ладонь Антону. — Возьми меня за руку, архивариус. Вместо того, чтобы послушаться, Антон вытащил из кармана ошейник и вложил его в ладонь Арсения. Тот хмыкнул, повертел его между пальцев, а потом вскинул на Антона изучающий взгляд. — Как далеко ты готов зайти? — Да я как-то, — Антон покосился на выход, — вообще пришёл только убедиться, что ты тут. Не хочешь домой, и не надо. Жалко, конечно, но сколько вас таких. Арсений надул губы: — Каких «таких»? — Ну ты думаешь, ты уникальный случай? — поморщился Антон, чувствуя себя чуть увереннее. Да, Арсений, конечно, был секси, но он оставался всего лишь заблудившимся человеком, который слишком хорошо подошёл сущности, чтобы она не убила его сразу, а оставила себе для развлечения. Сколько Антон таких видел. — Карьера не складывается, из близких друзей одна собака, хнык-хнык, мне сорок лет, а я так и не стал величайшим актёром современности, пойду работать в цирк и издеваться над неблагодарными зрителями. — Они не… — У них нет выбора. Ты меня тоже за придурка не держи, я-то знаю, как это работает. Они не могут не смеяться над твоими шутками, даже если на самом деле им хочется орать от ужаса. Короче, Арсений, моё дело предложить, твоё дело, походу, и дальше делать вид, что эта хуйня на постном масле — именно то, чего ты всегда хотел. Собаку мне твою жалко стало, вот и всё. Передам ей от тебя привет, — он шагнул к дверному проёму. — Будь здоров. — Постой, — тихо сказал Арсений. — Отсюда правда можно уйти? — По идее, — не оборачиваясь, ответил Антон. — Я не знаю ни одного человека, который ушёл из цирка, — «но знаю одну собаку», — подумал он, но вместо этого продолжил: — Но я встречал людей, которые уходили от других сущностей. — И как они это делали? — шорох ткани, тихие шаги по ковру: Арсений встал за его спиной. — В основном, им было ради чего уходить. — Но я даже не помню эту собаку, о которой ты говоришь. Я помню только обиду и отказы. Но знаешь, Антон, — низкий голос совсем близко, дыхание обожгло затылок, — если бы у меня был какой-то человек из другой жизни, я бы, может, захотел вернуться ради него. — Я ничего о тебе не знаю… — начал было Антон, оборачиваясь, но замолк, напоровшись на арсеньевский взгляд. Его он знал. Тот самый испуганный оленёнок с фотографии в паспорте. — Ладно, немного знаю. Достаточно, чтобы понимать, что это не совсем ты, каким должен быть, недостаточно, чтобы иметь представление, каким именно… — зачастил он, и тут Арсений заткнул его способом, которого он не ожидал от цирковой сущности. Антон слышал о зашивании и склеивании ртов, слышал о фокусах, после которых рот просто исчезал, слышал о краже голосов, слышал — господи, так много заявлений о безумных ужасах зароились в голове, как же он вообще додумался сюда прийти, зная, что может случиться. Только вышло, что он не знал всего. Потому что Арсений его поцеловал. Антон не сразу смог пошевелиться, что дало Арсению слишком много свободы — его руки заползли под пальто и плавным движением скинули его с плеч. Когда-нибудь потом Антон сможет сказать себе, что рот у него приоткрылся от удивления, но в моменте он знал — он просто хотел. Арсений чуть наклонил голову, мягко тронул языком его губы, толкнулся внутрь, осторожно, но уверенно. И всё, что было после этого, Антон ничем не оправдает: ни довольное «м-м-м», когда он обнял Арсения в ответ, ни жадность, с которой он ответил на поцелуй, ни поспешность, с которой он запихал подальше вопрос, а почему, собственно, ему так хотелось его целовать? — Какой отзывчивый мальчик, — влажно прошептал Арсений. — Какой хороший. — Иди нахуй, — прохрипел Антон и поцеловал его ещё раз. Ну, катилось всё в пизду, и ладно. Катилось, впрочем, задорно и даже с какими-то добрыми намерениями. — Ах, я ошибся, — сказал Арсений и больно укусил его за нижнюю губу. — Плохой, плохой мальчик. И слишком, — он запустил руки под Антонов свитер и закатил глаза, обнаружив под ним рубашку, — слишком одетый. Кто из них первым начал подталкивать другого к дивану, было не очень понятно: всё превратилось в смешение рук, выскальзывающих из рукавов, ног, путающихся в брюках и ботинках. Арсений упал на подушки — перекошенная, сползшая с плеча рубашка, натянувшееся в паху бельё, — и, поглядывая на Антона из-под полуопущенных ресниц, терпеливо дождался, пока тот не разденется. Но как только Антон поставил колено на диван, тут же приподнялся. — Кое-что, — сказал он и поднял руку с зажатым в ней ошейником. — Нет. — Пожалуйста. Это поможет мне быстрее вспомнить прежнюю жизнь. — Пиздун. Ты же не ебал свою собаку. — М-м-м, — Арсений прикрыл глаза. — Мне так нравится, что ты очень хорошо представляешь, что сейчас произойдет. И это что, ошейник моей собаки? — Ну… Нет, — сознался Антон. — Так и знал, потому что на ошейнике своей собаки я бы вот тут написал «Собака Арсения». Или как там её зовут. — Ты бы назвал свою собаку Собака Арсения? — фыркнул Антон. — А я так не сделал? Господи, должно быть, я всё время забываю её кличку. Ты там что-то говорил, Милипусик, что-то такое, но у меня есть идея поинтереснее, — он подкинул ошейник в воздухе, ловко поймал его, сжав в кулаке, потом подул между пальцев и изящным движением раскрыл ладонь. — А теперь? На золотистом жетоне крупными буквами было написано: «АНТОН». Нет, ему хотелось возразить, потому что, ну, что это была за хуйня. Но потом он представил, как Арсений потянет его за этот ошейник к своему… к какой-нибудь части своего тела, в общем, и от этой мысли предательски поджалось всё внутри. Снаружи, очевидно, тоже, потому что Арсений посмотрел на его член, облизал губы и улыбнулся: — Я вижу, ты согласен. Антон просто наклонился и дал застегнуть на себе ошейник. Ещё какое-то время он пытался цепляться за остатки здравомыслия: он это всё делает, конечно, потому что ему очень нравится, но ещё потому, что это как-то поможет Арсению. Но с каждым покусыванием и посасыванием, с каждым прикосновением пальцев Арсения к его телу, сознание всё больше путалось, превращая разумные мысли во что-то животное: схватить, сжать, лизнуть, узнать, как Арсений выгибается, когда ему приятно, узнать, как он стонет, узнать, как срывается его голос, узнать как можно больше. — Фокус, — выдохнул Арсений в его рот. Его рука сжимала их члены, и Антон как раз пытался решить, хочет ли он, чтобы тот дрочил быстрее или, наоборот, как можно медленнее, чтобы это никогда не заканчивалось. — Хочешь? — Я вообще всю эту вашу хуйню с цирком не люблю, — пробормотал Антон, сползая к его шее. — Но давай. — По-моему, сейчас тебе эта вся наша хуйня с цирком очень даже нравится, — сказал Арсений и скользнул рукой под его мошонку. — А волшебное слово? — Абракадабра, — усмехнулся Арсений и, слегка надавив, провёл между ягодиц Антона. — Поздравляю с чистой задницей. — А разве ты не иллюзионист? — уточнил Антон и приподнялся, оперевшись на локти. Арсений под ним был разморенный и румяный. — Намекаешь, что я создал лишь иллюзию чистой задницы? — развеселился он. — Придётся проверить. Он выскользнул из-под него, похлопал по дивану, а когда Антон, который поплыл больше, чем ожидал от себя, не сообразил, потянул за ошейник, вынуждая встать коленями на край дивана и опереться руками о спинку. — Ты такой длинный и красивый, — сказал Арсений, а потом коснулся его ануса влажными и скользкими пальцами. — Ты же понимаешь, что тебя не порубило в волшебном шкафу исключительно потому, что мне хотелось посмотреть на тебя ещё немного? — Арсений, — со стоном выдохнул Антон, прогибаясь, когда палец обвёл его мышцы и толкнулся внутрь. — Мы же уже договорились. — О чём мы договорились? Ты решил, что мы сейчас потрахаемся, а потом возьмёмся за руки и уйдём в закат? — Во-первых, — Антон попытался повернуться, но Арсений дёрнул ошейник и вставил второй палец, так что пришлось обречённо прижаться лбом к стене. — Во-первых, ты именно это по сути и предложил. — Что такое суть, архивариус? — Блядь, только не начинай опять свою болтовню инстаграмного блогера, — Арсений прижался грудью к его спине и укусил за плечо. — Ты предложил. А во-вторых, просто не хуй мне опять угрожать. — Но тебе же было стра-а-ашно? Ты же боялся, когда я засунул тебя в шкаф, да? — Боялся, — согласился Антон. — И сейчас боюсь. Очень боюсь, что ты продолжишь трепаться, вместо того, чтобы трахнуть меня, наконец. — Ты мне ужасно нравишься, — тихо и неожиданно искренне сказал Арсений. — Может, в этом что-то и есть. Антону очень хотелось верить, что в этом действительно что-то было. И не потому, что Арсений всё-таки вошёл в него, не потому, что то, как он натягивал его ошейник и одновременно двигался — ещё плавно и мягко, позволяя привыкнуть, — было, стоило признать, горячо. А потому, что, возможно, ему Арсений тоже ужасно нравился. Но всё забылось быстро: натяжение стало сильнее, и пришлось сильнее запрокинуть голову; Арсений толкался всё быстрее, глубже, до влажных шлепков, до звёзд под закрытыми веками. В какой-то момент Антон окончательно забылся, стало неважно, зачем он пришёл в цирк, почему не хотел, почему остался, когда и с кем вернётся домой, настоящий ли это Арсений, Арсений ли вообще, — так с ним было хорошо и нужно, так было приятно хоть чуть-чуть отпустить контроль. Арсений схватил его за подбородок, поворачивая к себе, лизнул в щёку, нашёл его рот — поцелуй был неловкий, сбивчивый, скользкий от слюны и пота, нежность смешивалась с нарастающим давлением внутри, и Антон почувствовал, что осталось совсем немного, и тут Арсений сказал: — Ой. И когда Антон открыл глаза, на него смотрел не совсем тот Арсений. Или наоборот, как раз-таки тот. Разница была едва уловимой, но всё же заметной: с черт лица словно смыло самодовольство и браваду, оставив только голое и уязвимое. — Антон, — испуганно сказал Арсений. — Антон, я… — Не-не, — зашептал Антон. — Тих-тих, — и прижался к его рту губами. — Всё хорошо. Он отмер не сразу, но потом руки обвили талию Антона, губы пропали. Арсений прижался лбом к его спине и так широко улыбнулся, что Антон почувствовал это кожей.

✄-------------------------------------✄

Антон смотрел на диктофон. Диктофон смотрел на Антона. Клавиши его были похожи на обнажившиеся в улыбке зубы, окошко, через которое было видно кассету, — глазом. — Пу-пу-пу, — вздохнул Антон и остановил запись. Опять придётся стирать, потому что на данный момент всё его заявление состояло из «Пу-пу-пу», «Э-э-э» и «Так, ну, короче». В принципе, утешил он себя, слушать это всё равно никто не будет. Как и все остальные тысячи записей, хранящиеся в архиве. Гипотетически, конечно, они все создавались и хранились как раз-таки для того, чтобы кто-нибудь их когда-нибудь послушал, но шанс, что этому загадочному кому-нибудь понадобится именно заявление Антона, был мизерный. Хотя, если подумать, заявление его касалось вытаскивания человека из лап Другого цирка. Такое может кого-то заинтересовать. Он отхлебнул свежезаваренного в попытке избежать необходимость выполнять свою работу чая. Он ведь не обязан рассказывать излишне детально? Простого «Мы занялись сексом, в процессе которого Арсений Сергеевич Попов пришёл в себя» должно быть достаточно. Да, пришёл в себя, вошёл в меня, отлично. — Бля, — шёпотом сказал Антон и с надеждой уставился на дверь. Вот бы сейчас кто-нибудь пришёл и отвлёк его. Хоть бабушка с пропавшей кошкой, хоть подросток с рассказом о том, что по ночам соседи сверху постоянно катают по полу металлические шарики. Ничего. Антон снова нажал на кнопку записи, набрал в грудь побольше воздуха, и тут в коридоре застучали каблучки. — Антон Андреич! — позвала Олеся. — Да! — радостно ответил Антон и выключил диктофон. Голова Олеси просунулась в кабинет: — К вам посетитель. Говорит, что именно посетитель, оформляться отказывается, заявления у него нет. Прям подчеркнул, — она сморщила носик, — что не хочет ничего нам рассказывать. Ни-ког-да. Антон выбежал из кабинета так быстро, что впилился плечом в дверной косяк. Но когда он ударился коленкой об Олесин стол в приёмной, то даже не поморщился. Более того, разулыбался, как придурок. — Я пришёл не для того, чтобы сделать заявление, — сказал Арсений, глядя на него своими огромными прекрасными глазами. — Конечно, — кивнул Антон. — А для чего ты пришёл? — Если я скажу, то это будет подозрительно похоже на заявление. — Олеся, поздравляю тебя, — сказал Антон, поворачиваясь к ней, — с окончанием стажировки. Теперь ты младший сотрудник архива и не нуждаешься в надзоре. Больше пяти мармеладок, пожалуйста, не ешь. А потом он забрал с вешалки пальто и вытолкал Арсения на улицу. Когда-нибудь он обязательно расскажет ему, что всё, сказанное архивариусу, автоматически считается заявлением. И все действия по отношению к нему — даже поцелуй на крыльце архива, — тоже.