Булочка с повидлом

Джисон попал в приют в свой одиннадцатый день рождения. Он помнил, как в тот день громко играла музыка — родители устроили праздник для себя, а не для него. Помнил, как накрытый стол опустел быстрее, чем Хан успел протянуть к нему руку; как он ждал, пока мама подарит ему подарок. Она не успела. Его детская психика вычеркнула все воспоминания. Он узнал о смерти своей матери уже там, в приюте, от очень старой женщины, которая гнусаво объясняла ему, словно он был ребенком. А ведь он и был. Его отец отказался от него, сразу же после проишествия. Джисон задумался о странности ее смерти только через года, ведь отравление алкоголем не могло произойти только с Джессикой, его матерью, обойдя стороной отца, который пил из той же бутылки. Джисон провел в приюте около двух недель, но его так никто и не забрал. Первый день в его детском доме был, наверное, одним из тех, которое он предпочёл бы забыть. ... «Мне тут не нравится, — думал мальчик, больше всего в жизни желая вырвать руку из хватки взрослой женщины, от которой пахло чем-то слишком сладким. — Я хочу домой». Его группа под номером пять находилась очень близко к столовой, а комната, в которую его распределили, была достаточно светлой, но все равно ему не понравилась. Четыре кровати, четыре тумбочки и один общий стол — это все, что там было. Даже шкаф отсутствовал. Все вещи вмещались в тумбу. Джисон не любил детей. Джисон вообще был слишком отстраненным ребенком, но точно не зажатым. Если приходилось защищать себя, он не убегал. Он бил первым. Так и произошло. В этот же вечер, когда все трое его соседей собрались вместе, оказалось, что пустая кровать, которая теперь его, была таковой не просто так. Эти мальчишки держали в страхе всю группу. Хори, Суну и Чон, как оказалось, старше на год. Обступив его кругом, один из них вышел вперед. — Принеси мне вон ту тетрадь, — нахальный ребенок кивнул на стопку позади. Хори, тот мальчик, сказавший это, засмеялся, когда его дружки начали шутить и мерзко писклявить по поводу его лица. Округлого, совсем детского, словно в щеках он всегда что-то прятал. Джисон округлил глаза. Ему так здесь не нравилось, что становилось жутко. Ощутив гнет взглядов, он намеренно твердо ответил: — Сам возьми. Хори явно не ожидал такого ответа. Детские черты лица нахохлились и вздулись. — Я сказал принеси! Я главный в группе! Маленький Хан закусил пухлую щеку. Внутри рос страх и злость, детская обида в нем сказала: — А я сказал чтобы ты сделал это сам! ... Короче говоря, перевели его в другую группу уже через пару дней. Шестая группа была одного с ним возраста, он честно так и не понял, почему нельзя было сделать это сразу. Только комната, которая теперь стала называться его, была куда скуднее. И нет, выглядела она так же: кровати, тумбы и стол. Но состояние их было древним, усталым и потрепанным, пришедшим годы и десятилетия. Но Джисону там понравилось куда больше. К нему никто не пристал, не захотел познакомиться, но и нападать вроде как не собирался. Во всем стрессе, который он получил за это время, Хан успел забыть, что он теперь один на один с самим собой, без родителей, мама умерла, а папа просто оставил его здесь, как ненужную игрушку. В тот день, когда его перевели в шестую группу и комнату номер двадцать один, он ревел всю ночь. Ревел и в следующую, сделал это привычкой и на утро его подушка еще была влажной и соленой. До тех пор, пока он не услышал, как ночью кто-то тоже не спит. ... — Эй, — Джисон вздрогнул, когда кто-то коснулся его спины, которая то и дело содрогалась от рыданий. — Чего тебе? — его голос, тихий и совсем замученный, был тяжело разлечим из-за хныкания. — Перестань плакать, пожалуйста, — мальчик позади него потрепал его по плечу. Только сейчас Хан услышал в его голосе плаксивые ноты. — Я из-за этого тоже хочу. Джисон повернулся. На него смотрела блестящая в темноте пара глаз. Тот тусклый свет, который исходил из окна, освещал лишь открытые руки и совсем худое тело. Вдруг ощущая острую боль внутри, не ту, которую должен чувствовать одиннадцатилетний мальчик, он прохныкал: — Тогда давай плакать вместе. ... Тот мальчик, Минхо, оказался тем, за кого он уцепился, повиснул и вошёл, как в свою вторую жизнь. И Минхо в ответ, потому что просто не мог иначе. Ли был очень чувствительным, милым мальчиком, который сочувствовал всем, умилялся животным на улицах и лепил букеты из пластилина. Джисон искренне захотел с ним подружиться. Они шли в ногу с друг другом из группы в группу — из шестой в ненавистную пятую, а из нее в четвертую.Тогда Джисону было тринадцать. Он уже понимал — его не заберут. В таком возрасте если и забирали, то слишком идеальных детей, или в семьи, из которых их в конечном итоге возвращали. Но жизнь сыграла с ним великую шутку, когда Минхо пришел к нему после обеда и со слезами на глазах сказал, что его, похоже, усыновляют. ... Глаза мальчика, как бездонные колодцы, в которых плескалось что-то неясное: и радость, и грусть одновременно, рассказывали ему, как та самая пара пришла посмотреть на него сегодня. Джисон впервые испытал такие негативные, завистливые чувства по отношению к человеку, заменившему ему семью. — И что теперь? — спрашивал он, не представляя, что сказать дальше. — Ты бросишь меня здесь? — Джисон! — взмолился Минхо. Его глаза с колодцами разлились. Слезы потекли из глаз и упали на кровать. — Я не хочу тебя бросать. Хан смотрел на то, как сердце мальчика разрывается, и чувствовал, как разбивается сам. Он, вроде как, должен был привыкнуть к детскому дому за это время, но только сейчас понял, что на самом деле не видел ничего вокруг, сфокусировшись лишь на друге рядом. Все эти стены, пресная и местами невкусная еда, скрипучая кровать, обозленные дети и в конце концов одиночество — все это не давило на него лишь из-за мальчика рядом. — Но, — пытается возразить он, но у него не выходит. Минхо так и продолжает плакать, — ты... — Мне так жаль! — Минхо не смеет прикасаться к нему, хоть Хан видит, как он обхватывает себя руками в поиске поддержки. Его голова вскидывается, когда он вдруг вспоминает: — они могут взять еще одного, верно? Они могут взять и тебя, Джисон! — глаза мальчика искрились. Он подпрыгнул. — Тогда мы станем братьями! ... Джисона не усыновили. Прощание было просто отвратительно больным: на глазах у воспитателей и новых родителей Минхо они не могли разъединиться ни на минуту, как и поток слез и такого надрывного, заставляющего прикрыть глаза, рыдания, когда Минхо увели. Он даже не запомнил лиц новых родителей лучшего друга. Джисон перестал верить в дружбу в детском доме тогда, когда обещание мальчика навещать его не было исполнено — он как наседка сидел в комнате встреч все свободное время и даже больше, пока за ним не начали присматривать и вечно останавливать, как только нога его касалась ковра в приемной. Его эмоциональное состояние стало настолько плачевным, что с ним занимался детский психолог. Все закончилось, когда молодая женщина попросила его нарисовать себя. Джисон нарисовал булочку с повидлом. «Почему ты булочка с повидлом, Джисон?» — спросила девушка. Хан равнодушно ответил ей: «Минхо любил их». Как и было написано ранее, после этого его не трогали. А в его голове роился план побега. ... Оказалось, сбежать было проще простого: ему на днях исполнилось четырнадцать, и теперь, заполнив заявление и оставив его на столе воспитателя он мог уйти погулять на два часа за пределы детского дома. Что он и сделал. Только возвращаться он не собирался. С собой он взял только булочку с повидлом. Совпадением это было или нет он не знал, но что дали на полдник, то он и утащил в двойном размере. Конечно, он не подумал о том, что будет делать потом — тем более, где ему ночевать и чем питаться. Первую свою ночь он провел на остановке. Был май, на улице, спасибо, тепло, он не отморозил себе конечности или не был кем-то пойман. Хотя, наверное, четырнадцатилетнего парня на остановке могли вполне принять за того самого "алкаша" и "наркомана", каких было полно в подворотнях. К вечеру он понял, что живот урчит все сильнее, грозясь начать есть стенки собственного желудка. ... И вот он, через пару часов заходит в маленький магазинчик, который должен был уже вот-вот закрыться — в нем не было пусто, поэтому Джисон в него и зашел. Он собирался украсть еду. Хан никогда до этого не приходил к таким мелким шалостям — да и он уже не маленький настолько, чтобы ему добродушно отдали украденное, как милому мальчику. Но у него просто не было выбора. Возвращаться в детский дом он не планировал. Джисон бродит по магазинчику и, когда уже тянется к выпечке или снекам, замечает взгляд человека рядом. Ходит в руках с одной, уже надоевшей, булкой с повидлом и трётся около выхода. «На счет три, — пальцы колет, как от иголок. Адреналин, неприятно бивший по вискам доходит до пика, когда он внутренне считает: — раз, — осматривается. Видит, как уже презрительно смотрит кассирша, — два, — он принимает слишком подозрительную позу, от которой женщина выходит из прилавка. Джисон уже не думает об этом, — три!» Он не успевает пробежать и пары метров на улице, как его хватают за шкирку. Полная, пахнущая едой, женщина, приподнимает его худощавое тело и встряхивает, будто он ничего не весил. Ее рука тянется к его джинсам — там, где шуршала булка, и Джисон ничего не может сделать с тем, что приятный груз исчезает. — Наглый мальчишка! — она почти визжит, слюна падает ему в район щеки, и он морщится от отвращения. — Ворюга! Негодяй! Джисон всё еще висит в воздухе, когда едва заметно брыкается — рука его отпускает, наконец избавляя от чувства беспомощности. Сотрудница магазина трясет булкой перед его лицом, не переставая брюзжать слюной: — Кто тебя научил воровать, а? — ее фартук, в кетчупе и других неизвестных каплях чуть ли не рвётся на ее полном теле. Ее крики уже слышны всей очереди в магазине и людям на улице. — Куда родители смотрят? Хан уже собирается нагрубить ей в ответ, как позади него, там, в дверях магазинчика, кто-то отвечает: — Смотрят, как вы ведёте себя с ребенком. Джисон оборачивается, находя взглядом мужчину. Он стоит с корзинкой в руках, полной продуктов. Очевидно, он ушел из очереди, которая ждала, пока их обслужат. Выглядел его спаситель так, будто был обычным папой какого-нибудь ребенка, в рубашке, брюках и с вьющимися волосами. Светлый, всем своим видом уверенный, он заступился за него прямо сейчас. — Да какой он ребенок! — возмущалась женщина. Грудь Хана вдымалась от тяжелого дыхания. Зажатый между двумя огнями, он не знал, нужно ли ему что-то делать. Бежать или стоять дальше? — Перестаньте, — голос мужчины был твёрд. — Джисон, я взял булочки с повидлом для тебя и Минхо. Пойдем, выберешь что-то ещё, ладно? Джисон не мог вымолвить и слова. Он так и не понял, услышал ли он правильно. Откуда этот мужчина знал его имя? Он из детского дома? Откуда он знает Минхо? Откуда он знал про булочки с повидлом? Мужчина потянул его в магазинчик самостоятельно, взяв за руку. И только когда снова поинтересовались, что он бы хотел, Хан наивно спрашивает: — Вы ангел? Мужчина рядом совсем мягко смеётся. Треплет его по голове, как родного. — Нет, Джисон, — говорот наконец он. — Скорей выбирай и пойдем домой. — Домой? — он отстраняется. Страх вернутся в детский дом сковывает его маленькое тело. — Я не хочу домой! Незнакомец снова берет его за руку. Ладонь его была огромной по сравнению с его собственной. Улыбается, совсем тепло. — В новый дом, Джисон, — он снова указывает на полки. — Давай скорей. ... Джисон не верил своим глазам, когда двери, около которых они остановились, открылись, а за ней, улыбаясь ярче солнца, стоял Минхо за руку с женщиной, которая теперь его мама. Он думал, что после предательства не захочет и знать о лучшем друге, но стоило ему увидеть, как тот чуть ли не плачет, кинулся к нему незамедлительно. Их воссоединение было даже громче, чем расставание, там, в приемной детского дома. Они слиплись, срослись и не желали отмыкать друг от друга на пороге, пока его новые родители трепали их по волосам и тихо смеялись. Уже сидя на своей новой кухне, с новой семьей и новым домом, маленький Джисон подумал, что всё-таки существуют добрые люди, совершающие добрые поступки. А еще булочки с повидлом теперь его любимые.