Зайчик и самый главный козёл

В хатке пахнет костром, сигаретами и весёлыми раскрасневшимися подростками, которым удалось незаметно вытащить банку домашнего самогона из погреба. На всё удушающее — настолько оно крошечное — пространство кричит на полную громкость колонка, и Антон, прикрыв глаза, вслушивается то в строчки очередного рэпера, то в разговоры друзей. Голову ведёт и ноги ослабли, опьянение накрывает стремительно, кажется, ещё один стакан, и он не дойдёт до своего участка. За свои семнадцать лет он так напивается впервые. Всё-таки шестидесятиградусный самогон и рядом не стоял с пивом, которое Антон пробовал до сегодняшнего дня. Ещё и закуски толком нет. Отец бы посмотрел разочарованно: ну кто ж так пьёт! Но думать об этом у поплывшего мозга нет ни желания, ни возможности. Диван под Антоном старый, рваный и дурно пахнущий всеми их посиделками. Они притащили его три года назад прямо с дачной помойки и помыли один раз. Шкафчик в углу оттуда же, кресло хотела выкинуть бабушка Антона, но ему сразу было найдено применение, столик остался от прошлого хозяина. Подростки почти в наглую заняли заброшенный сарай на купленном когда-то и кем-то участке. Так и появилась хатка. Она нравится всей компании, и это место стало вторым дачным домом. Вокруг тишина, покой и непроходимый лес. За исключением одного раздражающего фактора — соседа Арсения, подпирающего своим домом хатку чуть ли не вплотную. По правде говоря, раздражает он всех, кроме Антона. Будучи омегой, ещё на физиологическом уровне он быстро понял, что попал в феромонную ловушку. Запах Арсения обвивает горло, заставляет глубоко и медленно дышать, сводя с ума тяжестью и яркостью аромата, давящей на виски. Из-за подавителей Антону удаётся не истекать смазкой рядом с ним при каждой даже короткой встрече. Но если на одежде вдруг остаётся хотя бы отголосок запаха, Антон трахает себя пальцами, тихонько поскуливая в подушку, чтобы бабушка не услышала. Сам по себе Арсений отличается спокойствием. Правда, это спокойствие как затишье перед бурей. Если немного оступиться, можно стать жертвой его альфачьих клыков, клацающих вперемешку с язвительными словами и посылами в длительное сексуальное путешествие. Антон с этим никогда не сталкивается. К нему у Арсения особое отношение. Пусть он и старше всего на три года, но иногда возится с ним как с младшим братом. Может и поругать, например, за прогулки по лесу в одиночку. «Меня с собой зови», — строго говорит Арсений, смотря недовольно. Антон сначала обижается: прям нельзя по лесу одному ходить, какая беда, не потеряется же. А потом ему начинает нравиться. Заводит не только густой запах, но и брови, сведённые к переносице, руки, сложенные на груди, из-за чего из-под тонкой ткани футболки особенно чётко выделяются мышцы, кривая, издевательская усмешка и недовольный взгляд. Он знает, что у них ничего не получится. Арсений слишком умный, красивый и заноза. У него терпения не хватит. Хотя Антон совсем не против, чтобы тот выпорол его. Он не отказался бы и от пощёчин. Пока двигает в себе пальцами, неизменно представляя на их месте член, думает о том, как его называют плохим мальчиком и воспитывают. Желание напакостить Антона не покидает изо дня в день. Напакостить так, чтобы Арсений не просто наставлял, а ещё и прикоснулся к коже, жаждущей отметин. Диван будто расплывается под ним, настолько становится хорошо. Фантазии приватные, чересчур личные, он улыбается самому себе, вспоминая пронзительный взгляд голубых глаз, и этот маленький секрет только и ждёт тихой дрочки под одеялом при первой возможности. Антон подумывает пойти домой ради этого, как вдруг среди шума голосов и музыки раздаётся внезапный, но такой знакомый громкий рык: — А ну встали! Омега распахивает глаза и видит жуткую картину: в дверях хатки стоит тёмный силуэт с топором в руках. Конечно, это Арсений, кто же ещё. Все подскакивают, музыка выключается. — Сели. Теперь все садятся, обалдевше переглядываясь. Антона шатает и тошнит. — Встали, — Арсений дожидается, пока все снова будут стоять, потом отдаёт ещё одну команду: — Пьянь малолетняя, теперь собрали монатки и марш по домам. Время час ночи, вы орёте как резаные свиньи. Протрезветь мгновенно не получается, хотя концентрация становится в разы лучше: мозг начинает соображать. Все складывают вещи в сумки и чуть ли не выбегают из хатки подальше от Арсения. Антон неважной походкой выходит последним, и на плечо тяжело ложится ладонь: — Я тебя провожу. Омега глубоко тянет воздух носом, надеясь, что запах альфы перебьётся соснами, но не помогает. Чтобы не опьянеть до бессмысленного мычания от его сильного феромона, Антон отворачивается, думая, что это поможет. Друзья прощаются с омегой и уходят на непослушных ногах, и скоро остаются только тишина и Арсений рядом, который, воткнув топор в ближайший пень, хватает под локоть. — Сейчас бы этим топориком ваш притон расхерачить. Вот зачем так нажираться? — отчитывает он, помогая идти. — Где голова твоя? Как бы ты один пошёл? — Меня бы пацаны проводили, — оправдывается Антон, но Арсений, естественно, видит свою правду: — Твои пацаны в жопу пьяные, Антошенька. Куда бы они тебя довели? До канавы? Омеге хочется пробурчать протестное «бу-бу-бу», но альфа и на это найдёт аргумент, поэтому промолчать безопаснее. Самое ужасное — Арсений продолжает пахнуть. И пьяный мозг отдаёт сигналы прямо в язык, чтобы нести всякую чушь вроде «я сегодня без трусиков». Но Антон стойко держится. И вообще-то он в трусах. — Тебе плохо? Что с лицом? — обеспокоенно спрашивает альфа, останавливаясь. Антон опасно пошатывается, но его ловят, прижимая к себе. Только этого не хватало — Арсения ещё ближе. — Всё нормально. — Тошнит? — Нет, — слишком резко отвечает омега. Его, конечно, тошнит, но дело совсем не в этом. — Не тошнит меня. Просто твой запах… — и всё же пьяный мозг беспощадно предаёт. — Мой запах что? — на лице Арсения проскакивает хитрая ухмылка. Какой же он проворливый, всезнающий жук. Невыносимый. Отвратительный! — Ничего, — пищит Антон. — Перестань пахнуть. — И как же? — Не знаю! Как-нибудь! Теперь Арсений в недоумении. Но глазища его всё такие же хитрющие: — Антоше нравится запах сильного альфы? — Дурак, что ли? — Антон краснеет. Совсем обалдел уже. — Мне не нравится. Пахнешь ужасно. Вонючий. — Да-да, — Арсений уже посмеивается. — Ладно. Прости. Ты пьяный, тебя надо отвести домой. Пойдём. От такого наглого разоблачения хочется убежать со всех ног. Тем более до дома всего ничего. Антон пытается вырваться, но тут же спотыкается. — Антон, — ругается Арсений, — иди рядом. — Не хочу-у-у, — взвывает омега, делая большой шаг вперёд. — Мне тяжело рядом с тобой. — Ты меня боишься? Или я правда воняю? Что происходит? — Отста-а-ань. — Шаст, ты упадешь сейчас! — Похер. Альфа с силой притягивает его за руку обратно и прижимает к себе за лопатки: — Попробуй сконцентрировать свой пьяный мозг и ответь мне, — говорит Арсений совершенно серьёзно. — Ты меня боишься? — Нет, — стыдливо отвечает Антон, пряча взгляд. Они неудачно стоят прямо под уличным фонарём. — Я воняю? — Нет. — Тогда что? — Я не хочу отвечать, я стесняюсь. Спустя пару молчаливых секунд альфа кивает сам себе и уже без пыла, с которым устраивает допрос, спокойно произносит: — Так. Прости меня. Ты пьян, а я докапываюсь. Пожалуйста, давай дойдём до дома? Я не могу отпустить тебя одного. Антону бы ответить, но он залипает на местечко, где ставится омежья метка. Клыки реагируют, начинают чесаться, а сзади так сладко тянет, что приходится переминаться с ноги на ногу. Альфа резко меняется в лице и принюхивается. Когда, видимо, осознаёт, что омега прямо сейчас течёт по нему, то делает небольшой шаг назад: — Антоша, идём, — ласково зовёт он и отпускает хватку, вновь беря под локоть. — Ты почувствовал? — еле слышно спрашивает омега. От неловкости хочется провалиться сквозь землю. Бельё не промокло насквозь, но запах точно витал вокруг плотным облаком. Альфа ничего не отвечает. И Антону становится нехорошо. Человек, который всегда найдёт что сказать, напрочь игнорирует его вопрос. Видимо, всё пошло по наклонной. Омега досадливо и поневоле громко вздыхает: надо ж было похерить годы хороших отношений. — Прости, — Антон сообщает это песку под ногами. Ему так стыдно, что он с ужасом представляет, как утром трезвый будет это вспоминать. — Всё нормально. Можем поговорить об этом, когда протрезвеешь. Омега ненавидит слово «нормально». Что значит «нормально»? Может, ему плевать или он на грани между «хорошо» и «плохо»? Но для начала и вправду надо протрезветь. По ощущениям, от переизбытка эмоций он совсем потерял связь с реальностью: вроде Арсений рядом, запах всё ещё забивает ноздри, но Антон изо всех сил старается оказаться уже в следующем дне, где вся неловкость осталась позади. Феерией прогулки становится вывернутый наизнанку в ближайших кустах желудок омеги, пока Арсений придерживает непослушные кудри и стоит рядом. — Буду учить тебя пить, зайчик, — только и говорит альфа, когда всё заканчивается. Антон на это угукает. Наверное, лучше вообще никогда не пить. Они доходят до калитки, потом до дома, и Арсений открывает входную дверь найденным под ковриком ключом, пока Антон слабыми руками пытается развязать шнурки. Он хочет прямо с порога убежать в свою комнату и не выходить оттуда вечность. — Я тебе сам шнурки развяжу, а то опять стошнит. Антон сдаётся. Ему уже нечего терять. Пусть развязывает, ради Бога. Он разгибается и ловит мушек перед глазами, да таких, что приходится опереться на стенку. — Сядь на стул. Хотя нет. Омегу безвольной куклой подхватывают под плечи и сажают на стул. Это могло бы быть романтично, если бы не всё то, что происходило ранее. Теперь же Антон чувствует себя просто ужратым глупым подростком. — Всё плохо, — досадливо говорит он, сквозь пелену подступающей сонливости разглядывая, как его разувают. — Я пьяный и позорюсь. — Не позоришься, — Арсений смотрит с улыбкой и встаёт во весь рост. — Всё хорошо. Напился, бывает. Впредь будешь более аккуратным, — он гладит омегу по голове, успокаивая, и Антон тычется макушкой ему в ладонь. — Но теперь ты меня точно не полюбишь. Я блевун… И вообще… — до кучи к заунывной интонации можно и слезу пустить, что уж терять. Антон не понимает, зачем это говорит, но остановиться не может. Ему так обидно и больно, что надо выговориться. Даже если Арсению. Он всё равно же «не полюбишь». — Я в лес ходил один гулять. Потерялся. Дрова рубил, типа я такой крутой и сильный, чуть палец себе не отрезал. Ты меня ругал. А мне… Мне нравится, когда ты меня ругаешь. Не знаю. Ты сразу такой ух. Ты в принципе ух. Всегда. Но когда весь такой серьёзный, то вообще ух. И пахнешь так классно. Ладно, иди домой… Но Арсений не уходит, продолжая гладить. — Антоша, иди проспись. И приходи завтра. — Зачем? — Вот завтра и выяснишь. Когда Антон наконец ложится на кровать, то кладёт себе на голову руку и гладит. И только тогда он засыпает, не мучаясь от стыда. Утром омега сталкивается с сильным похмельем, и бабушка качает головой, наливая спасительный прохладный рассол. Антон жадно пьёт, пачкая сбежавшими каплями футболку, а потом чуть не давится, потому что бабушка вдруг ошарашивает: — Я с Арсением разговаривала. Придёшь в себя и пойдёшь к нему с пирожками чай пить. Они почти готовы. Мозг не сразу обрабатывает информацию. На часах же был час ночи, бабушка должна была во всю сны видеть. — А что ты удивляешься? Ты так громыхал на втором этаже, я проснулась. Вышла в коридор — там Арсений собирается дверь закрывать. Вот и разговорились. — А как я не услышал? — поражённо спрашивает Антон. Целая секретная операция за его спиной! — Пьяный шибко был, — бабушка злобно зыркает. — И мы на улицу вышли. Такой мальчишка хороший. Точно любит тебя. — Бабуль… — Что? Он уже года два посматривает. Постоянно вертится у нас на участке, помогает. Тебя оберегает. — По-моему, ему меня жалко и всё, — Антон хочет отрицать до последнего. Да и два года — многовато. Что ж Арсений ещё на свою любовь неземную не намекнул? Или омега в упор не замечает очевидных вещей? — С чего ему тебя жалеть, расскажи мне. Ты хорошенький омега, всё при тебе. Ноги от ушей, губки бантиком, бровки домиком, умом не обделили, обаянием. — А что ж он тогда мне ещё в любви не признался, а, бабуль? Ну и после вчерашнего ничего у нас не получится. Меня рвало, а он мне волосы держал… Ещё я засмотрелся на его шею и… Короче, поплыл. Позор! — Антон прячет в ладонях лицо: всë-таки стыд накрыл его с головой. Чувствует себя погано. — Ты что, не знаешь Арсения? Ему надо изучить, понять, посмотреть внимательно. И ты ж бегал за какими-то козлами всё, пока Арсений тут дрова рубил! — Бли-и-ин. Это провал. — Ничего не провал! Сейчас возьмёшь пирожки и пойдёшь как хороший мальчик извиняться за ночные неудобства. Иди мыться. Антон поднимает руки в сдающемся жесте. Ладно. Он попытается пережить ещё один самый неловкий диалог в своей жизни. Только вот Арсений наверняка его видеть не хочет, пусть и сам приглашал к себе. Он, наверное, проснулся, вспомнил всё и решил, что не сдалась ему такая любовь. Но бабушка точно не отстанет и заставит идти к альфе. Да и омега понимает, что не сможет вечно прятаться от него. Если пропадёт — Арсений сам придёт выяснять, что случилось. Бдительный шибко. После душа Антон чувствует себя человеком. И бабушка тут же подсовывает пирожки: — Вперёд. С обречённым лицом Антон одевается и выходит из калитки, держа в руках накрытую полотенцем тарелку. Бабушка на славу постаралась. Тут порция на целую компанию. На подходе к участку Арсения к горлу подступает ком. Что говорить, как себя вести, как в глаза смотреть — непонятно. У калитки долго не решается позвать альфу, но тот, выйдя на улицу, замечает топчущегося омегу через забор. Он сразу открывает, и Антону хочется развернуться и убежать: альфа в одних спортивных штанах, совсем не помогающих ситуации. Через ткань видно все желанные силуэты, от члена до крепких бёдер. — Привет. Как себя чувствуешь? — буднично спрашивает Арсений, пропуская внутрь. Антон знает, что он прекрасно заметил его смущение и то, как он бесстыже залип. Совсем не так хотелось начать встречу. — Нормально. Я вот пирожки принёс. Извиниться хочу за вчерашнее, — омега решается развернуться и вновь посмотреть на альфу. Лучше, конечно, не становится. Он всё так же в одних спортивках и всё так же чертовски хорош. — Как мило, зайчик. А ты только извиниться хочешь? Или ещё о чем-нибудь поговорим? — Арсений забирает из рук тарелку и ухмыляется так гаденько, зараза, зная, какой произведёт эффект. — Только извиниться, — как можно увереннее говорит Антон. Ещё б он тут о чувствах рассказывал. Хватило ему. — Ну-ну. Тогда я первый начну. Пойдём. Омега теперь никуда не хочет идти. Пусть сам ест свои пирожки. Ещё и в таком виде. Он его довести, наверное, хочет. — Идём-идëм, — подгоняет Арсений. — Или я поцелую тебя прямо сейчас. — Не надо сейчас, — Антон делает шаг назад, аж за сердце хватаясь. — Зачем? — Антош, зачем люди целуются? — смеётся альфа, вновь сокращая расстояние. — Ну… — омега спасается, забежав на крыльцо. Он не договаривает, спрятавшись в доме. Арсений совсем с ума сошёл. Антон садится на кухне и молчит всё время, пока альфа делает чай. Он исподтишка наблюдает за тем, как красиво двигаются под загорелой кожей мышцы и как дёргается член от ходьбы. Пожалуй, надо было соглашаться на поцелуи. Может, и не только на них. Если Арсений сделает с ним сегодня хоть что-нибудь, о чем Антон так долго фантазировал, то это лето можно будет запомнить как лучшее из всех прожитых. И несмотря на все отнюдь не скромные представления, Антон тихой мышью сидит в углу, едва не покраснев. А Арсений всё ждёт чего-то. Но как только он ставит чашки на стол, то продолжает тяжёлую артиллерию: — Я помню всё, что ты мне вчера сказал. Каждое слово. И знаешь, вряд ли я это забуду. — Ну… — Антон прячется за чашкой, но вечно он так не сможет, поэтому, набравшись всей смелости, что в нём есть, признаëтся: — Это правда. Но я не знаю, что мы будем с этой правдой делать, — и будь что будет. — Предлагаю начать целоваться. — Арсений! — омега снова прячется в чае и булькает им из-за нервного смешка. — Зачем ты так. — А может, я люблю тебя уже давно, а тут и шанс появился. Я думал, я тебе не нравлюсь, ты же всё время с какими-то мудаками лобызался. — Это был пубертат! Я был не в себе! Может, ты мне тоже давно небезразличен. А вообще-то! — Антон пытается защищаться. — Ты тоже смотрел на меня зверем. — Я тебя воспитывал. — Ага… Довоспитывался, — фыркает омега, отставляя подальше чай. Больше он прятаться не хочет. Тут такое непотребство творится, он должен сопротивляться. Но Арсений встаёт со стула и подходит к Антону. Его член прямо перед лицом делает ещё хуже. — Чего ты? — Антоша, ты попил чай? — У меня ещё больше половины… — Я тебе потом новый заварю, зайчик. Они одновременно подрываются друг к другу, и Антон впечатывается в Арсения так резко, что заваливается на него. Он делает так специально, чтобы не успеть подумать. Альфа его целует и стискивает талию, прижимая к себе и толкая к ближайшей стене. Берёт в плен всем телом и терзает губы так до одури хорошо, что Антон, забывшись и откидывая всю скованность, постанывает Арсу в рот и елозит вверх-вниз, скользя ладонями по горячей коже спины. Арсений спускается на шею и шумно дышит, втягивая в лёгкие омежий запах. Когда клыками царапает местечко для метки, то с рыком возвращается к губам и сплетает свой язык с чужим. Антон не успевает за ним, не получается нормально дышать, и он задыхается. Омега никогда в жизни так не целовался. Можно сказать, он до этого момента не целовался совершенно. Липкая смазка пропитывает насквозь бельё. Антон бы хотел, чтобы Арсений его сорвал и показательно прижал к носу. Теперь, когда он точно уверен, что вчерашний концерт не испортил его репутацию в глазах альфы, он готов раздвинуть ноги так широко, насколько может себе позволить. Арсений отнимает омегу от стены, продолжая целовать, доходит с ним вслепую до гостиной и роняет на разложенный диван, подминая под себя. Оторвавшись от губ, горячо рычит на ухо: — Запах как вчера, когда ты смотрел на мою шею. Прихватывает мочку зубами и оттягивает её. Антон тихонько скулит, закусывая губу. Ему мало, он готов сделать всё, чтобы почувствовать в себе член, но теперь, когда эта возможность стала ещё ближе, он вспоминает главное — он чёртов девственник с опытом в виде собственных пальцев и бездушного силикона. И весь запал на раздвинутые до предела ноги покидает его, как только он чувствует каменный стояк альфы, потирающийся о его бедро. — Арс, — несмело зовёт Антон, и альфа смотрит своим диким взглядом, оторвавшись от ласк чувствительного уха, — ты меня хочешь? Вопрос, конечно, дурацкий. Поэтому Арсений отвечает озадаченно: — Да, зайчик. По мне не видно? — Просто я совсем… У меня нет опыта. Я не понимаю, что делать. — Ты можешь не делать ничего, — альфа расплывается в лисьей улыбке и коротко целует в губы. — Я всё сделаю сам. Но только если ты хочешь. — Очень хочу, — Антон прикрывает глаза. Он мечется между стыдом и сильным желанием. — Тогда позволь мне, — Арсений забирается ладонью под футболку, ведёт ей до омежьего топика и накрывает грудь, сжимая. — Разденем тебя? — Да. Антон вспоминает обо всех своих, как ему кажется, изъянах: о небольшом животике из-за бабушкиной еды, о том, что он не побрил подмышки, и о своих тёмных, несимпатичных сосках. Но Арсений, сняв с него футболку и топик, чуть не порвав, будто ничего не замечает. Или, если отбросить все навязанные комплексы, ему просто плевать. Альфа гладит живот, а на грудь смотрит любовно: — Какие прелестные, какие хорошенькие, — альфа трётся о соски щекой, царапая их щетиной, а затем облизывает и дует, из-за чего от контраста жара и холода Антон выгибается дугой и стонет, прося ещё. Арсений снова лижет, кусает, всасывает в рот и оттягивает с таким удовольствием, что стонет и сам, низко, раскатисто, так возбуждающе, что шорты тоже намокают из-за смазки, текущей ручьём. Он спускается поцелуями ниже, обводит языком рёбра и цепляет за резинку штанов, ожидая реакцию. Антон несмело, но несколько раз кивает. Арсений носом проводит по члену омеги через ткань и делает долгий вдох, прикусывая нежную кожу. — Как же ты пахнешь… Замечательно пахнешь… И срывает шорты с бельём в несколько движений, не давая и секунды на осознание себя полностью голым, потому что сразу же берёт небольшой омежий член в рот до самых яиц. — А-а-арс, — выстанывает Антон, вскидывая бёдра. Когда он представлял себе их первый секс, то думал, что будет медленно и даже скучно, больше похоже на урок, боялся, что Арсений окажется занозой и в этом, но теперь, когда его бёдра мелко трясутся, а в глазах темнеет от удовольствия, все опасения мигом улетучиваются. На их месте только язык, который мокро обводит головку. Стоило омеге испугаться, что скоро кончит, альфа будто решает ему помочь, потому что спускается к измазанным смазкой ягодицам и целует, оставляя на них следы от укусов. Антон думает, что минет был лучшим из того, что может произойти, пока Арсений не зарывается между искусанных половинок носом и не пускает в ход свой дьявольский язык, начиная отлизывать так правильно, что омега мёртвой хваткой цепляется за диван и сжимает бёдрами голову альфы. — Арсений, — омега мечется по подушке и свободной рукой щиплет себя за исцарапанные соски, — я не могу-у-у, пожалуйста-пожалуйста, Арсений. Альфа двумя руками с силой давит на колени и разводит их в стороны, чтобы было больше доступа, и лижет широко, плашмя, собирая всю смазку. Он весь в ней измазан, а запах такой концентрированный, что начинает болеть голова. — Ты сильно течёшь. Я растяну тебя, ты готов? — спрашивает Арсений, смотря хищно. Его губы блестят, а клыки удлинились. — Сделай хоть что-нибудь уже, господи, — Антон зажмуривается. Альфа выглядит потрясающе, на него невозможно долго смотреть, чтобы соображать. — Я с ума схожу. Я думал, ты душнила в постели. — Душнила? — Арсений кусает внутреннюю сторону бедра и рычит в укус. — Выпорю тебя. Отхлестаю так, что сидеть не сможешь. Антон так сильно хочет быть выпоротым, что стонет довольное «да-а-а» от одной только мысли о тяжёлой ладони на заднице. — Чтобы так душно не было, зайчик, — язвит альфа. — И чтобы в лес один не ходил. — Арс, не надо, сколько можно это вспоминать… — Пока результат не закрепим. — И всё-таки ты душнила. Альфа моментально оказывается возле лица и вгрызается в губы, пока пальцами оглаживает вход, чуть надавливая. — Если будет больно или страшно, говори, пожалуйста. Молчать не нужно. Хорошо? — Хорошо. — И смотри на меня. Арсений гипнотизирует своим собственническим взглядом, он будто дорвался, наконец держит в руках то, что не мог достать. Они нежно целуются, пока в омеге вместо двух уже три пальца, которые двигаются аккуратно и медленно, и это так разнится с тем, что было каких-то пару минут назад, что Антон успевает соскучиться по тем ощущениям. И он напрягается: будто эта пауза в укусах и жадных ласках — самый настоящий обман, и его действительно выпорят, а потом натянут так, что он будет в голос реветь. — Как ты? — спрашивает альфа, разводя пальцы внутри. — Нормально. Я… Здесь я опытный… — о да, Арсений постарался, чтобы это было так. — На кого дрочил? — На тебя. — Не на своих мудаков? — Душнила. И это он говорит зря, потому что Арсений кусает плечо и сильно давит тремя пальцами на простату. Антон почти кричит в потолок и пятками бьёт по дивану: — Ты сволочь ревнивая! Альфа на это только оскал строит: — Антоша, твои мудаки мне все нервы сделали. — Теперь их нет, — омега тянется, чтобы поцеловать, и Арсений отвечает ему тем, что наваливается всем телом и вдавливает в подушку, быстро трахая пальцами. Антон дрожащими руками тянется к болтающимся на стояке штанам альфы. — Арс, — невнятно мычит он сквозь поцелуй, — Арс. Штаны. Штаны-ы-ы сними. — М? — Арсений вылизывает ему лицо, каждый сантиметр, так и не раздевшись. — Штаны-ы-ы. — Попроси меня, — альфа вытаскивает пальцы и подносит их к носу, глубоко вдыхая и зверея на глазах. Он мажет ими губы омеги и снова целует, но недолго: — Антоша, попроси. — О чем? Одолжение, что ли, делаешь? — омега злится. Он тут не пиздеть без конца пришёл. Опасный огонёк мелькает в глазах Арсения, и он, наконец раздевшись, запутавшись в штанинах, оказывается между омежьих ног. Антон заставляет себя посмотреть на член: длинный и толстый, ноль разочарования, хотя омега боится, что, может, именно здесь его гнусные ожидания оправдаются. Альфа гладит омежий член и приставляет головку, надавливая. И нет ничего общего ни с пальцами, ни с силиконовыми членами. Антон задерживает дыхание, втягивает живот и весь напрягается. Арсений надавливает ещё, головка хлюпает в смазке и полностью исчезает между ягодиц. — Всё в порядке? — хрипит альфа. Он и сам еле дышит. — Да-а-а, — омега говорит это на тяжёлом протяжном выдохе. Когда он немного расслабляется, то Арсений давит сильнее, пропуская внутрь половину длины. Удовольствие смешивается с болью из-за растягивающихся мышц. Антон одновременно просит ещё и смаргивает выступающие слёзы. Ему плохо и хорошо, и очень одиноко. Арсений где-то там в ногах, омега тянет к нему руки, и альфа наклоняется, чем давит ещё немного. — Поцелуй, — просит Антон. И пока омега неумело вылизывает ему рот, альфа постепенно входит на всю длину, вжавшись яйцами. Антон ногтями скребет ему спину, мычит и сжимает коленями бёдра: — Дай привыкнуть. Пожалуйста. — Конечно. Любое, даже самое маленькое движение доводит до искр перед глазами. Антон держится за плечи Арсения и роняет его на себя, обняв. Когда ощущения становятся привычнее и мышцы расслабляются, омега с опаской говорит: — Попробуй. Альфа медленно и тяжело двигается, приподнявшись на локтях, и Антон под ним растекается, перестаёт соображать. Смотрит сначала альфе в подбородок, но когда случайно переводит взгляд на его пожирающий, пронзительный взгляд, то не может оторваться. Омега хотел бы закрыть лицо руками, спрятаться в подушке, но он будто загипнотизирован. — Всё в порядке, зайчик? — Да. Ты можешь… Ускориться. Арсений целует его в губы, спускается к соскам, вновь поцарапав их щетиной и укусив, и двигается мелкими, но быстрыми и резкими толчками. Антон скулит и цепляется за волосы альфы, оттягивая голову от своей груди: — Я не выдержу. Арсений коротко целует соски и нехотя отрывается от них, сыто улыбаясь: — Ничего страшного, я с ними потом поиграю. — Арс… Ну зачем ты так, — Антон зажмуривается и вновь задерживает дыхание. Его все эти фразочки смущают до яркого румянца. Альфа ускоряется, двигается размашистее, смазка хлюпает, выливается из задницы, пачкая диван. Антон сначала сдерживает громкие стоны, думая, что будет звучать как чайка, но Арс вбивается сильнее и жёстче, бьёт по простате, кусает в шею и рычит, поэтому он сдаётся: — Су-у-ука, — ревёт омега в голос, — отнëс пирожки, блять. Арсений, не снимая с члена, переворачивает Антона на живот как безвольную куклу и, потянув за талию, ставит на четвереньки. Альфа продолжает быстрый темп, выходит почти на всю длину и возвращается до громкого шлепка яиц. Он мнёт половинки, царапает их короткими ногтями, пока омега слюнявит подушку и стонет себе в локоть, чувствуя, как внутри давит ещё сильнее с каждым толчком. Арсений вбивается последний раз и, зафиксировав Антона за плечи, прижав к себе, плотно натягивает его на набухающий узел и начинает пороть беспорядочными ударами ладони. — Ты плохой мальчик, да? — Да, — Антон кусает себя за запястье, чтобы хоть немного прийти в себя. — Обзываешься, не слушаешься, — Арсений бьёт нещадно, не давая Антону и на миллиметр сдвинуться с узла, настолько крепко держит за плечо. — Мало тебе? — Ещё, пожалуйста… — Нормально проси. И всё равно ведь вынудил. — Арсений, выпори меня, чтобы я сидеть не смог. Из-за давящего узла и порки омеге кажется, что сознание покидает его, суть происходящего теряется на, кажется, сотом ударе, настолько их становится много. Кожа горит, Антон не чувствует задницы, зато ощущает, как его до краёв заполняет сперма. И кончает сам от нескольких движений большой руки Арсения на члене, видя, как густо заливает и без того мокрый диван. Арсений низко стонет, притянув к себе за бёдра и тут же рухнув грудью на спину: — Чай, наверное, остыл. — Дурак, — хихикает Антон. — Какой чай… После такого опять самогоном догоняться. — Может, выпьем, когда будешь представлять меня друзьям как своего парня, — Арсений нежно целует между лопаток и вылизывает острые косточки языком. — И больше никаких твоих козлов… — выцеловывает и шею, не выпуская клыки. Антона мажет, после оргазма он в сладкой, тянущей низ живота нирване. Да, никаких козлов. У него теперь один самый главный и всё-таки немного душный козёл. Омега от этого определения смеётся: — Я подумал о том, что ты теперь мой самый главный козёл. — Да кто угодно, зайчик. Но ремешок я однажды достану.