Надежда

— Опять? — Третьяков тяжело вздыхает, несильно сжимая в руках чужое запястье, расчерченное тонкими полосами. Одни — белые, уже не болючие, другие же - совсем недавние, ярко красные. По искривленному лицо напротив понятно, что причиняющие боль. — Матвей? Синеволосой юноша на против кусает губу, отводя взгляд. Когда он опустился до чистой воды игнора близкого ему человека? Он не знает и не помнит. Началось все, по ощущениям, очень давно. Выходя из травмирующих отношений, Матвей выпускал пар через чревовредительсво. Сначало это все казалось очень временным. Ну, подумаешь, посидит в кипятке пару часов, все обдумает, и тревога и чувство собственной бесполезности покинет его. Но на деле же, это все перетекало в самую страшную зависимость. При каждой негативной эмоции хотелось тянутся к лезвию, тяга к самоповреждению перетекала в настоящее безумие и туманила разум. Крименов не замечал, когда ходил по тонкому льду. Когда порезы становились глубже, приближаясь к вене и доставляли все больше такой желанной физической боли, вытесняя моральную. Собственные запястья превратились в решето из боли, гетерохромный смог бы объяснить и поведать про каждый шрам , но для сторонних людей это был бы слишком шокирующий рассказ. А потом появился Володя. Словно солнечные лучи, прокладывщие путь в туман и освещающие узкую тропинку. С Третьяковым жизнь будто заиграла новыми красками, не такими серыми и унылыми, как раньше. Жизнь теперь не строилась вокруг его окровавленных запястий. День не зависил от того, насколько длинной была прошлая ночь и сколько физической боли она принесла. Теперь ему четко объясняли, что это не просто зависимость, с которой нужно смириться и дальше увязать в пучине собственных переживаний и слабостей, а действительно бороться. Бороться за право существовать и идти дальше. Не всегда все было радужно и не всегда день сменял ночь. Они падали, и подымались вновь. С разбитыми в кровь коленками и болючими синяками, но перевязывали раны бинтами под названием «любовь и понимание» и вновь шагали за руку, навстречу ужасающим рецедивам и срывам. Казалось, они справляются. Казалось, еще немного и они выберутся. Без профессиональной помощи и нудных врачей. Но все это оказалось ложью. Все разбилось в дребезги одним вечером, когда Крименов сдался. Так просто и без боя, приняв свою судьбу и отсутствие будущего. — Снова, Вов. Снова. — синеволосый вырывает запястье из чужих ладоней и прикрывает рукавом водолазки, складывая руки на груди. Третьяков снова тяжело выдыхает, зарываясь руками в русые и короткие пряди, чуть оттягивая. — Я больше не знаю, как тебе помочь, Матвей. Ты отталкиваешь меня с каждым днем все дальше и дальше. — голос звучит удивительно тихо, для такого громкого человека, как Владимир и гетерохромный предвкушающе сглатывает слюну. — Не говори мне, что все было зря, я тебя прошу. — голубоглазый с надеждой смотрит на партнёра. Эта самая надежда на дне зрачков будто бы угасает с каждой секундой что он смотрит на Матвея. — Это бесполезно. Все мои жалкие попытки все равно заканчиваются рецедивом , я устал от постоянной борьбы. — Крименов аналогично тяжело вздыхает. — Ты не устал, ты просто сдаёшься. Ты обещал мне, что выберешься, а я обещал помочь тебе с этим! — голубоглазый срывается на крик, но быстро замолкает, сжимая губы в тонкую нить. Ах, да, обещания. Матвею давно уже плевать на них было. Сначала было тяжело пережить то, что он не в состоянии их сдерживать, а после он вовсе перестал пытаться. После каждого срыва его накрывала апатия. По крайней мере, это было лучше, чем постоянное чувство тревоги и другие негативных эмоций. Так думал Крименов, но не Владимир, сидящий напротив. Третьяков искренне верил, что его возлюбленный выкарабкается. Он был готов обрабатывать каждый шрам и сцеловывать слезы, если оно требовалось. Такое обычно называют «горы свернуть». Но сейчас он совсем не был уверен, что Матвею это все вообще нужно было. — Я не вижу в этом смысла. Я устал от взлетов и падений, Вов. Оставь меня и мои проблемы и иди дальше. — Матвей кладет ладонь на чужое плечо, но устремляет глаза в пол. Совесть не позволяет. — Хорошо ты придумал, да? И про чувства свои мне тоже забыть? В мусорное ведро выкинуть, вместе с воспоминаниями? Отлично, прото замечательно! — Третьяков вновь кричит, сжимая руками ткань джинс. В глазах блестят слезы. Он не мог поверить, что все его усилия были зря. Его помощь обесценили, просто как по щелчку. Конечно, Матвей «сам тонет и других топит», но неужели выхода совсем нет? Неужели у него не получилось переубедить, вытащить из кошмара. Все действительно зря? — Прости за потраченное время. — это все, что выдалвивает из себя Крименов. Эти чертовы четыре слова - все, что он мог выдавить из себя после борьбы длинной в полтора года. После того, сколько всего они пережили и сколько уроков усвоили на этом пути — он просто берет и бросает все в одно мгновение. Отказывается не только от помощи, но и от своего партнёра. Эгоизм? Даже на него не похоже, ведь о себе в этот момент он как раз и не думает совсем. Он думает о том, что Володе такой парень и челвоек в целом в жизни не пригодится от слова совсем. Он действительно тянет на дно не только себя, но и их отношения. Как будто бы они только что достигли точки невозврата.