Привычка

                  Негоже уподобляться Нарциссу, склонившись над фотографией; даже воде нельзя доверять; глаза любящего – вот единственно надежное зеркало

Оскар Уайльд.

***

Он был самым обычным человеком, которого не цепляло ничего. Абсолютно. Элегантная песнь скрипки, раздававшаяся из нежно натянутых струн в его руках, утренние пейзажи из окна его квартиры — всё проходило мимо. Шерлок никогда не любил свою музыку, думая, что ему она неподвластна, что музыку могут чувствовать лишь сумасшедшие. Шерлок никогда не любил вид на Лондон именно со своего окна, брезгливо замахиваясь шторами. Единственное, что могло привлечь его внимание — новая пачка табака и одиночная выпивка в пустой квартире. Пить с кем-то он тоже не любил, считал, что так теряется весь смысл. Впрочем, возможно он был слишком одинок, чтобы позволить выпить с кем-то. А возможно, просто не желал подпускать к себе человека близко. Брат часто твердил о том, что женщины — опасные существа, их нужно остерегаться тщательнее, чем огня. Вбил Шерлоку это ещё с детства. Но так-то, общение состоит не только из женщин, Шерлок просто не жаждал общаться ни с кем. Действовал по методу: в мире ничего нет вечного. По его мнению заводить знакомства было крайней глупостью, ведь со временем человек уйдет, а в разнеженном сердце останется большая чёрная дыра. Так и заводить различные увлечения — абсурд. Сейчас будет нравиться, а через несколько лет увлечение потеряет свою страсть. «И с чем тогда я останусь?» Мысленно говорил он, понимая, что так это не работает. Просидеть в одиночестве было лучше, чем просидеть кое-какое время с разбитой душой. А ведь душа его разбивалась от вечного одиночества больше, чем от боли, которую доставляет каждый день сам себе. Сегодня Лондон был на удивление тихим. Шум не доносился до ушей, людей на улицах крайне было мало. Довольно странно, ведь на календаре значился выходной день. Шерлок сидел на бархатном кресле, зарываясь одной рукой в свои волосы, а другой держа прикуренную сигарету. Он медленно выпускал едкий дым изо рта, погружаясь в свои мысли. А в мыслях, однако, ничего примечательного не было. Казалось бы, что сигаретный дым прожёг все его мозги, оставляя лишь пустую оболочку, за которой ничего не скрывается. Вредных привычек у Шерлока было много, но сигареты — самое любимое пристрастие, от которого тяжело избавиться, как бы не хотелось (а Шерлок не хотел). Он открыл газету, лежащую на столе, хотя обычно не проделывает таких операций. Его взгляд наткнулся на своеобразную рекламу, в которой говорилось, что сегодня вечером состоится выступление музыкального оркестра. Как Шерлок понял, туда собралась большая половина города, чему он удивился. Чего тут такого поразительного? Самый обычный оркестр, которых в Лондоне хоть отбавляй. Шерлок сообразил, что ничего интересного не нашел и убрал бумагу, стряхивая пепел в пепельницу. Поистине, Шерлок взаправду посчитал идею сбегаться в музыкальный театр глупой. Но почему-то сейчас направляется туда. Времени до начала осталось совсем малость, но он не торопился. Шерлок даже не наряжался, как был, так и остался в потрепанной от времени одежде. Вокруг театра собралась толпа людей, в которой были и мужчины, и женщины, и даже дети. Шерлок вздёрнул бровь, засовывая руки в карманы. Неужели настолько ожидаемо было это выступление? Он не нашел ответа у себя в голове. Шерлок встал не слишком близко к толпе, и не слишком далеко от нее. Вынул из кармана плаща одинокую сигарету и принялся бы поджечь её, но что-то остановило его не начатое движение. Взгляд Шерлока неожиданно приковался к выделяющейся из толпы светлой макушке. Лица Шерлок не увидел, только-то его спину. Сложно было понять, что именно зацепило Шерлока в этом человеке, что он не моргая глядел, как золотые локоны покачиваются по ветру. Шерлок медленно вернул пачку в карман, подумав, что ему резко перехотелось употребить табак в себя. Охранники открыли двери, запуская гостей в зал. Шерлок не сразу увидел это, но когда понял, что людей значительно стало меньше, прошёл следом. Он никогда не был в музыкальных театрах, хоть и увлечён музыкой. Осмотрев обширную территорию, его совсем ничего не привлекло, глаза медленно оценивали внутреннюю обстановку с равнодушным выражением. С равнодушным выражением Шерлок смотрел на всех, на всех кроме светловолосого парня, у которого взгляд светился искорками. Теперь уж Шерлок смог рассмотреть его, хоть и издалека. Голова слегка задиралась, уголки губ же приподнимались, взор исследовал зал с неимоверным восхищением. Парень всматривался в колонны, арки, винтовые лестницы, как будто рассчитывал их прочность, высоту и ширину, оценивал работу мастера. Шерлок не мог понять его, как же можно смотреть так на это? Как можно настолько преклоняться архитектуре театра? А может, дело было вовсе не в театре. Шерлок совершено не помнил того, какова была музыка, какие музыканты исполняли произведения и какие композиции воодушевляли народ яростно хлопать в ладоши. Юноша хранил лишь незнакомца, который страстно наблюдал за всем. Он расплывался в мягкой улыбке, стучал пальцем в такт инструментов. А его красные глаза выражали восторг, экстаз, словно находился в предсмертной агонии. Шерлок стал ходить в музыкальные театры почти что каждый день, в безнадежной надежде увидеть его снова. Мечта, словно сон, пробралась в его мозг и заставила захотеть. Но точно ли в мозг? Мечта пробралась в самое сердце, заставляя его биться исступлённо, искать глазами в каждой толпе его золотистую макушку, испытывать необузданные чувства, когда закуривает новую сигарету. Что-то стало ему мешать, и Шерлок Холмс берётся расследовать новое дело. Но в чём же проблема? А проблемы, в общем-то, и не было. Прозаичный понедельник не несёт в себе ничего примечательного, помимо оркестра, играющего Бетховена сегодняшним вечером. Шерлок никогда не интересовался такими мероприятиями, никогда лишний раз не выходил в свет и не любил контактировать с людьми. Но сегодня даже не выкурил ни единой сигары, оделся поприличнее, прибыл на событие раньше, чем положено. Такое поведение было ему неведомо, такие чувства были ему неисследованными. И в этот раз Холмс не нашел ничего замечательного в архитектуре и красоте сооружения, в котором находился. Зал его не восхищал, все эти античные колонны и багровые занавесы — совершенно не были в его вкусе. Но сейчас он находился рядом. Совершенно другое искусство, требующее иного восприятия. Беловолосый парень с красными глазами. В этот вечер он был одет по другому. Полностью в черном, что сильно контрастировало с его мягкими чертами лица. Верно, Шерлок, пытаясь не обращать на себя внимание, уже успел разглядеть его профиль. Аккуратный, чуть вздёрнутый нос с мелкими веснушками, румяные щеки от зимнего уличного зноя, приподнятые уголки губ. Шерлоку казалось, что незнакомец улыбается всегда. На его губах всегда царила нежнейшая улыбка. Таких юноша ещё не видел. — Интересно, так ведь? — Обратился он к Шерлоку, который не сразу понял, что вопрос адресован ему. — Интересно. Хотя Шерлоку было совершенно не интересно то, что сейчас происходит на сцене. Слова невольно собрались комом в горле. — Ваш взгляд так увлечён, признаться, в последнее время редко вижу в театрах людей по-настоящему ценящих искусство. Шерлоку бы не хотелось лгать, но и истина бы разочаровала незнакомца. Поэтому попытался выкрутиться, сказав частично правду: — На самом деле, я пришел сюда, чтобы расследовать одно дело. — О, правда? Какое же? — Он удивлённо взглянул на Холмса. Недолго помолчав, он ответил тихо: — На самом деле, я и сам не знаю. Блондин рассмеялся, прикрыв глаза светлыми ресницами. — Надеюсь, у вас получится разгадать своё странное дело, мистер детектив. Шерлок хотел бы спросить его имя, но не смог. Занавеса начала открываться, первые мелодии раздались по оркестровому залу. Перебивать концерт было бы не вежливым, особенно по отношению к нему. Концерт начинался с «Symphony No. 5 In C Minor» Людвига ван Бетховена, в честь которого и состоялся концерт. Эта симфония была одной из самых его известных, пробирая своей тревожной, восторгающей, но и одновременно аккуратной и местами спокойной атмосферной. Люди в зале разделились на несколько типов: невероятные ценители, слушавшие, наострив уши и вникаясь в глубь всего произведения. И закатывающие глаза к потолку, которые равнодушно наблюдали за движением рук дирижёра, плавными скольжениями смычков у скрипачей и виолончелистов. Шерлок же не относился ни к тем, ни к тем. Он слушал композицию вполуха, больше наблюдая за реакцией рядом сидящего, от чего перенимал все его перемены настроения во время игры на себя. Когда он воодушевлялся, Холмс невольно начинал наблюдать за движением оркестра, внушаясь в тонкость музыки, когда он тревожился мрачным звучанием, Шерлок сам же начинал пробираться до мурашек. Эти странные, необъяснимые чувства, которые всё глубже поглощали его разум, заставляя думать сердцем, пугали. Но на самом деле, Шерлок даже и не чувствовал чего-то странного, он даже и не понимал, что с ним творится в этот момент. Словно управлял кто-то сверху, дёргал за ниточки, поднимая руки, опуская ноги, включая те или иные чувства. Следующей композицией стала «Лунная соната», которую Шерлок, к удивлению, узнал с первых сыгранных нот. Холмс часто исполнял её своевольно на скрипке, когда тоска пробирала его в сердце. Когда не оставалось выхода, когда нужно было бороться с собой, а не уничтожать. «Музыку могут чувствовать лишь сумасшедшие», говорил он сам себе, но сам и не принимал того факта, что чувствует звуки нот как никто другой. Юноша стал стучать пальцами по подлокотнику замшевого кресла в ритм, временами закрывать глаза и представлять перед собой различные воспоминания, но всё было абсолютно пустым. В воспоминаниях не хранилось ничего, что могло бы обрадовать его. Сигареты, одиночные выпивки, понурая игра на музыкальном инструменте. Вокруг лишь дым, застелающий сознание. А композиция всё давила на его сознание, заставляя сжать руки в кулаки. Давила, словно каменная глыба в тяжёлых цепях. Давила... А потом пронеслась последняя нота и соната оборвалась. Народ восторженно хлопал, улыбался, а Шерлок тоскливо прожигал взглядом черную дыру в сиденье напротив. Остальной час пронесся с бешеной скоростью, от чего в памяти образовалась белая вспышка, похожая на дыру. А когда дирижёр и симфонический оркестр поклонились и попрощались, Холмс даже и не заметил, что всё закончилось вовсе. Люди трепетали, от них летели искры. Лишь беловолосый незнакомец оставался спокойным, безмятежно хлопая и улыбаясь. Только вот, в глазах Шерлока он был самым трепещущим из всех людей, что находились в зале. — Мистер детектив, согласитесь, концерт был изумителен, — тихонько подбежал к Холмсу юноша, подстраиваясь под его шаг. Шерлок резко замедлился, выходя из своих мыслей, от чего чуть ли не подавился. — Да, крайне хорошая работа. Блондин улыбнулся. — Вы разгадали свою загадку? — Загадку? — Шерлок нахмурился. — А, точно, ещё нет. — Как же так? Даже не поняли, в чём она заключается? Холмс пожал плечами, поворачивая голову к своему собеседнику. — Для исследования требуется время и тщательная терпимость. Быть детективом не так уж и легко. — Вот как. Позвольте узнать ваше имя? — Шерлок Холмс. — Уильям Мориарти, — ответил он с крайне нежной улыбкой.

***

Незнакомец, которого называли нежнейшим «Уильям» до безумия любил горячие чаи, вязаные шарфы и искусство, забытое давно всеми понятие. Шерлок разузнал об этом при следующих встречах. Уильям приглашал его в кофейню, а Холмс с радостью соглашался. Они всё чаще встречались в музыкальном театре, в который Шерлок начал заходить, как домой. Солнечные лучи щекотали их лица, а веснусчастый юноша всё время улыбался. Он был похож на самое настоящее солнце, освещающее всё подле себя. От его улыбки и Шерлок начинал улыбаться, невольно посматривая на извивающиеся уголки губ, как ловко перескакивают глаза при разговоре, как брови рассуждающе хмурятся. Они обсуждали всё, что приходит в голову. Политические проблемы, повышение цен, исторические дилеммы, а когда голова начинала измождённо гудеть, то приходили совершенно легкомысленные темы. Не смешные шутки Холмса, над которым Уильям протяжно расплывался в смехе, глупые истории блондина, из-за которых взгляд Шерлока становился всё нежнее и нежнее. С каждой их мимолётной встречей за чашкой чая, Шерлок становился всё нежнее. — А потом, мне сказали, что я плохо им объясняю. Как так может быть? — Проблема не в тебе, Лиам, они просто глупые, раз не ценят такого преподавателя. Уильям снова улыбнулся, пригубив чашку фруктового чая. — Университетские будни довольно тяжёлые, особенно у учителей. А кем работаешь ты? — Я детектив, — кратко обозначил Шерлок. — Правда? Я-то думал, что ты говорил не всерьёз про своё странное неразгаданное дело. Холмс усмехнулся. — Когда говоришь про своё любимое дело — нельзя шутить. Всегда можно распознать, ценит ли человек свое занятие по его искоркам в глазах. — Искорки? Как же это? — Это когда только при одном упоминании своей работы у человека загораются глаза, пылают самым настоящим экстазом, искры тлеют в его взгляде, показывая своё восхищение. — Шерлок остановился, подбирая правильные слова, нерешительно отводя взгляд, но всё же вернулся обратно. — Такие искорки я вижу в твоих глазах. Уильям удивлённо взглянул на собеседника и щеки его невольно залились румянцем. — Да ты что, не настолько уж я и люблю учить детей математике, — усмехнулся он, расплываясь в невидимой улыбке. — А может, дело не в математике лишь. Твои глаза пылают музыкой, я давно прочитал это в них. Их встречи свершались спонтанно, давая эксцентричную надежду на что-то волнующее. С мимолётными взглядами друг на друга Шерлок начинал чувствовать себя живым человеком, испытывающий смятение своего сознания. Парни могут прогуливаться вдоль Тауэра, бросая друг на друга незаметные взгляды. Когда их пальцы невольно соприкасались при ходьбе, никто не отталкивался, боясь, что кто-то из них поймет это неправильно. Холмс лишь бросал на такое мягкий взгляд, а Уильям продолжал улыбаться. Они пили кофе по утрам в непримечательной лондонской кофейне, которые Шерлок раньше отнюдь не любил совсем. Уильям рассказывал про свои прочитанные книги, привлекая юношу к тому, чтобы прочитать их тоже (а Шерлок то обязательно прочитает), покупал карамельные вафли, которые были до ужаса приторными. Шерлок даже не замечал того, насколько давно отказался от своих вредных привычек. В его сердце поселилась некая тайна, которую он до сих пор не может раскрыть. Каждый вечер, возвращаясь домой, он мучается своим необузданным положением. То сердце стучит слишком отчаянно, то дыхание прерывается при мысли о Уильяме. Они знакомы всего с нескольких встреч, и знают друг о друге гораздо больше, нежели бы общались они десять лет. Иногда можно не заметить того, как человек врывается в чужую жизнь бессознательно, и оставляет в ней свой приятный шлейф. То, чего Шерлок так яростно опасался. Ведь лучше провести жизнь в одиночестве, чем биться в агонии после. Бросив противоречивый взгляд на пачку сигарет, лежащих на подоконнике, Холмс сморщился. Ему так хотелось прикоснуться к запретному плоду и впитать в себя всё плохое, всё то, чем жил всегда, чем дышал постоянно. Но он больше не вёл привычный себе образ жизни. Начал открывать шторы, читать газеты, ходить в кофейни, улыбаться. Он больше не живёт тем, чем жил всегда. Внезапно в голову ударила некая мысль, от которой Шерлок изумлённо раскрыл глаза и уставил взгляд в окно. Он вздрогнул, невольно зажмурился, а потом резво схватил коробку и бросил её в мусорное ведро. Последующая встреча произошла на фортепианном концерте произведений Шопена. В том же театре, в окружении тех же колонн, штор, потолков, и даже людей. Уильям рассказывал, что давно хотел бы попасть на такой концерт, а Шерлок всегда рад пойти с ним. Сейчас он стоял подле входа в зал, перебирая свои волосы и все время смотря на часы. Как будто ему было дело до того, опоздают они или нет. Хотя, может и было, но когда он увидел в толпе улыбающегося парня, сразу же привел себя в порядок, словно подросток, нервничающий на первом свидании. — Прости! Чуть не опоздал. Завал на работе такой был, пришлось отпрашиваться. — Проговорил Уильям, отдышавшись. Он мог бы перенести встречу на другой день, вежливо извиниться и уладить свои дела, но вместо этого он бросил всё, чтобы встретиться с ним. — Всё хорошо, — улыбнулся Холмс. В зале царила кромешная тьма, через которую не было видно ничего. Люди вокруг о чем-то переговаривались, шептались, не нарушая правил приличия. Все ждали, когда же раскроется мантия, скрывающая музыкантов, когда прольётся мягкий свет и мелодия пронесется по душе каждого сидящего. Уильям с трепетом ждал этого. Как и всегда. Даже в полной темноте Шерлок разглядел его выражение лица, которое то и дело кричало о том, насколько он желает услышать звук фортепиано. — Знаешь, а ведь я раньше тоже играл на фортепиано, — внезапно произнёс он. — Правда? А почему же перестал? Уильям дёрнул плечами. — Не знаю. Как будто дара у меня к этому нет. Шерлок разозлился, но не понимал, от чего больше. От того, что сам был таким, или от того, что Уильям, так высоко ценящий искусство музыки говорит о том, что у него нет дара? — Я тоже так говорил про себя, когда играл на скрипке. Что-то вроде «музыку могут чувствовать лишь сумасшедшие». Но... Ты открыл мне глаза, от чего я позабыл о всех своих изъянах, начиная собирать себя по кусочками. Словно почувствовал себя живым человеком. Уильям всполохнулся от такой искренности, переводя на него взгляд, смотря со всей нежностью, которая только могла от него исходить. Такие люди ценны по своему. Им нельзя придать цену, их нельзя найти просто так. Они прячутся ото всех в глубине души, выходя оттуда редко. Они улыбаются всем, но не каждому даруют свою искреннюю улыбку. Они социальны со всеми, но настоящие только с одними. — Приятно знать, что я сделал что-то хорошее для тебя, даже сам того не зная. Концерт длился долгих сорок минут, которые тянулись как бесконечность. Всё время, проведенное рядом с ним, приравнивается к бесконечности, ни больше ни меньше. Одна мелодия сменяла другую, красота и поэтичность песни разливалась в сердцах слушателей. Вокруг играли виолончелисты, скрипачи, и центр всего концерта — пианист, что возвышался, показывая свою страсть к музыке. Музыку могут чувствовать лишь сумасшедшие. И это истина всего. Нельзя чувствовать искусство, будучи не сумасшедшим. Зрители хлопали, дарили цветы музыкантам по окончанию концерта, а Шерлок направился к выходу, не задерживаясь, как и всегда. — Это было так превосходно! Какая же красота таится в глубине их души, — мечтательно произнес Уильям, выходя вслед за Холмсом. — В твоей душе тоже таится красота. И ничем не хуже той, что у тех музыкантов. — Но они же чувствуют! Они исполняют эти композиции и ощущают себя ярким Сириусом в ночном небе. — А ты чувствуешь не меньше, — Шерлок остановился, — твой взгляд выдаёт всё, что ты пытаешься отрицать. Ты всегда смотришь на зал так, будто его архитектура — это бескрайнее искусство, ты обсуждаешь со мной музыку так, будто сам придумал её, ты живёшь искусством. Ты дышишь музыкой. Ты чувствуешь гораздо больше. Уильям мог ожидать от Шерлока всё, но только не такие красноречивые слова, которые будут с ног до головы его описывать. Это странное чувство, колотящееся сердце в груди, мягкая улыбка, дрожащие руки. Уильям снова улыбается, но как будто по-другому. Как будто что-то в его улыбке изменилось, стала более нежнее. Этот неопределенный взгляд, который говорит о многом, и одновременно ни о чём более. — Недавно я понял, что разгадал своё дело. Уильям резко очнулся, приходя в себя. — О, правда? И что же случилось? Шерлок присел на скамью, засовывая руки в карманы пальто. Прохладный вечерний ветер раздувал его волосы, превращая уложенный хвостик в неразборчивое месиво. Уильям же сел рядом. — Ранее, до встречи с тобой, я вёл ужасный образ жизни, имел множество вредных привычек, включая употребление табака и прочего характера. Я был таким затворником, что лишний раз не выходил из дому и предпочитал ни с кем не общаться, чтобы лишний раз не почувствовать себя брошенным. Но совершенно не познанное мне чувство озарило меня, когда я увидел тебя в толпе людей. Как будто я встретил ангела, который спас мою жизнь от меня самого. Я мучался с этими чувствами, пытаясь понять, что же меня тревожит. Поэтому и пытался разгадать это дело, встречаясь с тобой в театрах каждый день. Мне больше не хотелось курить, не хотелось быть одиноким, я словно почувствовал себя полноценным человеком, у которого есть смысл жизни. Я не мог понять, что со мной случилось, не мог объяснить свои же чувства, что терзали меня каждый вечер. Но вчера я понял всё, — Шерлок сделал небольшую паузу, заглянув ему в глаза. — Теперь ты — моя привычка. Ты самая красивая мелодия, которую я когда-либо слышал. Уильям же словно оказался на другой планете, был совершенно далёк от реальности в тот момент, когда Холмс сердечно рассказывал о своих чувствах. Он и сам почувствовал то, как начинало дрожать его сердце, будто бы стадо коней пробежало внутри него, заставляя всё трепещать. Уильям лишь взял его руку в свою и улыбнулся. — Мистер детектив, неужто наконец смогли решить свою задачу? — Смог, но не без твоей помощи. Шерлок крепко переплел их пальцы, заставляя себя нервничать и одновременно прибывать в неистовой эйфории. Щёки порозовели, то ли от холода, то ли от смущения, трепет раздавался по всем уголкам разума. Холмс резко встал и потянул парня за собой куда-то, нежно держа его руку. — Куда мы? — На поиски счастья, — уверенно сказал Шерлок. Уильям залился смехом. — Но я думал, что счастье — это наше совместное времяпровождение? — Верно. Мы идём искать место для нашего совместного времяпровождения. И оба улыбались друг другу настолько нежно, насколько могли. Даровали друг другу те самые тайные улыбки, которые видят только особенные единицы. Ветер всё продолжал пускать мурашки по телу, раздавая свой холод, но исходящее тепло от переплетённых рук перебивает всё это, оставляя лишь только теплые чувства. Людям свойственно меняться, ошибаться, сомневаться. Но человек всегда нуждается в человеке, в этом их потребность. Одиночество можно перебороть, но пережить — никогда.