Slow dance of love

      Пятнадцатый день. Ещё один, и он наконец-то освободится от этих мучений, из-за которых даже на ногах устоять не может. Он не выдерживает, он сломлен, но всё ещё силён и не собирается падать, пока не дойдёт до конечной точки.       — Раз, два, три, че; раз, два, три, че, — рука ударяет по деревянной крышке фортепиано в ритм музыки. — Локти круглее, Хан Джисон! Прячь большой палец внутри ладони!       Последний день… мысль о нём крутится в голове, словно смерч, сметающий всё на своём пути. Ничего не волнует так, как конец «игры». Ни боль в затылке, что преследует его последние несколько дней, ни отсутствие сил, что не даёт поднять ногу на девяносто градусов, как положено, ни давление в лёгких, что будто перекрывает возможность дышать. Вообще ничего. Только результат.       — Хан Джисон! Сколько можно делать тебе замечания? — кричит через весь зал женщина. — С таким тухляком нам не выйти на сцену!       Джисон не разбирает слов хореографа. В ушах будто пищит что-то, похожее на звук кардиомонитора при остановке сердца. Но бьётся ли его сердце сейчас? Может, оно и в правду остановилось. Но он не хочет заканчивать вот так, когда у него есть человек, за которого он борется, поэтому продолжает выполнять гранд-плие, держась правой рукой за ближайший станок. Знает, что ему прилетит за это, но ничего поделать с собой не может.       — Хан Джисон, да что с тобой? — женщина разворачивается на носочках и подбегает к измученному парню. Она останавливает его одной рукой и заглядывает в глаза так, словно пробирается в саму глубину души. Хан уверен, что она видит там лишь пустоту, но как же он ошибается… — Тебе больно?       Джисон сглатывает слюну и начинает пятиться назад. Он понимает, что хореограф говорит не про физическую боль, а про душевную. Хотя есть ли разница, когда обе, словно лианы, сдавливают его с ног до головы?       — Джисон! — последний крик, который слышит юноша перед тем, как полностью погрузиться в чёрный кокон.

🩰🪷🩰

      Темнота. Прекрасно оказаться в том месте, где тихо и спокойно вокруг. Хана всегда привлекал мрак. Он чувствовал себя защищённым, когда оказывался одним посреди неосвещённой комнаты в глубокой ночи. Это не пугало, ведь Джисон знал, что чёрные лапы тьмы всегда будут на его стороне, как и он на их. Но что-то сейчас вселяло тревогу. Это что-то пыталось вбить в голову то, чего юноша не помнил. Множество моментов крутилось в голове, и Джисон пытался ухватиться хоть за одно из них, но безуспешно. Он слаб, и от этой безвыходности хотелось ныть. В этот раз тьма не спасала его, а давала мучениям распространяться внутри.       Хан лежал в пустоте, без опоры под собой, на боку, скрутившись в комок, и держался за голову двумя руками. Ветер обдувал его тело, заставляя неприятные мурашки пускаться по коже, пока вдали сквозь мрак пробирались лучи света. Джисон увидел их не сразу, но почувствовал тепло, что играло контрастом с холодным ветром.       Глаза открываются, когда мерцание становится всё ярче. Оно доставляет режущую боль, но Джисон терпит, как терпел всегда. В голову врывается свет, разбивает каждое воспоминание на части, и Хан ползёт к лучам. Ползёт, чтобы спасти эпизоды, чтобы спасти себя, ведь кажется, будто без них он не проживёт, и жизнь станет бесполезной, бессмысленной и совсем не красочной.       Джисон добирается до стены, откуда исходит мерцание, но останавливается прямо на стыке тёмного и светлого. Он боится делать выбор, но, несмотря на это, тянет руку к свету, и его выбрасывает сильным потоком ветра в неизвестность.       Глаза снова болят, но Джисон всё равно пытается раскрыть их. Им движет страх оказаться не там, где положено, не там, где его ждут, где он нужен.       — Джи! Мальчик мой! — слышится рядом обеспокоенный женский голос.       Глаза распахиваются, стоит ему сделать глубокий вдох и почувствовать тепло чужой ладони на своей щеке.       — Мэдисон? — получается хрипло и неразборчиво из-за слабости во всём теле. — Что со мной?       Женщина тяжело вздыхает и, беря ледяную ладонь в свою, подсаживается на край койки, на которой лежал Джисон. И только сейчас он понимает, что находится в больнице. В месте, куда боялся попасть больше всего.       — Ты упал в обморок, ударился рукой о станок и сломал её, — её глаза, полные ужаса и страха, бегают по потному лицу. — Был отрытый перелом. Как сказала твоя хореограф, ты пришёл в сознание, но чуть ли не сразу же отключился снова от болевого шока.       — Перелом?       — Да.       Кажется, в этот момент что-то хрустнуло в груди и разбилось на множество осколков. Джисон не хотел опускать взгляд на свою руку, не хотел и думать о ней, но глаза невольно сами скользили по белой повязке, из-под которой был виден гипс; мысли наполнялись тем, что это начало конца, а из глаз текли слёзы, которые он не в силах был остановить.       — Джи, доктор пообещал, что ты вернёшься к балету, — изящная рука женщины поднимается в воздух, хочет дотронуться до чужой щеки, но останавливается на половине пути. И Джисон понимает, почему.       Мэдисон снова думает, что её поддержка не нужна Хану, а Хан вновь и вновь бьётся внутри от досады, от того, что ему никогда в жизни не удастся почувствовать родительское тепло.       — Но, если ты не наберёшь вес, твоя карьера закончится, — тяжело вздыхает женщина, прикрывая глаза. — Сорок шесть, Джисон. Этого ты добивался?       Она видела и знала. Но не останавливала, пуская всё на самотёк. А было бы всё по-другому, если бы в один момент Мэдисон сказала, что это неправильно? Да, потому что Джисон бы обязательно послушал её, да и любого, кто стал бы вправлять ему мозги. Он сам устал от вечных голодовок, но закончить не мог. Ему нужен был толчок.       — Я напишу заявление, чтобы тебя выписали. Но только с условием того, что ты будешь работать над собой, — не дождавшись ответа, Мэдисон поднимается с койки и уходит за дверь, оставляя Джисона наедине с душевной болью.       Сорок шесть килограммов… кажется, будто Хан вернулся в подростковый период, когда над его весом смеялись в средней школе. Несмотря на то, что он занимался балетом, его масса всегда была чуть больше положенной для танцора, а тело… оно всё такое же прекрасное. Но ненавистная припухлость лица не давала покоя не столько ему, сколько его одноклассникам.       Но толчком к голодовке стали не они. Им стал Ли Минхо. Джисону хотелось казаться лучше в его глазах, красивее и стройнее. Он хотел быть для него всем, но, кажется, за этот месяц они только отдалились друг от друга из-за того, что у Хана не было сил на встречи и разговоры с ним, и он стал для Минхо никем.       — Минхо, — Джисон неожиданно для себя подскакивает с кровати, — он… он.       Тот, кого Хан пытался вспомнить в темноте. Тот, кто значит больше, чем он мог себе представлять.

🩰🪷🩰

      Неделя, проведённая дома, ощущалась ужасно. Джисон ни разу не вышел на улицу. Он думал, что его снова накроет, увидь он на противоположной улице магазин, где продавались балетные и театральные принадлежности. Хан с детства в нём закупался, а теперь боялся, что больше туда не зайдёт по ненадобности, потеряв навсегда одну из важнейших частичек себя.       Но завтра ему всё же придётся выйти из дома, чтобы встретиться с врачом, и столкнуться со страхом глаз на глаз.       Его расписание дня состояло из принятия лекарств, завтрака, обеда, перекуса, ужина и сна. Он пытался тренироваться, чтобы не потерять форму, но гипс мешал выполнять упражнения, каждое движение руки сопровождалось болью, а слабость, словно тень, преследовала его по пятам. Оставалось лишь лежать на кровати и глядеть в потолок, давая непрошеным мыслям сжирать себя изнутри.       Джисон ощущал себя призраком, лишённым своего истинного облика, униженным и опустошённым. Он потерял то, что было его вторым смыслом жизни, с чем он хотел связать свою профессию и что давало ему воздух. Он сам убивал себя и вполне осознавал свою вину. Только вот от этой мысли становилось лишь больнее.       Но самыми добивающими, наверное, стали сообщения Минхо, которые приходили каждый день. Он всё время спрашивал, как чувствует себя Хан, не нужно ли ему что-нибудь купить, стоит ли прийти. От такой заботы хотелось провалиться под землю. И Джисон хотел всего этого, но отказывался, ссылаясь на то, что всё даёт Мэдисон, а ему нужно побыть одному. Не хотелось нагружать своими переживаниями Минхо, ведь Хан знал, что весь поток боли выльется, когда окажется рядом тот, кому он доверяет свою жизнь больше, чем себе; тот, кто заполняет все мысли и сердце; тот, ради кого он всё ещё живёт.       — Милый, можно? — слышится голос из-за двери.       — Да.       В комнату заходит Мэдисон. Сегодня она по-особенному красива: на ней красное шёлковое платье, что подчёркивает её тонкую фигуру, множество украшений с бриллиантами висит на бледной коже, переливаясь на солнце, а каштановые волосы завиты в лёгкие волны. Сразу было понятно, что она вновь уходит к своему возлюбленному и оставляет Джисона наедине со своими страхами. Женщина дарит любовь не ему. Никогда не дарила. Оттого и ощущение зависти давит и убивает изнутри уже в какой раз.       — Что тебе нужно? — Джисон отворачивается к окну. Он не хочет смотреть на неё, потому что знает, что снова увидит в её глазах лишь жалость.       — К тебе пришли гости, поэтому я решила…       Джисон даже не хочет дослушивать. Он не обращает внимания на первую часть слов женщины и перебивает её:       — Решила укатить к своему ходячему кошельку? Может, выкинешь уже меня из своей жизни окончательно?       — Джи, что ты такое говоришь… Ты мне ну–       — Да ты всегда бросаешь меня, когда мне плохо! — изо рта вырывается истерический крик. — Я ни разу не видел тебя дома за всю эту неделю, да и раньше твоего присутствия не ощущал. Почему он? Почему ты не можешь хоть раз дать мне почувствовать себя нужным? Остаться на один вечер рядом? Провести его со мной?       — Джи, послушай меня…       — Нет, это ты послушай меня, — из глаз непроизвольно начинают течь слёзы, и, признаться, это не впервые за сегодня. Джисон поднимается на ноги, подходит к Мэдисон ближе и, несмотря на то, что своими словами делать больно не хочется от слова совсем перед чужим свиданием, продолжает: — Я устал от того, что ты боишься лишний раз обнять меня, сказать о том, что любишь, показать свою заботу и посчитать меня своим ребёнком, а не чужим. Столько лет я живу с тобой, говорю, что ты для меня, как мама, но в ответ не получаю ничего. Я для тебя всё ещё тот ребёнок, у которого умерли родители, которого ты пожалела и взяла под опеку. Мне давно всё равно на то, что случилось в прошлом, но не всё равно на то, что происходит в настоящем. Я хочу чувствовать материнскую любовь и знаю, что ты можешь её проявлять. Но почему-то её получаю не я, тот, который живёт с тобой под одной крышей, а мужчина, которого ты до сих пор не пустила в дом, но ходишь к нему уже больше пяти лет, — он останавливается, чтобы дать громким всхлипам вырваться изо рта, а лёгким — набрать больше воздуха, которого катастрофически не хватало. — Просто скажи мне, почему… почему ты не хочешь считать меня своим сыном.       Мэдисон смотрит на Джисона и пытается сдержать слёзы, которые, очевидно, испортят её макияж. Хан знает, что она хочет подойти ближе, но вновь останавливает себя. И от того, что его слова вновь ничего для неё не значили, становится в разы больнее.       — Сонни… — из-за двери показывается знакомый силуэт.       Джисон переводит заплаканный взгляд на чужие карие глаза, в которых он так боялся опуститься. А сейчас, кажется, разрушил всё, что боялся потерять. Но как же он ошибался…       Парень подрывается с места и заключает Джисона в свои объятия, стараясь не задевать больную руку, которую сразу заметил. Он прячет его голову в своей груди и настойчивым взглядом просит Мэдисон уйти. Та, поджав губы, отворачивается и убегает из комнаты.       Проходит время, и доносится звук закрывающейся двери. Наконец, оставшись без посторонних глаз, парень может шёпотом спросить:       — Почему ты не сказал, что тебе плохо?       — Я боялся… — едва слышно отвечает Джисон.       Минхо не находит слов. Он крепче прижимает Хана к себе, позволяя тому уткнуться в своё плечо и выплеснуть на него всю ту бескрайнюю боль, которая гложет душу, не давая вздохнуть полной грудью.       И Джисон благодарен за то, что Ли не давит; что принимает все его чувства и не боится их; что не сбежал и не бросил в нужный момент. И хоть каждый миг для Хана пуст, рядом с Ли каждое чувство — будь то радость или печаль — обретает смысл. В этом моменте он находит утешение, как в излюбленной темноте, но Минхо нельзя называть таковым. Он — это чистое голубое зимнее небо на рассвете, что придаёт особую атмосферу и олицетворяет внутреннюю красоту. И если Джисон ассоциирует себя с ночью, а Минхо — с утром, то вместе они — Луна и Солнце. Такие разные и одинаковые одновременно.       — Прости меня, прошу, прости за всё, — сквозь громкие всхлипы обрывисто произносит Хан.       — За что, моя нимфея? — Минхо отстраняется от парня, заглядывая ему в глаза, которые тот старается скрыть за ладонями. Он берёт чужие ручки в свои, убирая их от лица, и крепко сжимает, даря лёгкую грустную улыбку.       — За то, что внезапно пропал, что врал и стою сейчас перед тобой в таком виде… — шмыгает носом Джисон, отворачиваясь к окну. Ли не должен быть здесь, не должен успокаивать его. Но почему-то он до сих пор остаётся рядом.       Внезапно чужие пальцы обхватывают подбородок Джисона и поворачивают прямо, так, чтобы его взгляд сравнялся со взглядом Минхо. Но Хану стыдно смотреть ему в глаза, поэтому этот зрительный контакт становится некой пыткой.       — Ты не должен извиняться, — произносит Ли. — Моя вина была в том, что я не сразу заметил твоё состояние. Я должен был обратить на это внимание, но не смог.       — Но…       — А сейчас ты расскажешь мне всё за чашечкой чая от и до, идёт? — перебивает его Минхо и хитро ухмыляется, пытаясь заставить Джисона улыбнуться и забыть обо всех «но». И у него получается. Уголки губ сами поднимаются вверх, когда Хан видит в нём того самого упрямого кота, вечно стоящего на своём, а из мыслей вылетает всё, что было до этого волнующим.       — Идёт.

🩰🪷🩰

      За окном потемнело, а воздухе воцарила тишина. Джисон излил Минхо всю свою душу — от последнего разговора с Мэдисон до причин своих голодовок. И теперь его уже в какой раз сковывает страх того, что Ли может отвернуться от него. Ведь взгляд Минхо непонятен, он не передает ничего, кроме шока и тревоги. И Хан теряется в догадках, не в силах понять, чего ему следует ожидать в скором времени.       Тишина придаёт ситуации особую тяжесть. Каждый вздох словно выстраивает невидимую стену между ними. Хан чувствует, как внутри него нарастает волна напряжения, и его разум метается между надеждой и беспокойством. Молчание Минхо делает больнее, но Джисон понимает, что ему нужно время. Поэтому не произносит ни слова, стараясь держать всё в себе.       — Ты стал голодать из-за того, что увидел меня рядом с Джию? Даже не с каким-то парнем, а с ней? — еле слышимо спрашивает Минхо, сверля взглядом стол.       — Да. Ты сам знаешь, насколько она красива не только лицом, но и телом, — слышимо сглатывает Джисон. — Вы отлично смотрелись вместе: она такая миниатюрная и милая, а ты… — он запинается, не решаясь сделать комплимент парню из-за стеснения. Хотя казалось бы, что простые слова восхищения после всего душевного дерьма не станут чем-то неправильным. — Я видел тогда, как она смотрит на тебя. И решил, что должен стать лучше, чтобы не потерять тебя. Но, как видишь, всё снова пошло на перекосяк: мне стало хуже, и мы отдалились друг от друга, опять же, по моей вине.       — Сонни, нужно было спросить меня, чувствую я что-то к Джию или нет, — тяжело вздыхает Минхо и переводит наконец взгляд на Джисона. — Теперь послушай меня, пожалуйста. Ты же понимаешь, что всё это глупо? — кивок. — Но, несмотря на это, я не могу злиться, хоть и очень хочу где-то в глубине души. И не на то, что ты поступил глупо, а, скорее, на себя. За то, что позволил случиться всему этому.       — Так… Джию ничего для тебя не значит?       Минхо замолкает. Он тянет руку к ладони Джисона, лежащей на столе, и осторожно накрывает её своей, словно боясь испугать. А в груди Хана что-то ёкает, вызывая одновременно чувство нежности и тревожной неопределённости, что оставляет за собой незабвенный след. Тревога Джисона витает в воздухе, и он уверен, что Минхо чувствует её.       — Среди всех я выберу тебя, моя нежная и хрупкая нимфея, — шёпотом, с искренней улыбкой на лице, произносит Минхо. — Никто мне не нужен вне зависимости, есть ты рядом или нет. И теперь, когда я уверен во взаимности своих чувств, я могу сказать без сомнений, что люблю тебя. Давно люблю.       Сердце Джисона, кажется, замирает. Он удивлённо смотрит на Минхо, в то время как слёзы начинают медленно скатываться по его щекам, принося с собой осознание того, что это не сон, а реальность, где Ли не отверг его, а взаправду полюбил. В этот момент мир вокруг будто перестаёт быть значимым, оставляя в мыслях одного Минхо и его признание. Хан ощущает, как его внутренний бокал начинает постепенно наполняться теми чувствами, о которых он даже думать боялся. И кажется, будто он обрёл новую жизнь.       — И я люблю тебя… — еле слышимо произносит Джисон, выпуская свою ладонь из ладони Минхо и прикрывая лицо одной рукой.       Каким же всё-таки глупым он был и есть. Неужели эти все испытания стоили того, что он имеет сейчас, раз Минхо любил его давно? Возможно, и стоили, ведь тогда бы Ли не признался ему в чувствах. Но кто отрицает то, что тот не признался бы позже?       Минхо поднимается со стула, когда из кармана его брюк начинает доноситься вибрация. А Джисон так и остаётся сидеть на месте, пока Ли ходит по кухне с недовольным лицом и телефоном у уха.       — Отец, нет, я не пойду за ним, — устало цокает он, не сводя глаз со сгорбившегося юноши. — Пусть учится возвращаться в одиночестве либо иди за ним сам.       — Скажи ему, что останешься у меня, — шепчет Хан, не поднимая взгляда. Стесняется.       — Я останусь у Джисона и не смогу забрать Кина, — проговаривает он на одном дыхании и сбрасывает звонок, не желая больше слышать недовольный голос родителя. — Прости, что прервался, — Минхо подходит ближе и присаживается на край стола, теребя край кофты, — отец снова просил забрать Кина с тренировки.       Джисон знает, почему Хо отказался идти за младшим братом. Такое повторялось не раз. Его отцу просто напросто было лень поднять задницу с дивана, и он отправлял за ним старшего сына.       — Всё хорошо, — улыбается Джисон. — Пойдём сейчас спать, пожалуйста. Уже поздно, а я устал… — он поднимается с места и уже собирается уходить из кухни, как его резко хватают за кисть здоровой руки и разворачивают на себя. Он тихо ойкает, стоит его губам оказаться в паре сантиметрах от чужих.       — Собрался уйти спать, не подарив мне первый поцелуй после признания? — с грустной интонацией произносит Минхо, прикусывая губу. — Так не делается, нимфея.       Джисон слышимо сглатывает накопившуюся слюну и задерживает дыхание. Его взгляд прикован к чужим губам, которые манят его так, словно они — единственный луч света в темноте. В сумерках их очертание приобретает более притягательный оттенок, который хочется попробовать на вкус. Хан чувствует на себе это желание, что разгорается с каждым чужим томным вздохом всё больше и больше; в голове мелькают фантазии, наполненные нежностью, трепетом и страстью, и дыхание в груди становится всё более порывистым и замедленным.       И сейчас Джисон осознаёт, что разжечь огонь непознанного желания оказалось так легко только из-за того, что рядом находится он.       — Я же вижу, как твои глаза горят, — ухмыляется Минхо. — Прикоснись к ним.       Джисон прикрывает веки и поддаётся корпусом вперёд. Сердце бешено бьётся, готовясь вырваться на свободу в этот же момент. Он накрывает чужие губы своими и цепляется за футболку Минхо, будто боясь, что тот исчезнет через считанные секунды, раскрошится в его руках, как самое хрупкое стекло. Он ощущает, как ладонь, прислонённая к груди напротив, пульсирует в унисон с его собственным сердцем, так же бешено стучащим; и это дарит чувство эйфории.       Минхо прижимается ближе, нежно сминая пухлые губы, искусанные от частого стресса. Он пытается быть аккуратным, чтобы случайно не раскрыть рану, но его язык, проходящий вдоль линии губ, срывает с Джисона последний барьер. Хан не может больше сдерживаться и углубляет поцелуй, проникая в чужой рот, отдаваясь без остатка.       Малина… вкус малины и мяты. Джисон ярко чувствует его на своём языке. Такое необычное чувство…       Страшно будет узнать, что это всё сон, и спугнуть человека, чья любовь обходима сейчас так, как никогда раньше. Хан нуждается в нём, в его чувствах. Он хочет остаться в этом моменте навсегда, хочет вновь и вновь чувствовать себя нужным. Но ведь Минхо ещё подарит ему любовь, верно? Тогда и смысла бояться больше нет.       Джисон аккуратно отстраняется от Ли, оставляя между их губами ниточку слюны. Он долго смотрит в его глаза и в какой раз подтверждает то, что видит в них вселенную. А самая главная звезда в этой вселенной — Хан.       Минхо разрывает пальчиком слюну и тихо хихикает, заставляя ямочки появляться на щеках, а Джисона — краснеть и застенчиво улыбаться от столь неловкого момента.       — А теперь можно идти спать, — самодовольно произносит Ли и обходит Хана, направляясь в его комнату.       А Джисон и забыл о том, что хотел только что сбежать от Минхо, притворившись, что хочет спать. Но теперь совсем не хотелось скрывать себя за маской. Хотелось показать всего себя, показать то, каким страстным может быть Джисон, если ему дать больше времени, если дать ему привыкнуть к ощущениям. Хотя, честно, он думает, что не сможет привыкнуть к настолько ярким чувствам никогда, потому что Минхо нереальный.       — А если я скажу, что мне не хватило? — хмурит брови юноша, на носочках поспевая за Минхо. — Я хочу ещё.       Внезапно он врезается в широкую спину и тихо ойкает, отступая на пару маленьких шагов назад. Минхо остановился и больше никаких признаков жизни не подал. Лишь тяжёлое порывистое дыхание выдавало его. Джисон уже успел надумать, что сказал что-то не то, что успел стать настойчивым и надоедливым…       — Тогда продолжим, — шепчет Ли, — но не в коридоре. Мэдисон может вернуться в любой…       — Она не вернётся, — перебивает его Джисон и сразу неловко кланяется в извинительном жесте, как только Минхо кидает на него возмущённый взгляд. Не любит, когда его перебивают, но держать зла на Хана не может, из-за чего мягко улыбается. — Ни сегодня, ни завтра она не вернётся.       — Это из-за того мужика?       — Да. Хотя, возможно, и из-за меня. Я же ей столько наговорил…       — Нет, Сонни, — качает головой Минхо, беря его за руку и переплетая с ним пальцы. — Не говори о том, что ты виноват. Ты высказался, и это нормально.       Джисон верит каждому слову Минхо. Он прислушивается к нему и не может спорить, когда нежные поглаживания проходят по его тыльной стороне ладони. Это приятно. Быть рядом с Минхо и ощущать его вот так приятно.       — Я люблю тебя, — шепчет Хан, смущённо утыкаясь в плечо Хо. Сегодня, кажется, он не сможет отлипнуть от него до самого утра. А у них ещё и поцелуй горит!       — И я тебя, моя нежная нимфея, — так же тихо проговаривает Минхо и обнимает Джисона за шею, прижимая ближе к себе.       Сегодня оба слишком чувствительны, чтобы сдерживаться.

🩰🪷🩰

      Джисон просыпается от нежных лёгких поцелуев-бабочек на своей шее. На коже появляются мурашки оттого, насколько приятно, оказывается, получать столько ласк ранним утром. Он специально не открывает глаза, притворяется спящим, чтобы продлить удовольствие. Но внезапно перестаёт чувствовать хоть что-то. Лишь тепло, исходящее от тела, что лежит на нём, даёт понять, что он всё ещё рядом. Глаза медленно открываются один за другим и видят прищуренную морду, которая смотрит, склонив голову вбок, так пристально, что смеяться хочется.       — Я знаю, что ты проснулся, — с неким возмущением произносит Минхо. Его голос хриплый и низкий, а волосы, которые Джисон заметил одним краешком глаза, растрёпанные. Это выглядит так по-домашнему… и Хан рад, что именно он видит Минхо таким. — Я сейчас откушу твою задницу. И, кстати, всегда хотел это сделать, — ухмыляется он, довольный своим утренним откровением.       — Боже, заткнись, пожалуйста, — Джисон моментально краснеет и наконец полностью открывает глаза, сразу концентрируя взгляд на Минхо. — Твой рот такой грязный.       — И это ещё не всё, что я могу, — хихикает Хо и, словно маленький котёнок, жаждущий внимания, ластится к груди Джисона. — Как спалось?       — Этот сон был самым лучшим, — улыбается он, вплетая пальцы одной руки в волосы.       Джисон и в правду хорошо спал, учитывая то, что целую неделю он не мог не просыпаться ночью от кошмаров, содержащих в себе всё: начиная от балета, заканчивая Мэдисон, прошлым и Минхо. Сегодня ему не снилось ничего. И, он уверен, тому виной Хо. Было приятно ощущать после долгих вечерних поцелуев и объятий тепло такого родного тела рядом с собой, которое крутится в разные стороны и всё время пытается обнять и переплести конечности. Он чувствовал безграничную любовь, которая успокаивала и позволяла невидимым крыльям медленно, но верно и без страха распускаться.       — Я рад, — Минхо поудобнее устраивается на чужой груди и прикрывает глаза, вслушиваясь в биение сердца. Оно стучит размеренно: Джисону спокойно рядом с ним.       — А ты? Ты как спал?       — Прекрасно. Спал бы с тобой всю жизнь, — лёгкая и искренняя улыбка трогает губы Минхо. — Ты печка. Очень тёплая.       Джисон не знает, смеяться ему или смущаться от такого комплимента. Хо любил называть его необычными прозвищами, которые могли другим показаться странными, но Джисону это нравилось. Возможно, причина в том, что за этим кроется глубокий смысл. Он уверен, что и «печка» для него означает не только тепло, исходящее от тела младшего.       Та же самая «нимфея» для него — это чистота, нежность и красота, связанная как с внешним, так и с внутренним миром. Джисон находит утешение и чувствует некую гордость в мысли, что именно он для Минхо становится этой самой нимфеей. Это прозвище будто строит особую связь между ними, которая намного глубже говорит об отношении Ли к Хану, чем простые слова. Он вкладывает в него всю искренность и… любовь. Как оказалось, любовь тоже.       — Сонни-и, — сонно тянет Минхо, трясь щекой о грудь Хана. — Ты помнишь, что тебе сегодня на приём?       Честно, Джисон совсем забыл о том, что ему куда-то там надо. На его груди лежит домашний кот, и большего для счастья в этот момент не нужно.       — Вылетело из головы. Но откуда ты узнал?       — Вон, — указывает он на бумажку, прикреплённую на булавку над кроватью, где отмечены важные даты. — Вчера, пока ты был в душе, я наткнулся на этот листок, — говорит Минхо, а через пару секунд улыбается так, словно получил самую вкусную конфету. — И мне приятно, что ты заключил мой день рождения в сердечко.       — Дурак ты, Ли Минхо, — Джисон хлопает его по плечу и отводит смущённый взгляд в сторону. Ну как можно быть таким… таким!       — Это ты влюблённый дурак, Хан Джисон, — хихикает он и поднимается с кровати, протягивая руку Джисону, чтобы поскорее поднять его с кровати. — Идём.       — Ещё скажи, что ты не такой, — ворчит себе под нос Хан, но здоровую руку вкладывает в чужую и поднимается с её помощью.       Минхо одаривает Джисона лёгкой улыбкой, из-за которой по телу моментально разливается тепло, и внезапно затягивает его в ванную.       — Что ты…       Он не даёт закончить предложение, накрывая пухлые губы своими и впечатывая Джисона в холодную стену. Голова мгновенно начинает кружиться, а ноги — подкашиваться и дрожать. Хан обхватывает шею Минхо пальцами одной руки, закидывая ногу на массивное бедро и прижимая его ближе. Он чувствует, как часто кадык Хо дёргается, как горло передаёт приятную вибрацию при протяжном стоне, как Ли дрожит, стоит Джисону прикусить его губу. Он жадно исследует чужой рот языком, когда Минхо пропускает его внутрь, пытаясь взять всё, но переживает из-за не чищенных зубов. Хо, может, и чувствует неприятный вкус, но всё же продолжает посасывать язык Джисона, из-за чего непрошеные мысли вскоре покидают голову, и он увереннее продолжает сходить с ума от чувств, которые переполняют его.       — Сонни-и… — Минхо улыбается через поцелуй. — Нимфея, я… — он пытается говорить, но Хан не даёт, настойчиво сминая его губы, — я чувствую твой стояк.       После этих слов Джисон всё же медленно и неохотно отстраняется от него и смотрит с недопониманием, пока тот тихо хихикает.       — Ты сам затащил меня в ванную… Не твоей идеей было совратить меня с утра, когда я так уязвим?       Минхо начинает смеяться ещё громче. В любое другое время Джисон подумал бы, что сделал что-то не так, но Минхо ведь сам его поцеловал? Сам и застонал от переизбытка чувств? А Джисон по утрам не в силах сдерживаться.       — Ты думал, что я собираюсь заниматься сексом с тобой, когда у тебя сломана рука? — его взгляд мгновенно меняется: становится нежным, заботливым и… виноватым? — Прости, прости, что заставил тебя возбудиться одним поцелуем.       Вот именно, что одним. Ничего большего не было. Минхо не лапал его, вообще никогда себе такого не позволял, но Джисон всё равно возбудился. И хоть ему нравится, что старший заботится о нём, не забывает про его руку, он бы хотел, чтобы они зашли дальше поцелуев. Ноющий член просил этого.       И именно сейчас Джисон понимает, что значит «думать членом, а не головой».       — Но мне льстит то, что ты возбуждаешься из-за меня, — кокетливо подмигивает Минхо, а Джисон смущается и ударяет его по плечу.       Им всё-таки рано начинать их сексуальную жизнь сейчас. Не в этом месте, не в это время. Только вот теперь возникает вопрос…       — А зачем ты затащил меня сюда?       — Я хотел вместе с тобой… — Минхо запинается, а его лицо моментально приобретает пунцовый оттенок, — ну-у, знаешь, как парочки… вместе собраться: умыться, накраситься, сделать укладку. Но твои губы так манили…       Время Джисона тихо хихикать. Это очень мило. И ему жаль, что изначально всё вышло из-под контроля и немного со стояком, а не так, как планировал Минхо. Но это в любом случае что-то?       — Тогда давай собираться как парочки, только… дай мне время, пожалуйста.       — Я могу помочь…       — Нет! — выпаливает Джисон, распахнув глаза, и отходит от Минхо на пару шагов. — Я… я позову тебя.       Хо пожимает плечами и перед тем, как уйти, ухмыляясь, бросает взгляд на чужое выпирающее под шортами возбуждение. Как только он пропадает, Джисон садится на крышку унитаза и разочарованно стонет. Ему придётся дрочить, пока Минхо будет находиться за дверью…       И он ещё не знал, что кончит с его именем на губах.

🩰🪷🩰

      Четыре месяца пролетели незаметно. Кость, к огромному счастью танцора, срослась довольно быстро и без осложнений. Джисон сумел нормализовать питание, и теперь его результаты анализов радуют не столько собственный глаз, сколько глаз Минхо, который всё время находился рядом.       Их отношения расцветали так же, как расцветал Джисон рядом с ним. Он безумно счастлив получать столько любви, заботы и поддержки, которых ему так не хватало, и отдавать то же в ответ. Минхо не давал тревожным мыслям забивать его голову, а, если такое случалось, пытался убедить Джисона в том, что всё, что находится в его голове, — неправда; ухаживал за ним и часто помогал справляться с бытом, когда рука сковывала движения; всё время находился рядом, отменяя все встречи с друзьями, потому что «он ждёт меня дома», несмотря на все хмурые взгляды Хана после подобных выходок; часто его руки, как и губы, находились в самых разных местах, и он, с разрешения Джисона, мог забраться под одежду, даря необычные и приятные ощущения. Он и раньше был тактильным с Джисоном, но сейчас это ощущается по-другому. При каждом его касании загорается огонь в глазах, и сердце наполняется чувством бесконечной влюблённости.       Джисон надеется там, в глубине души, что это навсегда, но боится громко думать об этом, ведь кто знает, что будет завтра? Несмотря на все мощные чувства, что захватывают, словно волны бушующего моря, с головой, он не может быть уверенным в том, что когда-нибудь их страсть не угаснет. У всего есть конец. И если не счастливый, то грустный. Но Джисон бы отдал предпочтение первому. Он счастлив. И всё-таки пытается жить одним днём, чтобы не разочароваться в себе в последний момент. Потому что разочароваться в Минхо невозможно.       Если бы не Минхо, он не смог бы справиться с собой и своими мыслями и не находился бы сейчас в больнице с огромной улыбкой на лице.       — Джисон-щи, твои сеансы лечебной гимнастики подошли к концу, — девушка одаривает его яркой улыбкой и протягивает медицинскую карточку ему в руки. — Рада была заниматься с таким упорным человеком, как ты. Уверена, что у тебя получится вернуться к балету, если ты продолжишь стараться!       — Суа, спасибо тебе за помощь и за то, что веришь в меня, — Джисон, приняв карточку, низко кланяется с большой искренней улыбкой на лице.       — Да чего ты, это моя работа, — хихикает она, покраснев. — Беги уже, пока я не добавила ещё десять дополнительных занятий.       — Не нужно мне такого счастья. Ещё раз спасибо! — смеясь, Джисон выбегает из кабинета и, увидев улыбающегося Минхо, набрасывается на него с объятиями.       — Как всё прошло? — шёпотом спрашивает он, сжимая Хана крепче и незаметно целуя его в шею.       Джисон отстраняется, не убирая рук с плеч Минхо, заглядывает в его глаза и не может сдержать улыбки. Он красивый… очень.       — Замечательно, — Хан придвигается ближе и, вытянув губки, задерживается ими на уголке губ Минхо. — А теперь мне не терпится пойти в танцевальный зал, — шепчет он.       — Тогда я хочу предложить сначала зайти в кофейню, а после поехать в зал, — Минхо трётся своим о нос Джисона, сладко улыбаясь, но тот внезапно отстраняется и недовольно смотрит на него.       — Ты хочешь, чтоб я был бубликом? Ну уж нет, спасибо.       — У бублика дырка в животе, вообще-то, — хохочет Минхо, чуть ли не сгибаясь пополам. Похоже, Джисон снова выглядит глупо со своими странными прозвищами.       — А… а у тебя дырка в жопе! — показывает он язык и, выбравшись из объятий, убегает к лестничной площадке, пролетая мимо толп людей.       — Баран ты, Сонни! — кричит Минхо ему вслед.       — Сам ты барабан!       И по клинике разносится истерический смех.

🩰🪷🩰

      В хореографическом зале пусто. Джисон специально выбрал время, когда внутри никого не будет, потому что боялся показаться слабым перед одногруппниками. Он всегда отличался своей выносливостью, силой ног и упорством выполнять всё без изъяна, так, чтоб ни одна ошибка не проскальзывала в его движениях. А сейчас Джисон никакой. Пять месяцев без физической активности определённо дали о себе знать. И он понял, что безнадёжен и потерял большинство навыков, когда дело дошло до прыжков и сложных элементов балета.       Ноги всё время подкашивались, непроизвольно сгибались и даже после получасовой растяжки не имели былой гибкости. Ну, конечно… А чего Джисон хотел после стольких месяцев ничегонеделания?       Хотел вернуться на сцену, где мог дать раскрыться чувствам на те несколько часов; где мог ощутить бьющееся сердце, показать себя с другой стороны и забыться. Балет давал ему жизнь, добавлял в неё краски печали, тоски, радости и любви, которые, хоть и не были с ним в реальности, мелькали в постановках. Никто не мог подарить Джисону из прошлого того, что дарил балет. И, наверное, сейчас также не сможет. Балет для него — жизнь. Эти иные чувства не встретить нигде.       Мысли об этом помогают продолжать добиваться полного восстановления. У него обязательно получится вернуться и начать свою карьеру с чистого листа. А пока… время истекает. Джисон заканчивает импровизированный танец ронд де жамб партером и садится на пол, вытирая лоб тыльной стороной ладони от пота и расслабляя ленты балеток.       Он устал. Прошло два часа с начала тренировки, и этого хватило с головой. Хотя, честно, Джисон позанимался бы ещё больше, будь его воля, но на ближайшие несколько недель ему запрещены тяжёлые и долгие физические нагрузки. Можно сказать, что он даже перестарался.       Дверь в танцевальный зал открывается с противным скрипом, и Джисон думает, что пришла его танцевальная группа, и уже хочет встать и уйти, но внутрь заходит растерянный Минхо с двумя стаканами кофе в руках. Он замечает Хана, сидящего в углу зала возле деревянного пианино, не сразу, из-за чего его лицо кривится в непонимании. Это смешит Джисона, и Хо наконец поворачивается в его сторону.       — Вот ты где, — уголки его губ приподнимаются, а сам он подходит ближе и садится на коленки напротив Джисона. — Я купил тебе лавандовый раф.       — Спасибо большое, — улыбка невольно озаряет лицо Хана, и он берёт кофе в свои руки, сразу делая глоток. Лавандовый раф его любимый, и его заставляет смутиться то, что Минхо это помнит.       — Как ты? Как всё прошло?       Джисон мог бы сказать, что всё плохо, что ничего не получается, что он недоволен собой, ведь это правда. Но не может. Потому что понимает, что то, что он сегодня сделал, достаточно для того, кто только вышел с длительного больничного; что именно подобные маленькие шажки приведут его к скорому результату; что он мог вообще остаться без сценического будущего и должен быть благодарным за возможность находиться здесь, в танцевальном зале.       — Всё прекрасно. Я рад, что смог вернуться к балету, — Джисон поднимает взгляд на обеспокоенные глаза Минхо, которые после его слов приобретают особый блеск. Он тоже рад.       — Ты не устал? Не хочешь домой?       — Хочу. И хочу, чтобы ты сегодня остался со мной.       Минхо усмехается и коротко целует его в нос, шёпотом проговаривая:       — Не могу отказать тебе в этом.

🩰🪷🩰

      Два разгорячённых тела врываются в квартиру, жадно сминая губы друг друга. Громкие чмоки эхом раздаются по пустому коридору, а тихие стоны утопают в безбрежных поцелуях. Джисон кладёт ладони на чужую грудь и чувствует, как часто и в унисон с его бьётся сердце Минхо, отражая все его чувства и накатившую страсть. Они кусаются, их зубы то и дело встречаются друг с другом, а языки борются в попытке заполучить власть.       Изо рта Джисона вырывается очередной протяжный стон, когда Минхо сжимает его бедро до приятной боли; но они отпрыгивают друг от друга, как ошпаренные, когда слышат с кухни звук упавшей посуды.       — Это…? — шепчет Минхо, нервно сжимая край своей кофты.       — Кажется, Мэдисон дома, — Джисон сглатывает слюну и прислоняется к стене, прикрывая глаза. Последним, чего он хотел в этой жизни, было то, что Мэдисон услышит их стоны.       Хан до сих пор не рассказал ей о том, что они с Минхо вместе: не считал нужным. Он не знал, как она отреагировала бы на то, что Джисон любит парней, да и не каких-то там левых, а того единственного, с кем знаком давно и кого Мэдисон не раз видела в своём доме. Возможно, она уже сама догадывалась о связи Хана с Ли, ведь появление старшего в их доме участилось, и сами парни находились ближе — всё время касались друг друга. Но, даже если знала, не поднимала эту тему. Поэтому Джисону оставалось только догадываться, что же находится в её голове.       — Покажемся ей или сбежим? — Минхо поджимает губы в смущённой улыбке и тихо хихикает.       — Нам нечего терять, — вздыхает Джисон и усмехается. Он берёт Минхо за руку, переплетая их пальцы, и проходит с ним вглубь коридора, сворачивая в кухню.       Как и ожидалось, дома находилась Мэдисон. Она стояла, облокотившись о столешницу, с ножом в руках. Видимо, это он упал по случайности и заставил парней обратить внимание на то, что они здесь не одни.       — Минхо? — удивлённо смотрит на них женщина, когда оба полностью показываются в проёме. — Вы… вы?       — Мы вместе, — выпаливает на одном дыхании Джисон, жмуря глаза. Он не знает, чего ожидать от Мэдисон, и это пугает больше всего.       Но её ответ превосходит все ожидания и даже вгоняет в ступор.       — Как давно?       Серьёзно?       — Четыре месяца, — отвечает за него Минхо, не смотря на Джисона, и хватка на его руке усиливается: он нервничает.       В воздухе воцаряется тишина. Минхо окидывает женщину скептически взглядом в том же незнании того, что она может сказать, а Мэдисон опускает голову, смотря в одну точку, и кладёт нож на деревянную доску. Только сейчас Джисон замечает, что на столе стоит его любимая курица яннём, а рядом с ней — кувшин с клубничным лимонадом.       Он не понимает, к чему приготовлен этот ужин, ведь Мэд практически всегда заказывает еду и нечасто подходит к плите. Так же не понимает, что она делает дома, когда с утра предупреждала о том, что уйдёт вечером в театр с коллегами. Все эти мысли крутятся в голове и путаются между собой, создавая хаос. У Джисона так много вопросов и так мало ответов. А всё лишь потому, что ни один из них не может выдавить из себя и слова. До этой секунды.       — Я понимаю, почему ты не говорил мне об этом, — тихо проговаривает Мэдисон, не поднимая глаз на парней. — Моя вина в том, что я не уделяю тебе внимание. Но я очень рада за вас, правда, — её губы дёргаются в небольшой искренней улыбке, которую она пытается сдерживать до последнего, хоть и получается это плохо.       Да, Мэд права в мысли, что совсем не уделяет внимание Джисону, и он рад, что она это наконец-то осознаёт.       Хан переводит взгляд на Минхо. Его рот приоткрыт от удивления. Кажется, он тоже думал, что Мэдисон не сможет принять их любовь. А для него её одобрение важно так же, как для Джисона, потому что Мэд — единственный выживший родной человек Хана, его крёстная мать и опекун уже как десять лет.       — Раз ты здесь, Минхо, приглашаю тебя за стол, — она всё-таки поднимает взгляд, мягко улыбаясь, и указывает рукой на стул.       — Погоди… — Джисон проходит вглубь кухни и становится напротив Мэдисон, смотря на неё с подозрением. — Почему? Почему ты здесь? К чему это всё?       — Сегодня ты закончил своё лечение и должен был вернуться к балету, поэтому я решила сделать небольшой сюрприз, — смущённо, с некой неловкостью шепчет она, чтобы Минхо не услышал ни слова. — Театр был отговоркой. Я думала провести с тобой время, поговорить, но… но, честно, я и такому исходу рада. Надеюсь, вы расскажете мне о своих отношениях всё, — Мэдисон подмигивает и, не дав Джисону вставить слово, уходит за стол и сразу начинает расспрашивать у Минхо, чем ему нравится её «сын».       Сын. Она назвала его сыном впервые за последние шесть лет. Джисон даже не верит своим ушам. Он стоит на месте, смотря на неё глазами, полными накопившейся боли и новообретённого счастья, в каких накапливаются слёзы. Мэдисон решила изменить всё за один вечер, и её настрой даёт надежду на улучшение их отношений. Он слышит, как Минхо хохочет, когда Мэдисон спускает шутку про Джисона, и его сердце стучит с каждой секундой всё чаще и чаще. Это кажется нереальным, а он и мечтать о таком давно перестал.       — Нимфея, ты чего стоишь? — внезапно отвлекается от разговора Минхо и переводит взгляд на Джисона, из-за чего тому приходится быстро смахнуть слёзы рукавом кофты. — Иди сюда. Или, если хочешь, можешь сесть ко мне на коленки…       — Только не передо мной! — выкрикивает Мэдисон, хихикая.       Губы невольно расплываются в улыбке. Можно ли быть уверенным в том, что всё налаживается? Возможно, да. В одном доме собрались два родных человека. Что ещё нужно для счастья? Минхо выбрал его и всегда будет выбирать, а Мэдисон начинает всё с чистого листа. В балете он обязательно сделает множество успехов после окончательного восстановления, и пока будет жить. Жить одним днём рядом с теми, ради кого его сердце бьётся.