Stars tend to burn up [звёзды имеют свойство сгорать]

По губам разливалось отчаяние. Не его — чужое. Оно жалило, отдавало не металлом, а жаром и неподдельной горечью. Кровь стекала по губам Тилла, будто специально сжигая кожу раскаленным пеплом, боль которого доходила до сердца. Ошеломление сбивало с ног, не его чувство — не его жизнь: такое не должно было случится с ним ни в какой из вселенных. Но случилось. Иван, дрожащий в свете множества лучей, направленных на них, улыбался самой нежной улыбкой, которую когда-либо доводилось видеть человечеству. Тилла пробивала дрожь. Нельзя было любить кого-то настолько сильно. Нельзя было любить его так, как делал это он. За шумом и гамом толпы гудящих монстров он слышал лишь собственное сердце и кровь, бьющуюся в ушах. И гул пустоты внутри. Как же долго он ошибался, отдавался не той — покорно был ослеплен светом Мизи, решил избрать её своей музой, и был отравлен. Заблуждался, не видел света, лишь дальше погружался во тьму, жалел себя и остерегался всех. Отдалялся на миллионы световых лет. А ей — вымышленному образу в его голове был готов доверить жизнь, зазря. Звезда перед ним — та, на которую он никогда не смотрел, но которая всегда светила только для него, теперь сгорала дотла, угасала, и Тилл видел, чувствовал как накатившее сожаление разгрызало его грудь, пока он глядел в закрывающиеся глаза Ивана, не в силах пошевелится или хотя бы разомкнуть губы и сказать болезненное «прости», не утешившее бы никого из них. Никто из них не заслужил этого: Тилл — безвозмездной любви, Иван — его безразличия.

☆

Ему нужно было собраться. Нет. Он обязан. Ради него. Он был весь изранен, копаясь в осколках собственной души, пытаясь найти хоть что-то уцелевшее после того дня, и натыкался лишь на звездную пыль. Она ничего не стоила, была сравнима с бесполезной грязью, которую можно безжалостно растоптать. И Тилл в полной темноте среди крови и блеска закрывался, скрипя зубами сшивал зияющую грудь. Падал ниц и трясся. Плача в агонии. Чужое отчаяние, смешавшееся с его кровью, теперь стало константой, лишь поочередно сменяясь на жгучую ненависть, горячим алым сжигая грудь изнутри. Тилл разрушал и разрушался: в кровь сбивал руки, срывал ошейник, сдирая кожу, не повинуясь и чувствуя боль. Остановится он не мог — ведь ему явно было больнее. Тилл нарывался нарочно: жаждал ощутить ненависть к миру в своей груди, мечтал избавиться от бесполезной боли и неправильной тоски, разъедающей нутро. Свет прожекторов будто сжигал своими лучами, сотни глаз впивались под кожу, текли по венам осколками, желали увидеть зрелище, вкусить человеческого страдания, с упоением наблюдая за тем, как потухают звезды. Рушатся колеблющиеся души. Он и не мечтал выступать против Луки: знал, что шансов у него нет, кто бы что о его таланте не твердил, и даже безосновательная вера Ивана в него не давала ни толики сил. Тилл был словно марионеткой с душой на показ, он был готов к проигрышу, был готов к тому, чтобы наконец увидеть тех, кто безвозвратно ушел. И с каждым шагом он все сильнее крошился на осколки: будто всем было мало страданий, будто только вкус его эмоций мог удовлетворить их. Лука играл не на чувствах, не на прошлом, он играл тупым стручком по оголенным венам. Невозможно было не поддаться, не окунуться туда, куда зовет тебя ведущий. И он снова оказывался там, в крови, смотря на смерть белого ворона и просто ломаясь, ломаясь и ломаясь и был слышен лишь хруст, хруст, хруст. Он открывает глаза и видит не Луку — видит его и давится, он не может петь, дышать, двигаться, лишь созерцать молясь. Он чувствует приближающуюся смерть на периферии, когда сквозь тьму слышит неодобрительный шум толпы. Но он не может заставить себя развеять видение, только не когда видит эту нежную-нежную улыбку и умирает до конца. Иллюзия распадается белыми птицами. Тилл лежит, и ему тепло. Хорошо. Больше не страшно. Публика ликует. Он закрывает глаза. Во рту вкус освобождения. Он никогда не покидал сцену.

☆

Темно, холодно, не страшно. Пусто. Тилл открывает глаза и ничего не меняется, все краски съели, смыли растворителем: бредни про рай и ад оказались бреднями. Он выдыхает, судорожно, пытаясь сохранять спокойствие. Все во тьме, вокруг нет ничего и никого. Это плохо. Он задыхается. Плачет. Навзрыд, хватается руками за ткань на груди и сжимает, будто это облегчит его боль. Почему болит после смерти? Почему так ноет его грудь, если в ней ничего не осталось? Лишь ненависть должна зудеть. Но и её нет. Он обещал не надеяться, не верить, не ждать, но вновь наступил на те же грабли. Тилл ударяет себя по щеке, слезы спадают с подбородка и остаются звоном во тьме. Он сжимает челюсти, воспитывает и разжигает в себе злость, ярость. В нем не осталось больше ничего, но ему нужно продолжать жить дальше, наперекор всему миру. Он поднимается на ноги и идет вперед, стремительно набирая скорость, утирая слезы руками, бежит, когда вдали тускнеет белый свет. Срывается во всю мощь, не боясь упасть. Тилл чувствует, будто летит, приближающийся свет слепит и он спотыкается, падает. В теплые руки. Кто-то крепко прижимает его к себе, будто наконец-то пойманного ребенка. Руки стискивают ребра. — Я не ждал тебя так скоро. Тилл слышит и ломается, ноги подкашиваются и они опускаются на пол. Руки согревают, от нежности их хочется плакать и он больше не сдерживается: делает нервный вдох и рассыпается в объятиях, слезами заливая чужую мерно вздымающуюся грудь. И сердце в ней бьется. Словно живое. — Все хорошо, Тилл. Ты в порядке. Все позади. Все кончилось. И голос его, предательски до краев наполненный любовью заставляет сжаться, дрожать всем телом и прижиматься щекой к груди ближе. Он не может перестать рыдать, так устал и выдохся, никакой надежды не осталось среди его звездной пыли души, он правда думал — таков конец. Тилл шмыгнул носом, медленно поднимая голову, заплаканными и туманными глазами вглядываясь в лицо Ивана: растрепанные черные волосы, спокойные глаза и заставляющая содрогаться улыбка. Тилл сжимает кулаки, комкая чужую одежду под ладонями, и чувствует как боль уходит, оставляя после себя злость. — Почему ты решил все за меня?! — он надрываясь, ловя губами собственные слезы, не может сдержать крика и бьет Ивана в грудь с каждым словом, так с трудом вырывающимся из его груди. — Почему не дал выбора? — уже тише говорит он. На миг во взгляде напротив проскальзывает непонимание, и Тилл хочет врезать ему в челюсть. Но Иван быстро приходит в себя и хватает чужие руки, останавливая их от лишних травм. Он осторожно касается ладонью щеки и вытирает слезы, не в силах оторвать взгляд от глаз Тилла, до краев наполненных чувством несправедливости, болью и горем. — Прости меня, Тилл, — шепчет он и соприкасается лбами. — Я взвалил на тебя слишком большую ношу, прости меня. Он скользит носом по шее вниз и сильнее стискивает в объятиях. Такому просто нельзя не поддаться. Тилл снова плачет, он чувствует как невидимые оковы наконец-то разрушаются и он может вдохнуть полной грудью. Чувство разливает по венам будто мир, покой и воздух. Плач усиливается. Он еще обязательно скажет Ивану тихое «прости», но сегодня он просто рад обрести ради него сгоревшую звезду. В конце концов за каждой потухшей звездой идет взрыв сверхновой, и если там они смогут наконец обрести чуждый им покой, Тилл сможет отпустить.