Wish Me

Коридор тянется зыбко, бесконечно, поглощая любое ощущение времени. Его стены покрыты дряхлыми, почти истлевшими гобеленами, из которых лишь местами угадываются сцены, веками рассказывающие уже многими позабытые легенды. Под зеленоватым мерцанием безразличных светлячков на укрытом паутинами потолке плиточный пол прорезан глубокими трещинами. Каждая плита кажется кривым зеркалом, отражающим лишь искажение, хаос и неизвестность; если присмотреться, то даже самые хрупкие отражения исчезают, становясь не более чем тенями того, кто приходит испытать свою удачу. Призрачный свет полыни, напоминающий отблеск потухающих свечей, струится по углам, создавая иллюзию бесконечного движения и тягучих таинств. Он освещает только отдельные участки пола и стен, чтобы не приходилось врезаться в каждый угол, при этом не давая полного обзора и даря спасительные закоулки, с которыми можно слиться бесформенной тенью. Кроссовки тихо сворачивают в каменную арку, переходя в новое помещение. Своды зала невообразимо высоки и буквально растворяются во мраке, как будто не имея ни начала, ни конца, а за ними - только бездна, которую никогда не коснётся ни один луч света. Здесь всё - даже стены - кажется осознанным, дышащим и древним, как сама земля, на которой строили этот странный, ни на что не похожий храм-крепость века назад. Высокие колонны, покрытые сетью трещин и лиловыми вьюнами, уходят ввысь, словно преданно поддерживая невидимый свод. На их поверхностях вырезаны знаки, линии, спирали и руны, смысл которых давно утратился, оставив лишь следы далёкого прошлого и духовную энергию, питающую это место. У каждого шага здесь ощущается вес веков, немой голос, нашёптывающий древние заклинания, когда-то сокрытые в рунах, которые мерцают бирюзой, то и дело улавливая движения теней. Откуда-то с дальнего конца зала доносится едва различимое шуршание, будто кто-то или что-то осторожно крадётся вдоль плинтуса. Пыльные завихрения кружатся по воздуху, поднимаясь и опускаясь в такт почти неслышному шёпоту. Где-то вдали, как отблеск холодной звезды, проглядывает свет окна, ведущего в комнату одного из трёх Оракулов. Вокруг него колышется туман, живущий своей жизнью, едва осязаемый, но словно охраняющий свет, подобно дымке, огибающей уязвимую свечу в ночи. Туманное мерцание тянется тонкой нитью сквозь зал, направляясь в сторону одного из укромных углов, туда, где в глубине помещения прячутся другие огоньки, подобные этому - таинственные обереги, наделённые силой знаний, недоступных для обычных людей. Вытянутые глаза напрягаются, всматриваясь в сумрачные участки среди мерцающих скоплений. Сердце взбудоражено колотится в груди, приходится закусить губу, чтобы не было слышно дыхания. Хёнджин едва сдерживается, чтобы не чертыхнуться вслух. Это ловушка. Окно покоев Оракула встроено в глухую стену, дверь, похоже, находится в другой части крыла. Внезапно сквозняк такой же старый, как стены этого зала, пробирается по полу, обтекает колонны и уносится в тёмные проходы, создавая ощущение, будто нечто живое проходит мимо. В нос ударяет запах хвои, что заставляет позвоночник с хрустом выпрямиться – Страж идёт. - В тот коридор, быстрее! С отчаянным шёпотом рукав толстовки тянут влево. В мерцающем сумраке зала блестят взволнованные глаза Чанбина. В следующую секунду тот срывается с места и исчезает во второй каменной арке, стараясь бежать быстро, но не топать слишком громко, чтобы не выдавать их местоположение с потрохами. Хёнджин мчится за ним, краем уха выцепляя то, что шорох длинных одежд в соседнем проходе становится громче. Они мелькают в холодном лунном свете балконных проёмов, бросаясь из тени в тень, пока их глаза нервно скользят по окружающему пространству, пытаясь уловить каждую выемку и найти что-то похожее на укрытие. Сердце Хёнджина грохочет в груди, в висках стучит. Запах хвои, ледяной и пробирающий, тянется за ними, смешиваясь с затхлым воздухом старого храма, полного духов прошлого и разбившихся надежд. Пыль под ногами взметается едва различимыми вихрями, лёгкие начинают немного гореть, но у них нет времени останавливаться - каждая секунда на вес золота. Наконец, в каком-то закоулке появляется проход в относительно просторное пространство. Когда парни достигают ряда старых деревянных столов, которыми заставлено всё помещение, Хёнджин первым падает на колени, проскальзывая под ближайший из них, а затем ползя подальше в самую глубь. Деревянная поверхность над головой покрыта глубоко врезавшимися зарубками и сетками из паутины с запутавшейся трухой. Чанбин тихо приземляется рядом, касаясь его плечом, и рвано вдыхает, чтобы успеть хотя бы немного выровнять дыхание, пока в обеденном зале не появился Страж. - Лучше иди под другой стол, - настойчиво шепчет Хёнджин, почти вжимаясь губами в его ухо, чтобы заглушить звуки по максимуму. – Если он схватит меня, то мы выиграем тебе время, ты добежишь до Оракула, нельзя чтобы он поймал тебя. Чанбин медлит секунду, не желая оставлять его одного, но потом всё же шустро перескакивает через два ряда и замирает, вжимаясь в широкую опорную ножку, чтобы как можно плотнее слиться с густой тенью. Оба почти задерживают дыхание, прислушиваясь к звукам вокруг. Тишина вязкая, как густой туман, но в ней, как иглы, прокалывают воздух едва слышные шорохи, шаг за шагом становящиеся ближе. В следующий миг их мир сужается до накаляющего мышцы страха и застревающего в гортани дыхания, потому как Страж останавливается на пороге обеденного зала. И, к великому разочарованию, не проходит дальше, а спрыгивает внутрь. Через прорези в ножках стола его приближающийся тёмный силуэт едва различим, но с каждым сантиметром он становится всё чётче, обрастая деталями в виде колышущихся складок бесконечно чернильной накидки и покрытых пылью сапог с толстой подошвой. Хёнджин медленно поднимает руку, зажимая себе рот ладонью. Страж останавливается в нескольких шагах от его стола, и он замирает, стараясь не шевельнуться, не моргнуть, не издать ни звука. Слышно только, как в собственных висках бьётся кровь. Становится страшно, что Страж это услышит и схватит его бледной жилистой рукой с каменными ногтями. Одна секунда тянется за другой. Сапоги сдвигаются с места и проходят дальше. Шуршит скатерть, которой был накрыт один из столов. Серая мышь с писком уносится в сторону мёртвого камина и прыгает в щель, исчезая в прорытом тоннеле. Слыша, как шаги переходят на соседний ряд, Хёнджин позволяет себе тихо выдохнуть через нос и с трудом сглатывает накопившуюся слюну. Он прикрывает глаза и начинает молиться непонятно кому. Просто посылает запросы во вселенную. Как уже было десять лет назад. Он даже представить не мог, что когда-нибудь вернётся в храм Мудрости. Только не после нескольких часов кошмара, которые он здесь провёл, будучи подростком. По глупости, конечно, но не то чтобы он сильно жалеет. Левое запястье начинает жечь. Раньше там был витиеватый символ храма – хранитель энергии, которую один раз в жизни можно обменять на возможность задать одному из трёх почивающих здесь Оракулов любой вопрос. Всё, что нужно, - это добраться до любого из них, не попавшись Стражу, патрулирующему территорию. Можно сделать это в одиночку, можно сделать это вдвоём. Если же тот тебя схватит, то заберёт и волшебную метку, полностью отняв шанс испытать удачу ещё раз, и целый год жизни. Не конец вселенной, конечно, но всё равно неприятно. Скамья скрипит по камням, с силой отталкиваясь и заставляя вздрогнуть. Хёнджин испуганно распахивает глаза и наклоняется, вглядываясь в зыбкую лунную темноту, разбавляемую лишь стелящимся вдоль углов туманом цвета полыни. Неужели нашёл? Страж заглядывает под стол, наклоняясь и проходясь по каменному полу чернильной тканью. Сердце пропускает удар. В следующую секунду тот выпрямляется и грузно шагает дальше. Грудь жжёт от желания с чувством выдохнуть и опасть на пол. Глаза видят очертания Чанбина, продолжающего вжиматься в ножку стола. Если не знать, что там кто-то прячется, то вряд ли можно что-то заметить. Слава Богу. Обошлось. Хёнджин вернулся сюда только ради него. Неделю назад Чанбин сказал, что у него есть важный личный вопрос, на который он очень хочет получить ответ. Он хотел лишь послушать какие-нибудь советы и подсказки, ведь Хёнджин оказался одним из немногих, кто смог добраться до Оракула. И сначала они просто разговаривали, обсуждали планы, варианты того, как можно обхитрить Стража, может создать какие-нибудь отвлекающие ловушки, которые бы шумом перекрывали движения. Однако через пару дней Хёнджин заявил, что пойдёт с ним. Чанбин естественно был против, он не хотел, чтобы ему опять пришлось переживать такой стресс и рисковать годом жизни. Но Хёнджин настоял, оперируя тем, что в общем-то и не против получить дозу адреналина, да и вдвоём шансов больше. На самом деле, он и сам засомневался в своей адекватности на фоне подобного крайне идиотского решения. В прошлый раз он пришёл в храм для того, чтобы ему сказали, где искать Кками – его любимую собаку, которая куда-то исчезла. Он так сильно скучал по ней, что в тайне от родителей пошёл и потратил свою энергетическую метку, поставив на кон год своей жизни. Кто-то осуждал его за то, что он просрал великую возможность на поиск какой-то псины. Но Хёнджин нашёл её в том месте, про которое сказал Оракул, и ни капли не жалел. Зачем ему ещё какие-то ответы? За великим смыслом вселенной он не гонится, да и много слухов ходило про тех, кто всё же задавал Оракулам подобные вопросы. Они казались сломленными, потерянными, слетали с катушек и запирались в своих домах. Ведь они даже не могли поделиться с кем-то своими знаниями: чары были таковы, что об ответе Оракулов нельзя было ни говорить, ни писать. Голос попросту исчезал, а пальцы не слушались. В любом случае, Хёнджин загорелся идеей помочь Чанбину. Ведь если этот вопрос важен для него, то это стоит риска. За те пару месяцев, что они знакомы, Хёнджин успел слишком сильно к нему привязаться. Что неудивительно. Сложно найти такого же понимающего человека, который видел бы в нём не только красивую мордашку и принимал все его закидоны, идиотские идеи, бесконтрольный смех и временами капризный характер. Недавно он начал ловить себя на том, что его взгляд задерживается на Чанбине дольше, чем хотелось бы признавать. И дело даже не в том, что его грубоватая, но всё равно по-дикому красивая внешность с нередкой кривой ухмылкой даже слишком в его вкусе. Чанбин внезапно стал тем человеком, перед которым Хёнджин может не притворяться, может быть искренним. Тот видит в нём больше, чем дерзость и легкомысленные поступки. Он замечает его раздражение, взрывы смеха, смущение, когда тот опускает взгляд и тараторит, чтобы его перекрыть, и может посмеяться над его несерьёзностью, при этом не осуждая и частенько давая затянуть себя в его безумие. Ему нравится, что Чанбин заботится, но никогда не ставит ему условий, не пытается изменить его или подстроить под собственные ожидания. Хёнджин ценит это молчаливое принятие, которое собирает его внутренний мир по кусочкам во что-то цельное. Рядом с Чанбином он может быть собой, без фильтров. Может, поэтому сейчас, когда страх всё ещё щекочет спину, и он прячется под этим старым столом, ему отчаянно хочется дотянуться до него, крепче сжать его руку, просто чтобы чувствовать его рядом и знать, что он не один. Как было в один из вечеров, когда они ходили на фестиваль фейерверков, после которого образовалась огромная толпа, и Чанбин не отпускал его руку, чтобы не потерять в потоке. Под столом тянется затяжное, давящее молчание, словно весь мир вокруг затаил дыхание вместе с ними. Окружающая лунная тьма кажется безграничной, и в этой вязкой тишине движутся только частицы кружащей пыли. Хёнджин всё же позволяет себе снова тихо вздохнуть, ещё крепче прижимаясь к каменному полу с ощущением, что его тело перестало слушаться - каждый мускул напряжён так, что кажется, ещё немного и он просто ляжет. Но тут позади раздаётся мягкий шорох и Хёнджин снова резко каменеет, вслушиваясь в приближающийся звук. Скрип, словно дрожащий воздух, прокатывается эхом, а за ним следует холодный свист ветра, пробегающий по полу зала. Жилистые пальцы постукивают по одной из пыльных столешниц. Подобравшиеся шаги начинают удаляться. Сапоги стучат по порогу и вскоре скрываются за поворотом, оставляя после себя острые дуновения хвои. Подождав ещё немного на всякий случай, Хёнджин поднимает голову и подаётся вперёд, выглядывая из-под стола. Сидящий в другом ряду Чанбин тоже отлипает, наконец, от деревянной опоры и ведёт занывшими плечами, наполовину выползая наружу. С четверть минуты они прислушиваются к царящим в храме звукам и почти гипнотизируя глазами проход. Затем их взгляды сталкиваются. Чанбин пальцами показывает знак «Окей» и Хёнджин кивает. Пронесло. - Я чуть не обосрался, - шепчет Чанбин, разминая спину. - Будешь срать – сри тихо хотя бы. Без симфоний. - Как когда у Сынмина днище прорвало после очередной его смузи с сельдереем и какой-то травой с газона? - Ой, фу, я до сих пор помню, как тогда воняло. - А ты-то чего, это не на твоём унитазе из него злые духи изгонялись. Изо рта вырывается хрюканье. Хёнджин тут зажимает свои губы рукой, чтобы смех не разлился по всему храму. Чанбин с наигранной угрозой замахивается на него, после чего тоже издаёт тихий смешок. Какое-то время он изучает Хёнджина взглядом и тянется вверх, снимая с медовых волос прилипшую паутину. Хёнджин хмурится, но не дёргается, медленно вдыхая в себя знакомый мятный парфюм. Аромат такой же свежий, как хвоя, но отдаёт приятной сладостью. Плечи Чанбина широкие и из-за того, что он подходит ближе и закидывает руку вверх, кажется, что он как будто приглашает обнять себя. В теле даже появляется импульс. Возможно, подначивающим фактором служит и уровень стресса. А тот кажется оплотом надёжности. Например, как когда он тащил на себе его пьяное тело домой или когда летом они всей компанией в шутку боролись в бассейне и он мог почувствовать жар его кожи на своей. В воздухе плавает тихое эхо их дыхания и слабый запах хвои, который постепенно растворяется среди каменных стен. Возможность вспомнить о чём-то приземлённом и немного посмеяться позволяет чуть расслабиться и взять небольшой перерыв перед очередной попыткой перехитрить потустороннее существо. А ещё кажется, что на фоне опасности они смотрят друг на друга дольше и пронзительнее, по возможности стараются держаться ближе, чувствуя друг в друге поддержку. - Долго ты меня ещё разглядывать будешь? Хёнджин приподнимает бровь, тихо усмехаясь, когда замечает, что хоть Чанбин и перестал копаться в его волосах, он всё равно продолжает смотреть на него. Чанбин кривит губой, видя наигранно высокомерное выражение и прекрасно слыша в его голосе тёплый подтон. Он мягко проводит пальцами по его плечу, как будто стряхивая пыль. - Просто засрался весь, - с ноткой поддразнивания шепчет Чанбин. - Хотя тебе идёт. Какие-то вайбы ворчливой ведьмы и заколдованного принца одновременно. Но больше ведьмы. - Херовые у тебя комплименты. - А ты хочешь, чтобы я засыпал тебя комплиментами? - А если и да? В прохладном пыльном воздухе возникает пауза. Чанбин вскидывает брови от такого ответа. Кажется, что они даже забывают, где именно находятся и что им угрожает. Разговоры друг с другом затягивают в себя уже по привычке, по наитию. Слишком сложно удержаться и не попытаться как-то задержать на себе внимание другого человека, напитаться его эмоциями. Через мгновение Чанбин тихо хмыкает, чуть щурясь. - Уверен, что выдержишь мой напор? Я ведь могу быть очень изобретательным. - Пока что все твои комплименты были на троечку. - Что ж, тогда давай я расскажу тебе, почему ты похож на ведьму. - И почему же? - Потому что раньше ведьм сжигали на костре за их бесконечную красоту. Поначалу Хёнджин даже не находится с ответом. Настолько это было неожиданно и настолько выбило все колкости из головы. Затем он фыркает и скрещивает руки на груди. - То есть, ты сжёг бы меня на костре? Чанбин задумчиво потирает подбородок. При этом на его лице вновь появляется кривая усмешка. Его привычка приподнимать только лишь левый уголок губ. Хотя сейчас, как и в большинстве случаев, его угольные глаза всё равно пропитаны спокойным теплом. - Ну, не знаю, если бы это гарантировало, что ты преследовал бы меня в каждой жизни и никогда не уходил, то, может, и сжёг бы. Эти слова озадачивают Хёнджина ещё сильнее. После осознания он как будто пытается найти в пространстве своего сознания ответ, но под руку ничего не попадается. Как он умудряется всегда так подловить его своими фразами, своим характером? Медовая голова покачивается, язык цыкает. Чтобы скрыть свою растерянность и по-дурацки застучавшее сердце, едва успевшее немного успокоиться после погони, он взмахивает рукой и отворачивается, делая вид, что не впечатлён. Пусть даже Со Чанбин – это единственный человек, которому достаточно сказать лишь пару слов, чтобы его впечатлить. Просто потому что у него затягивающие спокойные глаза и размеренный голос, проходящийся по всем нужным выбоинам так, как будто это ключ, занимающий своё место в замке, под который его выточили изначально. - Какой же ты дурак иногда, - шепчет Хёнджин, не оборачиваясь, но уголки его губ приподнимаются в предательской улыбке, скрытой в тени обеденного зала. Чанбин усмехается, ни слова не говоря. Он давно понял, что именно такие моменты с Хёнджином, когда каждый взгляд, каждый вздох наполнены его эмоциями и очарованием, которые перед людьми тот часто прячет за образом чуть эксцентричного иллюстратора с острым языком, пробуждают в нём что-то тихое, глубоко спрятанное, способное на сумасшедшие поступки ради его улыбки. Единственное, что он знает наверняка, - это то, что рядом с Хёнджином ему хочется быть смешным, сильным, надёжным, находить самые неожиданные слова и смотреть, как медовые пряди смущённо опадают на его лоб, а тот делает вид, что ему наплевать, когда на деле тот радуется непредвзятому отношению к себе, как ребёнок. Вопрос лишь в том, что именно это значит для него самого. Хёнджин, ощутив взгляд на себе, медленно оборачивается. Скрещённые на груди руки, приподнятая бровь – он готов выдать что-то остроумное, чтобы вернуть контроль и прикрыть покрывалом то, что щекочет его под рёбрами. Но, взглянув в спокойные угольные глаза Чанбина, смягчается и лишь дёргает уголком губ. Он не может острить с ним слишком сильно, потому что не хочет случайно сделать больно. Другим не страшно. Но ранить Чанбина, который терпит все его выходки и поддерживает новые начинания, единственный веря в него как будто безоговорочно, кажется преступлением. - Ну что, идём мы искать ответ на твой вопрос или нет? - Идём. Слова Чанбина звучат с явным энтузиазмом, в котором ощущается больше решительности. Как будто что-то заставило его захотеть получить чёткий ответ ещё сильнее. Они делают шаг в коридор, окунаясь в запах старых камней, от которых идёт гудящий холод. После короткого отдыха дышится чуть легче. Вспоминается, что даже если их поймают, это не будет концом их жизней. Только лишь потеряется год. Чего всё равно хотелось бы избежать и добраться до заветной цели, чтобы полтора часа, которые они здесь бродят, были не зря. Каждый шаг отзывается в сердце пылающей надеждой, одновременно пугающей и манящей. По мере того как они углубляются в храм, ощущение пространства становится более расплывчатым. Все коридоры и залы похожи друг на друга, равно как и лестницы, по которым они поднимаются выше, либо вновь спускаются, если становится слышно шаги, пускающие тонкий хвойный аромат на много метров вперёд. Высокие потолки, поддерживаемые массивными колоннами, создают атмосферу уединённости и как будто даже защищённости, но не для людей, а для духовного наследия, словно в этом святилище надёжно спрятаны тайны, которые должны жить вечно. Словно всё вокруг пропитано неведомой силой, под которой даже самые крепкие камни ощущают лёгкость. Очередной коридор с гобеленами. Потолок сверкает изумрудными светлячками. Хёнджин краем глаза замечает, как Чанбин сначала замирает, а затем напряжённо оглядывается, щурясь. Сердце беспокойно срываются с места. - Что? Ты его слышишь? - Шёпот. Мне кажется, я слышу шёпот Оракула. Мы случайно не здесь были? Хёнджин выпрямляется и делает шаг вперёд, усиленно всматриваясь в полынный полумрак. Ладонь проводит по холодному, как будто даже влажному гобелену с драконом. Если так подумать, больше они нигде не попадались. В других частях храма были либо голые стены, либо рамы. - Вроде бы да. - И в зале было его окно. - Да, а значит… - вытянутые глаза скользят по коридору. – Вход должен быть в той части. Парни взволнованно переглядываются, начиная улыбаться. Наконец-то. После стольких блужданий и вжимания в тени со страхом сделать лишний вдох. Хёнджин чувствует, как в груди разгорается огонёк триумфа – у них получилось, он смог помочь Чанбину с чем-то важным, он не просто бесполезный художник, рисующий картинки для детских книжек. Он ощущает, как с каждым сделанным шагом тело наполняется лёгкостью и нетерпением. Но в следующую секунду всё меняется. Едва они начинают двигаться к коридору, предполагающему наличие двери в покои Оракула, позади раздаётся хриплый шорох. Это даже как будто не шаги, не скрип, а такой шелестящий зловещий звук, словно обтянутые кожей крылья скользят по каменным стенам, подбираясь всё ближе и перекрывая все пути. Хёнджин непроизвольно каменеет, сердце замедляет ритм прежде, чем истерично забарабанить. В угольных глазах Чанбина отражается такой же отчаянный страх. Почему сейчас? В следующее мгновение свет в коридоре меркнет, изумрудные светлячки тускнеют, погружая их в почти полную темноту, есть только полынный туман. - Бежим, - тихо шепчет Чанбин. Не обмениваясь лишними словами, они бросаются вперёд. Шаги гулко отдаются в коридоре, их дыхание сливается с каждым толчком сердца, истошно качающего кровь. Страж всё-таки нашёл их. Он как будто чуял их с самого начала, словно охотник, ощущающий запах добычи, и отпускал специально, чтобы играться, а теперь решил поймать их в момент, когда от победы отделяет буквально минута. Чтобы раздавить их гордость и дерзость посильнее. Они, простые люди, решили бросить вызов магическим силам. Спортивный Чанбин первым выбегает на поворот, почти что врезаясь в торчащую колонну со светящимися рунами, но выправляется и ждёт Хёнджина, который, споткнувшись о какие-то обломки, не совсем поспевает за ним. Сипло втянув острый воздух, Хёнджин оборачивается и едва не давится, впервые полноценно видя Стража воочию - тёмная фигура неуклонно движется по коридору. Лицо существа скрыто во мраке, только лишь глаза горят алыми рубинами. Он словно составлен из самой тьмы, его громоздкая фигура постепенно заполняет пространство, преграждая путь назад. Чернильные одежды колышутся поглощающей свет рекой. От него исходит безграничный хвойный холод, пронизывающий до костей, заставляющий всё тело буквально врастать в каменный пол, сдаваясь под его энергией, пришедшей из совершенно другого мира. - Хёнджин! - голос Чанбина звенит тревогой и басом отдаётся от стен. – Побежали! Однако Хёнджин не срывается следом, борясь с противоречивыми мыслями. Да, он хочет поддаться импульсу, прыгнуть вперёд, схватить Чанбина за руку и изо всех сил побежать к Оракулу, но понимает - времени не хватит. Стоит им метнуться в коридор, как Страж помчится за ними и схватит обоих, а этого допустить нельзя. Нельзя позволить Чанбину просрать свой шанс, нельзя его подвести. Тот должен добраться до Оракула во что бы то ни стало. Зубы стискиваются, взгляд твердеет. - Больше уже не получится убегать. Он нас нашёл и не отпустит, не когда мы так близко, другой попытки не будет. Беги к Оракулу. Я задержу его. Он оборачивается к Чанбину, вытянутые глаза полны решимости. Сквозняк подбрасывает медовые пряди. На мгновение он протягивает руку, но не дотягивается и потому будто передаёт всю накопленную теплоту и веру в него. - Ёбу дал?! Я не оставлю тебя! - Со мной всё будет нормально. - Ты потеряешь год жи… - Да плевать я хотел, давай, Бин, беги! Яростно махнув в его сторону, Хёнджин разворачивается и делает шаг вперёд, поворачиваясь к Стражу. В его взгляде помимо страха горит абсолютная решимость. Он не знает, чего ожидать и как это произойдёт. Столкновение с потусторонним существом кажется самым что ни на есть кошмаром. Однако ему уже поднадоело жаться и вздрагивать от каждого звука. Пора с этим кончать. Если сейчас они оба струсят и будут мяться, то Страж схватит их обоих. Челюсти со скрипом сжимаются, костяшки на кулаках белеют. Кроссовки срываются с места. Хёнджин, не давая себе времени передумать, несётся вперёд на сгущающуюся тьму, раскидывая руки и готовясь вцепиться в Стража изо всех сил, чтобы по максимуму его задержать. Чанбин должен успеть. Лицо обдаёт морозным дуновением хвои, алые рубины почти слепят, грозно сверкая. Встреча с тьмой оказывается резкой, оглушающей и совершенно не похожей ни на что другое. Хёнджин влетает в неё так, словно за секунду срывается с обрыва в ледяную воду, а затем будто растворяется, теряя ощущение времени и пространства. Лёгкие обжигает хвойный холод, дыхание сперва сбивается, а затем и вовсе замирает. Вокруг - ничего, кроме густой черноты, которая наполняется звуками: слабое, рваное шипение, будто змеиное дыхание, и глухой удар сердца, слишком объёмный, слишком громкий. Он чувствует, как что-то крепко сжимает его запястья, удерживая в этом чужом и пугающем пространстве. Голова кружится, веки становятся тяжелее, как будто сама тьма замораживает в нём жизнь. Перед глазами начинают мелькать размытые образы, но каждый ускользает прежде, чем удаётся распознать его. Хёнджин теряет связь с реальностью, сердце медленно затихает, и всё, что остаётся - глухое шипение, пустота и холод. Глазные яблоки покалывает. Гудение проносится по костям. Лёгкие делают глубокий осознанный вдох. Когда он снова приходит в себя, свет мягко касается его лица. Слабый, но тёплый, он словно проникает прямо под кожу, выбивая из тела остатки хвойного холода. Пахнет сладкой мятой. Хёнджин с трудом разлепляет веки, его взгляд рассеян, пока он не осознаёт, что вокруг уже не мрачный храм, а открытое пространство. Он оказывается на улице в шуме деревьев, на одной из скамеек у каменных ворот в сливовом закате вечернего города, где улавливается запах прошедшего дождя. Голова опасливо дёргается в сторону, но выравнивается, восстанавливая контроль, и поворачивается. Рядом с ним, на соседней половине скамьи, сидит Чанбин, смотря на него с выражением, в котором смешаны глубокая тревога и нервоз, затем сменяющиеся колоссальным облегчением. Он молчит, но взгляд угольных глаз полон какой-то несвойственной нежности, словно в этот момент для него не существует ничего и никого, кроме приходящего в себя Хёнджина. Вид Чанбина сразу же возвращает его к тому моменту, когда он бросился на Стража, чтобы дать ему шанс совершить забег до заветных покоев. - Смог? Ты добежал? - голос Хёнджина поначалу дрожит от слабости и восстанавливается не сразу. - Да, - тот коротко кивает и показывает запястье с исчезнувшей меткой, но в его глазах виден едва заметный отблеск как будто даже какой-то вины. - Я поговорил с Оракулом. Хёнджин облегчённо выдыхает, ощущая, как его напряжённые мышцы полноценно отпускает. Всё было не зря. Он смог ему помочь. Хёнджин приподнимается, затем загораясь интересом. Возвращающиеся силы подталкивают мысли дальше. Влажный свежий воздух достаточно быстро отрезвляет его, полноценно затаскивая обратно в реальность. - И что он тебе сказал? Ну в смысле, я знаю, что не сможешь сказать ответ, но какой был вопрос? Теперь ты мне можешь сказать? Чанбин не отвечает. В угольных глазах продолжает витать та же непонятная вина. Он лишь мягко, но с какой-то внутренней уверенностью касается его щеки, словно проверяя, что Хёнджин действительно здесь, целый и невредимый. Собирает его тепло. Затем, словно принимая какое-то серьёзное решение, к которому он долго шёл, Чанбин придвигается ближе и мягко, но одновременно решительно целует его. Вытянутые глаза расширяются. От сладкой мяты даже начинает кружиться голова, почти выталкивая обратно за пределы реальности. Действие неожиданное, но тёплое, от которого кожа начинает волнительно гореть, а сердце дребезжать. Хёнджин сначала замирает, ошеломлённый, после чего поддаётся инстинктам и чуть прижимается в ответ, не сопротивляясь приятным ощущениям. Тем, которых он в тайне хотел уже давно. Правда затем в голове что-то щёлкает. Встают на свои места детали, выстраивающую определённую картину. Чанбин не может передать услышанный ответ словами. Значит он передаёт его действиями. Теперь. Хотя до этого он всячески отказывался даже намекать на свой вопрос. Хёнджин отстраняется, хватая его за воротник. - Ты, блять, серьёзно? - его голос звучит почти с обвинением, но глаза горят от переизбытка эмоций. – Ты… сука, ты правда потратил свой единственный шанс, чтобы спросить Оракула об этом? Почему ты просто не спросил меня, придурок? Чанбин лишь усмехается, глядя на него с мягким, чуть виноватым выражением, но глаза его искрятся. Широкие плечи пожимаются, делая крепкого парня, вполне способного уложить на землю парочку других, неожиданно уязвимым. - Мне было ссыкотно, - он, наконец, признаётся. - Ты же понимаешь. Ты… ты слишком… слишком особенный, чтобы тебе всрался кто-то вроде меня. Я… я не был уверен, что ты флиртуешь со мной по приколу или, ну, потому что тоже заинтересован. - Идиот, господи, какой же ты придурок, - неверующе шепчет Хёнджин, прикрывая глаза, но затем буквально впиваясь в него взглядом и проходясь пальцами по шее. – На тебя столько мужиков и девок слюни пускают, ты вообще конченный, что ли? Я… это, блин, я не мог понять всрался тебе такой психованный, как я, или нет, когда ты буквально мистер идеал. - Я мистер идеал для тебя? - Конечно, Бин, идиота кусок. Стал бы я с тобой проводить все свои выходные и столько про себя рассказывать. Я тебе доверяю больше, чем себе. Чанбин сидит молча, глядя на Хёнджина с сожалением. Загоревшаяся трепетная радость вновь сдавливается чувством вины и злостью на себя, на свою трусость. Столкнуться с потусторонним Стражем не так страшно, как со своими чувствами. Его улыбка на миг меркнет, и он вздыхает, будто под тяжестью осознания того, чего всё это в итоге стоило. - Прости, - говорит Чанбин; его голос звучит тепло, но с явной грустью. – Я знаю, я просто конченный долбоёб. Я думал, что смогу тебя защитить, я хотел протащить нас обоих, но ты… ради меня… Мне правда пиздец как жаль, что тебе пришлось отдать целый год из-за того, что я не смог просто… Просто взять свои яйца в кулак и поговорить с тобой. Спросить у тебя, а не у Оракула. Я боялся тебя потерять. И теперь у тебя меньше времени из-за меня. Хёнджин поднимает бровь, но не отводит взгляда, не показывая обиды, хотя его глаза всё ещё блестят напряжением последних часов. Землистый ветер ерошит мёд и уголь. Вдали слышно звонок велосипеда, лай собак в парке. Звуки обычного нормального мира. Хёнджин грузно выдыхает, серьёзно обдумывая услышанное. Затем он чуть подаётся вперёд, и уголок его губ дрожит, как будто вот-вот поднимется в улыбке. - Совсем обнаглел забирать у меня роль королевы драмы? Развёл тут, - с лёгким фырканьем отвечает он, однако в его словах нет упрёка. - Один год - это херня, если это значит, что теперь всё понятно. Будешь отрабатывать. Чанбин, чуть склонив голову, снова смотрит на него. Сначала вопросительно, с сомнением. Затем его лицо мягко озаряется кривой улыбкой. - Как пожелаешь, королева драмы, - он касается пальцами руки Хёнджина, затем крепко её. – Каждый год сделаем таким, чтобы под конец уже всё перепробовать и вообще от этой жизни на пару заебаться. Буду выполнять все твои капризы. - А ты потянешь-то мои капризы, Бин? - Хёнджин хитро прищуривается, но его глаза радостно искрятся, выдавая, что на самом деле он очень даже не против такого обмена. - Я парень крепкий. На мне вполне можно ездить. - Даже так. Что ж, посмотрим, как на тебе можно ездить. Хёнджин красноречиво вскидывает брови и Чанбин смеётся, но в его смехе слышен оттенок облегчения, будто он, наконец, сбросил груз, давно давивший на плечи. Он не против. Только за. Лишь бы Хёнджин был под боком со всеми своими заскоками и заразительным безумием. Скамейка под ними поскрипывает, когда они обхватывают друг друга крепче, ветви деревьев покачиваются, заслоняя свет фонарей и бросая на их лица тени, подсвечиваемые сливовым закатом. Мир вокруг, обычный и спокойный, кажется, с каким-то почтением поглаживает по головам тех, кто только что совершил едва ли не невозможное. Ради чего-то, что кажется таким простым в теории, но для человека, со своими уязвимыми чувствами, оказывается даже более пугающим, чем древние тайны. Вокруг всё тот же густой вечер, всё тот же парк, но для них обоих это место уже обрело иной оттенок. Словно каждый шаг, каждый шорох теперь скрывает какие-то новые возможности, которые они ещё не успели исследовать. От которых сдерживали себя, не зная, можно ли шагнуть за грань или это отзовётся болью отказа. Хёнджин смотрит на Чанбина, не отрываясь, впервые не сдерживая себя и не стараясь прервать это, чтобы не было слишком очевидно. И неожиданно его охватывает чувство покоя, которого он никогда не знал. Тяжёлый вопрос, давивший на плечи, остался где-то в недрах мрачного храма, укрытого полынным туманом. Он улыбается и подаётся вперёд, прося поцелуй, который тут же с энтузиазмом получает. Рука Чанбина на талии греет буквально каждую клетку. Даёт чувство полной уверенности, что они теперь точно будут всегда рядом. Может быть на год меньше. Зато с полной отдачей. Среди холодных камней шелестят чернильные одежды. Жилистые пальцы перебирают отобранные метки, как игральные кубики, бренча ими в мешке из нефритового руна жизни. В полночь те станут частью вселенной, породят из себя новую жизнь. Таков круговорот энергии в природе. А в янтарных покоях со стенами, которые вдоль и поперёк исписаны бирюзовыми рунами, чёрное перо выводит новые строки в альманахе Мудрости. Негласная истина, которой никогда не суждено прозвучать. Ведь самого главного словами не объять.