Никому.

Он не знает, сколько сейчас времени, который день и день ли вообще. Не знает сколько он тут находится и ещё будет находиться. Ничего не знает. И осознание этого больно бьёт куда-то под рёбра, быть может даже в самое немцево сердце. Ориентироваться приходится лишь по чужим, тяжёлым шагам. Не в днях ориентироваться, не в времени суток, а в том, когда будет больно. Ведь его шаги могли слышится и по несколько раз на дню, днём или ночью, не давая немцу ни малейшего ориентира. Решил, видимо, медленно и безумно мучительно сводить его, немца, с ума осознанием того, что он здесь абсолютно беззащитен и беспомощен. И это впрямь вгрызалось то ли в сам мозг, зарываясь глубоко в извилины, то ли просто туманило сознание. Он уже не знал. Ничего не знал. И сейчас тоже вслушивался в шуршание где-то за дверью, что есть силы вжимаясь спиной в дальный угол просторной комнаты. Кажется, подвала. Ноги плотно прижал груди, руками закрывал голову, до боли сжимая длинными пальцами чёрные локоны волос. Пришёл, а ведь только дал немцу расслабиться, не возвращаясь в это местечко уже пару дней. Пару долгих, спокойных дней. И он жмётся пуще прежнего ,когда слышит скрип двери, кусая и так изодраные в хлам бледные губы, что тут же наливались красным, ярким, красивым, стоило только размазать кровь меж них. Но сейчас не размазывает, лишь чувствует ,как капля падает вниз, цепляясь за бедро хозяина и ядрёной полосой скользя уже по нему. Прислушивается. Крупная, такая что кажется, могла без проблем сломать немцеву дурную черепушку, ладонь ложится на самую макушку, гладит поверх рук. Но немец не ластится, наоборот, в разы сильнее сжимается. Играть русский совсем не умел, даже пару секунд. И впрямь, стоит только неконтролируемо громко вздохнуть – цепляется в темную макушку, заставляя задрать голову, посмотреть обречёнными голубыми глазами на себя. И в глазах этих читается неподдельный страх, боль, уходящая куда-то глубоко в черные узкие зрачки. Хорошо, что боится. Если боится – значит жить, псина эдакая, хочет. Но он не даст жизни. Немец уже его собственность. Никто оспаривать такое решение не соберётся – себе дороже. А немец и так и сяк уже давненько бесполезен. Мешал только всем, даже внуку, своей злобой да жестокостью, хоть и действовал весьма логично, думал, а не просто спускал пулемётные очереди. Тянет со всей своей силы, что вилась в руках крепкими мышцами, заставляет опрокинуться на просевший матрац, на котором немец и сидел. Силком заставляет убрать от лица руки, вглядываясь в точёные, угловатые немецкие черты. Заносит руку и не жалея бьёт. Прямо в лицо, так, что немец аж голову поворачивает, сжимается весь, жмурится, втягивая голову в плечи в ожидании следующего удара. —Я тебя, гадюка, научу, как меня встречать нужно.. Смотри на меня, змея! — хватает Хардвига уже за подбородок, дёргает, буквально вынуждая глаза открыть и смотреть безо всякой надежды. А ежеле бы надежда там, где-нибудь в синей глубине глаз и теплилась бы.. Выбил бы с корнем. Но монарх своего положения всё же не признает, пинается, а когда на секунду руку отпускает, со всей силы бьёт куда-то в союзову скулу. — Чтоб тебя чер-рти др-рали, выр-родок! — с акцентом, картаво, чуть неразборчиво, но говорит на русском. Единожды уже хватило того, что его почти задушили за немецкую речь. Он знает, Савелий бы не убил, но это не отменяет жгучей, пожирающей боли в легких и стойкого ощущения своей беспомощности и ничтожности. Союз стягивает с себя тяжёлый, с прямой бляхой, армейский ремень, но убирает в сторону. Тепереча хватает арийца за острые плечи, переворачивает, утыкая носом в матрац, заставляя вдохнуть запах затхлости и влаги. И руки заламывает за спиной, в несколько раз, словно буйной кобыле, перематывая ремнём запястья. И обратно на спину ворощает, за бёдра к себе притягивает, заставляя широко раздвинуть под давлением своего тела, вновь хватает одной рукой лебединую немцеву шею. Гадёныш ведь в аристократах жизнь свою числился, вот и вырос такой мерзкий, взбалмошный и высокомерный, и столь же притягательно аккуратный, внешне нежный. Таких только бить, рвать, да жизни учить. И он этим несомненно займётся. И жмёт, жмёт, до помутнения в глазах брюнета, до того, что он вместо судорожных вдохов хрипит, до аккурат надувшейся артерии. И лишь тогда ослабляет хватку, дав возможность остудить горящие огнём лёгкие глотком влажного, прохладного воздуха. Второй рукой уже орудует где-то снизу. Рывком, неаккуратным и болезненным, стягивает с немца брюки, тут же сминает бедро совершенно силы не расчитывая, на что ариец отзывается задушенным шипением, дёргается, стараясь извернуться, ускользнуть из-под мазолистых ладоней. Следом лишается и белья, оставляя на обозрение все места срамные, чем русский пользуется, руку дальше спускает, упирается пальцами, сразу двумя, в сжавшиеся мышцы и не без труда проталкивает внутрь. И тут уже ариец не выдерживает, вскрикивает, чувствуя, как по щекам тянутся жгучие слёзы, да после затравленно мычит в такт толчкам, неравномерным и болезненным. И мычит вовсе не от удовольствия. Много времени даже на такую скудную растяжку коммунист не тратит, вскоре и пальцы вынимает, нетерпеливо спуская собственные брюки да трусы на бёдра. На ладонь плюёт, в пару движений растирает вязкую слюну по члену, дабы самому шибко больно не сделалось, и тут же, только удобно пристроившись, толкается внутрь. И монархиста затыкает другой рукой, зажимая ему рот да позволяя доносится лишь жалобному мычанию да всхлипам. А немец жмурится, изо всех сил из под чужих ладоней уйти пытаясь, хнычет, ногтями впивается в ладони до ноющей боли, дабы отвлечься хоть как-то. Не получается. А русский не жалеет, толкается дальше, грубо, резко, по животному и так же без ритма. Когда вздумается медленнее, когда быстрее, таким образом вовсе выбивая из арийца последние надежды на что-то светлое. И вбивается в тесное, жаркое нутро, рычит, вновь сильнее руку к губам немцевым жмёт, да исходит через пару минут на глубокий, низкий грудной стон, или рык. Монарх не разбирал. Наконец заканчивается пытка, руки немцу развязывают, позволяя вытереть слёзы с лица, ловя и его взгляд – затравленный, полный беспомощной ненависти, злобы. И русский вновь заносит руку, обеспечивая немцу отдых хотя бы на пару часов. Бьёт, вовсе отключая того.