А в глазах не отражался фейерверк

В воздухе пахнет озоном и кровью. Осевшая белым пепелом штукатурка пылит ботинки. Шумно. Туда-сюда бегают люди в форме, лезут со своими огромными камерами журналисты всех мастей, суетятся толпы врачи вокруг пострадавшего миллиардера, и лишь парочка белых халатов крутится вокруг столь знаменитого Игоря Грома. К Разумовскому не подходит никто. Его грудь почти незаметно, но вздымается. Пульс слабый, затихающий, но сердечко еще неохотно бьется. Вот только мертвых прощают быстрее — не так ли? Потому все дружно решили — пусть умрет. Пусть умрет. Высокая фигура в приталенном красном пальто как слишком крупный пазл втиснутый в мелкую мозаику. Настолько неестественнен, насколько это возможно. В этой композиции ужаса и разгрома не ей место. И казалось бы не заметить столь неординарную личность, пришедшую посмотреть на чужое горе — невозможно. Но никто. Абсолютно никто не обращал внимание на то, как фигура скользнула юркой змейкой мимо людей в форме и шагнула прямо в жерло трагедии. Тонкие каблучки сапожек застучали по полу. Цок-цок-цок. Длинные пальцы поддели вуаль. Берет упал рядом с уже не двигающимся человеком. Фигура опустилась на корточки. — Интересненько… — певуче растягивая слоги, прошептал внезапно мужской голос. Юный, звонкий, но мужской. Рука небрежно откинул с чужого лица грязные, запутавшиеся волосы. Пульс почти не прощупывался. Оставались буквально секунды до того, как раненный умрет. — Впрочем. Почему бы не попробовать? Обхватив измученное тело, неизвестный почти невесомо погладил белесую шею Разумовского, прежде чем впиться зубами в ледяную плоть. Тело пробило судорогой, но сил сопротивляться у Сергея не было. Его то выбрасывало в жестокую реальность, где все жутко горело и болело, то вновь утягивало в ледяное марево беспамятства. В моменты просветления сознания ему хотелось выцарапать огонь из своей груди. Так жгло. Так жгло… Так жгло!!! В моменты, когда сознание плыло и позволяло забыться, Сергей видел людей. Он не узнавал их. А они звали его. Кто-то дружелюбно, кто-то враждебно, а кто-то шарахался от него как от прокаженного. Сергей видел воспоминания. Свои воспоминания. Видел, но не признавал их. Пусть даже ребенок в поношенном свитере был знаком — каждый день, на протяжении одиннадцати лет, видел его в зеркале — не получалось сопоставить этот светлый образ с собой. Тот ребенок был счастливым. Искренним. А был счастлив Разумовский? Ну хотя бы раз? Хотя бы пять минут? Мысли роились в кружащемся сознании словно дикие осы. Ни одну из них нельзя было ухватить за край. Они болезненно жалили раз за разом. А Сергей ничего не понимал. Хотел, но не понимал. Мысль поступала в голову. Раздражала нервные окончания, несла какой-то смысл, но он ускользал от Сергея горным скорым ручейком раз за разом. Что это было? Что происходило с ним? Вот так чувствуется смерть? Или он сходил с ума? Снова. СНОВА! Хотелось орать до хрипа, срывая больное горло. Язык не слушался. Хотелось открыть глаза. Веки были словно каменные. Хотелось заплакать. Но слез не осталось. Хотелось сделать хоть что-то! Или умереть, или вдохнуть полной грудью. Лучше конечно первое. Жизнь с недавних пор пугала гораздо сильнее смерти. Незнакомец с явным усилием оторвался от кровоточащей шеи. Облизнув пухлые губы, он сыто оскалился. — Дело сделано, голубчик. Дальше все зависит лишь от вас. И повинуясь внезапному порыву необъятной нежности, неизвестный почти невинно целует две крохотные ранки на шее. — Вкусно… Набрасывая на размеренно задышавшее тело свое пальто, он поднимает Разумовского на руки, даже не напрягаясь. — Должны будете, голубчик!