Поиграем

      – Поиграем?       Арсению на глаза ложатся горячие ладони, и оборачиваться, конечно, не надо, чтобы понять, кому пришла в голову идея поиграть после выматывающих съёмок. Арсений заебался страшно, перспектива выходить из гримёрки, с кем-то говорить, что-то делать приводит его в ужас. Хочется только одного – домой и спать, часов двадцать желательно. Такой роскоши ему не видать, и от этого Арсений заебался тоже. Если бы кто-то – любой, кто не Антон – пристал к нему сейчас, он бы пожалел об этом в первые пять секунд. Димка и Серёжа в курсе, не лезут, Антон тоже в курсе, но когда его это останавливало.       Арсений в который раз с лёгким удивлением понимает, что злиться на Антона не может. Вот не может, и всё. Он улыбается, как дурак влюблённый – хотя почему как – и накрывает его руки своими.       – Нет, Арс, мы же играем, а в любой игре есть правила, – шёпот обжигает ухо, и нет, к такому привыкнуть невозможно, неважно, сколько лет прошло. От жаркого дыхания Антона у Арсения по всему телу мурашки разбегаются, ноги подкашиваются, наверняка стыдный румянец появляется на щеках. Судя по довольному хмыканью – да, он опять краснеет, а кое-кому это чертовски нравится.       – И какие же правила в нашей игре?       – Только одно. Не забывай: у тебя нет рук.       – Ах вот как? Тебе так зашла новая импровизация? А зрители-то в каком восторге будут…       – Ну ещё бы, ты ведь и в рот мне пальцами залезал, и облапал всего. Фансервис ходячий.       – Не я такой, импровизация такая… И что же, тебе мало? Или хочешь вместо меня попробовать… чужими руками стать?       – Да-да, Арсюш, именно это. А теперь замолчи и наслаждайся.       Арсений хочет что-нибудь язвительное выдать насчёт Арсюшей и прочих идиотских сокращений своего имени, но все слова исчезают разом, когда Антон прикусывает мочку уха и прочерчивает дорожку поцелуев по шее вниз. Замирает так, чуть прихватив кожу губами, а руки… о, его руки что-то невообразимое творят. Мыслей тоже не остаётся. Арсений весь там, в этих ласковых прикосновениях, мягких, дразняще неспешных движениях.       Антон заводит руки Арсения за спину и, боже мой, извращенец несчастный, связывает чем-то похожим на галстук. Потом, как в шоу, свои руки просовывает ему подмышками и начинает с ключиц – скользит кончиками пальцев осторожно и очень, очень медленно, обжигая даже через ткань футболки. После переходит на плечи, и Арсений уже не может сдержаться – тихо стонет, лихорадочно пытаясь вспомнить, запер ли он дверь гримёрки, нет ли здесь каких-то забытых вещей, за которыми парни в теории могут вернуться… Антону плевать, он явно о таком не думает – спускается по плечам вниз, не пропуская ни сантиметра кожи. Кожа горит, и ничерта не спасает одежда. Чтоб тебя, Шастун, бессовестный ты, невыносимый, невозможный…       Арсений упускает момент, когда руки Антона стягивают рубашку с его плеч, забираются под футболку – и всё, больше никаких преград, никакого спасения от этого ужасного человека. Антон словно мысли читает – смеётся Арсению в шею, кусает легонько, а руки-то не останавливаются, продолжают мягко оглаживать грудь, задевая соски… уже не только задевая – прихватывая, выкручивая, и это пиздец, пиздец как хорошо. Арсений откидывает назад голову и стонет опять, нетерпеливо ёрзая, пытаясь высвободить запястья. Антон связал крепко. И попытки эти, само собой, доставляют ужасному человеку большое удовольствие.       – Нет рук, Арс, ты же помнишь? – мурлычет он этим своим низким бархатистым голосом – одного голоса достаточно, чтобы свести Арсения с ума. А пальцы Антона всё так же медленно спускаются ниже, поддевают пояс штанов и сразу же отпускают, возвращаясь обратно к груди. Шастун. Шастун, мать его, король прелюдий, знает же, что так нельзя, Арсений уже на грани, ему безумно, безумно хочется… знает и пользуется этим, сволочь, и самый, блять, подходящий момент нашёл. Арсений снова чувствует его руки на своих бёдрах и с ужасом понимает, что в первый раз готов кончить буквально от одних только прикосновений. Даже если Антон не завершит то, что начал – без разницы, он реально какого-то нового уровня в предварительных ласках достиг, обучающие курсы на ютубе смотрел, что ли?       – Шаст… Шаст, это пиздец… ты пиздец… ты что вытворяешь-то вообще…       – Играю, мой хороший. Я сразу подумал, что потенциал этой импровизации не раскрыт.       – Раскрыл?       – А ты как считаешь?       – О да. В полной мере.       Антон внезапно убирает руки, отходит и садится на диван, весь из себя такой невозмутимый, что Арсению немедленно хочется на него наброситься, поцеловать и за губу укусить, чтобы хоть немного этот идеальный образ подпортить. Кое-как распутавшись и швырнув галстук не глядя в сторону, Арсений мельком смотрит в зеркало и тут же отводит глаза. Красавец, нечего сказать. Выглядит ровно как человек, которого только что почти выебали в гримёрке.       Наверняка так же думают и Дима с Серёжей – вещи они не забыли, но вернулись посмотреть, чего их друзья-товарищи так долго копаются. Димка, едва порог переступает, глаза к потолку закатывает и выразительно хмыкает, мол, понятно всё с вами, а чего ещё от вас ожидать, извращенцы… Серёжа смотрит на них долгим задумчивым взглядом, берёт Диму за локоть и аккуратно выводит в коридор, не забыв прикрыть за собой дверь. Арсений и Антон как-то единогласно решили ничего парням о своих отношениях не говорить, но, кажется, и нужды в этом больше нет.       – Сволочь ты, Шаст.       – Тоже мне Америку открыл, Арс.       – Вот домой доберёмся, и я тебе…       – О, так мы вместе сегодня добираемся?       – После этого? Головой-то своей подумай и глупых вопросов не задавай.       – Отлично, я как раз не доигрался и планирую продолжить…       – Продолжишь. В следующем выпуске. Снова вдвоём эту импровизацию играть будем. Только местами поменяемся, чтобы… как сейчас.       – Серьёзно? Солнце моё, если как сейчас, то наше любимое шоу закроют за рейтинг столько-не-живут.       – Так и быть, это будет цензурная версия.