You Know What They Do To Guys Like Us In Prison

Для тебя все кончено, Чимин. Эти слова эхом отдаются в его голове, когда полицейская машина останавливается перед огромным серым и безжизненным зданием — бессердечным монстром, который был готов лишить его свободы на следующий год, как определил судья. — Подвинься, парень! Нам нужно кое-что сделать! — приказывает полицейский, хватает его за руку и с силой стаскивает с заднего сиденья машины, не заботясь о том, больно ему или нет. Чимин опускает взгляд на свои запястья, крепко стянутые наручниками, на красную раздраженную кожу на руках, свидетельствующую о том, что они были связаны слишком долго. Боль раздражающая, но терпимая, и не похоже, что он к ней не привык. — Ты не можешь снять это дерьмо? — он поднимает руки к мужчине, презрительно глядя на него. Полицейский просто толкает его вперед, рявкнув:  — Заткнись на хрен и продолжай идти! Чимин делает глубокий вдох и заставляет свои ноги подниматься по лестнице, игнорируя боль в теле и пряди волос, падающие ему на глаза, и ему хотелось бы убрать их и вытереть лицо, но наручники слишком тугие даже для этого. Быстрым движением головы он переводит взгляд на второго полицейского, стоящего перед припаркованной машиной. Руки мужчины сцеплены за спиной, он расслабленн, прислонившись к капоту машины, но пистолет у него на бедре и устрашающий взгляд на лице ясно предупреждали, что попытка к бегству - не выход. Он вздыхает, с горечью глядя на большую ржавую вывеску, расположенную на самой высокой части здания, написанную жирными буквами: ИСПРАВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР ХОЛЛОУ-ХИЛЛ Он сухо сглатывает и продолжает идти. Крепкая и высокая женщина ждет его у двери, спрятав руки за спину, с короткими, почти выбритыми волосами. — Ты опоздал, парень, — отчитывает она полицейского, как только они подходят к ней, и взгляд ее темных глаз становится суровым. На груди у нее Чимин замечает бейдж с ее именем: Ю Сунджа. Безымянный полицейский толкает Чимина вперед, отчего парень в наручниках слегка спотыкается. — Это была большая работа, — объясняет он, игнорируя полный ненависти взгляд Чимина, направленный на него. — Он сопротивлялся на удивление хорошо для такого маленького парня. Женщина, Сунджа, оглядывает Чимина с головы до ног.  — Поначалу они все кажутся сильными, но это длится недолго. Мне нравится подрезать им крылышки в первую неделю. Он поворачивается к ней лицом, не реагируя на ее угрозу. Ему трудно держать рот на замке, но он заставляет себя это сделать.  Мне нужно сохранять хладнокровие. — Его вещи семья привезет позже, — предупреждает офицер, позволяя последнему слову эхом повиснуть в воздухе. Семья. Чимин чуть не смеется над этим, такая неудачная шутка, особенно если он имеет в виду трогательный “союз” между его мачехой, его братом и им самим. Они больше не семья, ни за что на свете. Он уверен, что его вещи принесет одна из подчиненных его мачехи, если эта сука вообще что-то пришлет. Она никогда не умела играть роль “обеспокоенной матери” достаточно хорошо, одна мысль об этом, вероятно, вызывала у нее тошноту и отвращение. Он подскакивает, когда чувствует, как полицейский снова с силой хватает его за руку и отводит в сторону. Он слышит металлический щелчок, прежде чем, наконец, чувствует, как его руки свободно опускаются по бокам. Слава Богу. — Сколько тебе лет, малыш? — он чувствует, как взгляд Сунджи прожигает в нем дыры. От нее пахнет дешевыми сигаретами, что делает ее еще более жалкой, чем это ужасное место. — Двадцать. — с горечью отвечает он, стараясь смотреть куда угодно, только не на нее. — Опасный возраст, чтобы становиться преступником, да? — она смеется, затем поворачивается к полицейскому. — Мне немного любопытно. Что послужило причиной судебного решения? — Посягательство на общественную собственность, нарушение общественного порядка, кража. — отвечает офицер, читая папку, которую держит в руках. — Его собственная мачеха потребовала ареста. Она подала жалобу первым делом с утра. Чимин вздыхает, облизывая пересохшие губы, когда слова "его собственная мачеха потребовала ареста" снова обрушиваются на него, как удар бульдозера. Его мачеха, эта глупая, достойная сожаления женщина, заявила на него в полицию. Он едва мог в это поверить. — С меня хватит твоего проблемного поведения, Чимин. Я хочу, чтобы ты убрался подальше от моего дома! — это то, что она сказала, когда копы вытащили его из его собственной постели ранним утром — ради бога, на нем все еще была пижама! Ее руки грубо лежали на плечах его младшего брата, Джисана. Ему до сих пор больно вспоминать, как сильно плакал Джисан. Ему хотелось обнять Джисана и сказать ему, что все будет хорошо, но полицейские не дали ему ни слова сказать, ни попрощаться, когда двое здоровенных парней выволокли его из его собственного дома к полицейской машине, ожидавшей снаружи. Все, что он мог сделать, это выдавить из себя улыбку, пытаясь успокоить брата, не желая пугать его еще больше. Сохраняй спокойствие, Пак Чимин. Он все время повторял эти слова про себя, как мантру, как божественный приказ, как что-то, что заставляло его понять, что он не может ухудшить свою ситуацию. Ему нужно было показать, что он ведет себя достаточно хорошо, чтобы в конце концов его отпустили. Он не мог оставить своего брата одного, только не с мачехой. Двое громил в коричневой униформе выходят из дверей и приближаются к нему. Один из них обыскивает его карманы, а другой - ноги. Это было неудобно, и они даже не потрудились сделать это мягко или спокойно, так что было ясно, что это место и его сотрудники не заинтересованы в уважительном отношении к своим заключенным. Исправительный центр Холлоу-Хилл звучал чудовищно просто из-за названия, так что, возможно, ему следовало догадаться. Двадцать минут спустя ему разрешили войти. Полицейский не последовал за ним внутрь, и это было облегчением. Сунджа теперь единственный проводник, но это нисколько не уменьшает его тревоги — эта женщина была такой же странной, как и все остальное в этом месте. — Твоя комната номер пятьдесят один, второй этаж. Твой сосед по комнате не встретится с тобой сегодня, он проведет время, будучи наказанным за какие-то проступки, но завтра он вернется на мужской этаж. — поясняет она это, заходя в здание. — Давай, малыш. Поторопись. К его удивлению, внутри все выглядело гораздо лучше, чем снаружи. Вестибюль просторный, и кажется, что огни на полированном полу переливаются так же, как и интригующие колонны из античного мрамора, расположенные в нужных местах. Прямо посередине находится гигантская лестница, которая после определенного уровня разделяется на две дорожки с противоположными сторонами. На стенах вестибюля были развешаны золотые таблички, указывающие, где расположены женские и мужские корпуса, которые, по-видимому, обращены друг к другу. Что это вообще за место?  Он всегда думал, что в таких местах, как это, камеры разделены по половому признаку, как в обычных тюрьмах.  — Я хотела бы обратить внимание новичков на то, что мы наблюдаем за всеми вами двадцать четыре часа подряд. Интересно помнить об этом на тот случай, если тебе взбредет в голову нарушить правила. Я не склонна к легкомысленным наказаниям, независимо от того, направлены они на девушек или парней. — громко заявляет Сунджа, пробегая глазами по бумагам в своем планшете. Чимин кивает. — Лазарет находится на другой стороне нашей территории, так что, если тебе нужно принять какое-нибудь лекарство или ты плохо себя чувствуешь, тебе следует обратиться туда, — она указывает на одно из окон вокруг них, частично закрытое занавеской. Снаружи два серых здания, и он понятия не имел, какое из них лазарет, но оба выглядят одинаково удручающе. Она ведет его к верхней площадке лестницы и останавливается. Слева от него длинный коридор с множеством тяжелых дверей. Запертые комнаты и тишина - явные признаки того, что вокруг никого нет, а если и есть, то они не хотят, чтобы их беспокоили. Боже, какого хрена я здесь делаю?  «Я расплачиваюсь за свои грехи, вот что я делаю» — говорит его разум, поскольку его отношения с Богом были не самыми лучшими. — По воскресеньям заключенные днем свободны, — женщина поворачивается к нему, и выражение ее лица ничуть не лучше, чем у него. — Если хочешь, можешь спуститься и познакомиться с остальными. Он отрицательно качает головой. Ни за что. — Я... я сегодня не очень хорошо себя чувствую, но спасибо вам. Сунджа презрительно закатывает глаза, но ничего не отвечает. Они поднимаются на несколько ступенек, входят в коридор, и через две минуты на двери появляется номер пятьдесят один, нарисованный краской. Она достает из кармана связку ключей, остальные ключи при этом звякают, и открывает ржавый замок. Как только дверь открывается, она жестом приглашает его войти внутрь. Скрестив руки на груди, он входит в жаркую и душную комнату. Она маленькая, действительно маленькая. Большую часть пространства занимают две металлические кровати, а также шкаф и прикроватные тумбочки, которые едва помещаются. Одна из кроватей завалена одеждой, нижним бельем и даже обувью. — Эта сторона принадлежит твоему соседу по комнате. — объясняет Сунджа, указывая на кровать. — Он вернется утром, и вам двоим придется делить это место, это не обсуждается. Чертовски здорово. Самое меньшее, что они могли бы сделать, это свести его с кем-то, кто заботился бы об организации их дел, но даже это требовало от него слишком многого.  Как бы нелепо это ни звучало, единственным привлекательным местом в этой комнате было окно на задней стене, где пара тонких занавесок закрывала стекло и позволяла солнечному свету проникать внутрь. — Ладно, малыш, я здесь закончила. — говорит Сунджа, все еще стоя перед дверью. Она указывает на пустую кровать и бумаги, сложенные поверх белой простыни. — Я оставила тебе карту Холлоу-Хилла и наше расписание. Он сжимает ладони чуть сильнее, оставляя под ними красные следы от пальцев, пытаясь найти способ не паниковать. — Тебе лучше выйти из своей комнаты к половине восьмого утра, наши занятия начинаются в восемь. Не опаздывай, иначе у тебя будут неприятности. В следующую секунду дверь с грохотом закрывается. Чимин несколько раз моргает, переваривая всю информацию, которую ему сообщили за последние 30 минут. Он садится на кровать и берет в потные пальцы голубую брошюру, зачитывая вслух «Правила поведения», напечатанные жирными черными буквами в верхней части листа. Под ними очень объективно был написан список правил. Несмотря на головную боль и ломоту во всем теле от всего, что произошло в тот день, он заставляет себя прочитать список нелепых правил, каждое из которых звучит оскорбительно и принуждающе. Последние три были теми, которые потрясли его больше всего. Правило № 24: Не превышать время действия комендантского часа. Все нарушители должны быть в своих комнатах к 8:30 вечера. Любой субъект, уличенный в блуждании по коридорам в нерабочее время, будет отправлен на два дня в изолированные комнаты в подвале здания. Правило № 25: Не допускайте насилия или любых других вредных действий в отношении сотрудников, посетителей или коллег. В ситуациях, когда совершаются описанные здесь действия, нарушители наказываются большими дозами транквилизаторов для инъекций и подвергаются длительному заключению в подвальных помещениях. Изгнание? Транквилизаторы? Какого хрена? Он заставляет себя продолжать читать. Правило № 26: Никаких наркотиков или секса. Холлоу-Хилл - это не летний лагерь, запомните это. Поэтому лучше не быть пойманными на постыдных действиях или употреблении наркотиков любого типа. Последствия могут быть серьезными. Считайте, что вы заранее предупреждены. Саркастический смешок срывается с его губ. Было бы забавно наблюдать, как они пытаются держать всех под контролем, а их гормоны бушуют в этом месте. Это была скорее проваленная миссия, чем что-либо еще. Он комкает брошюру и выбрасывает ее, поворачивается к шкафу, стоящему перед его кроватью, и замечает на одной из дверец зеркало, в котором отражается его изображение. Его черные как смоль волосы были в беспорядке, так как у него не было возможности расчесать их за весь день, длинная челка падала на глаза, делая его еще более бледным и болезненным. Иногда его младший брат тайком выбирался из своей комнаты и забирался в постель, его маленькие пальчики играли с волосами Чимина, пока они оба не засыпали - привычка, которая была у Джисана с самого детства. Надув губки, он спрашивал: “Почему ты так не похож на маму? Ты так сильно отличаешься от нас!” Чимин смеялся и гладил маленького мальчика по волосам. Джисан все еще не до конца осознал тот факт, что у них не было общей матери. Единственное, что у них было общего, - это их отец, Пак Санмин, и, несмотря на то, что он еще не до конца понимал эти вещи, в его маленькой невинной головке они были семьей. Это слово вызывает у Чимина тошноту, но именно Джисан дал ему силы оставаться в этом доме. С тех пор как умер его отец, безопасность и счастье Джисана стали для него главным приоритетом — у его младшего брата, кроме него, больше никого не осталось. Вот почему то, что его отправили в Холлоу-Хилл, так сильно расстроило его, он не мог просто так оставить своего семилетнего брата. Со вздохом он отворачивается от зеркала, и его отражение пугает его. Было ужасно видеть себя таким апатичным и безжизненным, из-за этого он казался слабее, чем был на самом деле. Он открывает окно и, опершись локтями о подоконник, делает глубокий вдох. Двор над ним напоминает большой муравейник, заполненный разбросанными повсюду людьми. Они, кажется, ненамного старше его, а некоторые, возможно, даже моложе. Точное число подсчитать невозможно, но, если прикинуть, там было по меньшей мере шестьдесят человек. Шестьдесят преступников — тревожащая бесконечность воров, убийц и Бог знает кого еще. И теперь он был здесь, вынужденный жить среди них.  Я один из них. Его плечи наливаются тяжестью, когда он бросается на кровать. Раздражающий звук ржавых пружин эхом разносится по всей комнате, ничуть не облегчая его мучительную головную боль. В унылой попытке привести в порядок свои мысли он представляет, как возвращается домой, как его отец готовит им ужин, а Джисан ест пюре, сидя на своем высоком стульчике. Его мачехи нет дома. Только он, его отец и его брат в их собственном маленьком домике, больше никого. Его глаза наполняются слезами, и он позволяет им течь, оставляя горячие дорожки на щеках и смачивая простыни под собой. Он издает болезненный всхлип. Я в аду. Я в аду и умру здесь в одиночестве.