О сожжённых мостах

В гробовой тишине между ними слышны лишь отголоски надвигающегося грома да треск горящего дерева, запах которого в ноздри забивается неприятно. Жираф, между спорящими вклинившийся, закрывает обоим рты своими ладонями; знает, к чему приведёт одно неосторожное слово двух распалённых язвительных гордостей. Лица Пугода давно не видно под огромным несуразным цилиндром, но очевидно по напряжённым плечам и тяжёлому дыханию — зол, обижен, терпеть не намерен. У МоддиЧата глаза, хоть ещё и сердитые, затянутые грозными тучами, такими же, что по небу плывут, предрекая грозу, но ошарашенные: осознаёт понемногу, что едва не сказал последнюю глупость. Альцест и Нео с пустыми вёдрами кричат подоспевшим Секби и Клайду помогать тушить пожар, чтобы огонь не перешёл на пугодовский дом и ближайший лес. Картина маслом. Комедия. В шаге от трагедии. Издалека голоса остальных Дровосеков доносятся, а эти двое всё ещё друг друга взглядами прожигают так же, как пламя — мост, соединяющий их дома. Запах гари смешивается с петрикором — недавняя гроза в качестве финального аккорда выбрала молнию. Первым отмирает Пугод: отходит на шаг — видно на секунду, как губы кривит в обиде, — кричит правительству рыкающее «тушить не обязательно!» и с жестом телепортации растворяется в воздухе — на Пепелэнд уходит. Модди задерживается немногим дольше и, отталкивая руку друга, прячется в доме. Жираф не останавливает ни того, ни другого. Он знает не понаслышке, насколько его товарищи вспыльчивы и горделивы, и лучшая тактика сейчас — дать им остыть в одиночестве, обдумать ситуацию с холодной головой, и уже тогда Синьор будет готов взять на себя роль миротворца, если потребуется. А может они разберутся и сами. Джаст подбегает к нему в непонимании, передавая цензурно вопросы, что Альцест выкрикивает недовольно. Но Жираф только качает головой и наблюдает за тем, как догорает последняя доска, на которую падают первые капли летнего дождя. Обгоревшие брёвна–подпорки выглядывают из воды уродливо, как те слова, которыми Пугод и Модди покрывали друг друга. В полночь Альцест, промокший от ливня, сердито резюмирует, что пожар «официально всё», просит Дровосеков подготовить отчёт о происшествии, Нео благодарит за помощь и спрашивает Синьора, а какого, собственно, чёрта произошло? А Жираф и сам не знает, о чём заявляет прямо, ведь ссора, как и огонь на мосту, разгорелась ещё до их прихода. И виновники шума, даже когда — Синьор не рассматривает «если» — помирятся, не расскажут всё равно. Нео остаётся с ним поболтать до рассвета. И выпить заодно. — А рты им для чего закрыл? — хихикает архангел немного нервно, ещё не отойдя от тряски толком. Виски с колой отхлёбывает и на гибрида смотрит выжидающе. Тот глоток делает едва ли не меньший, чем собеседника, что удивительно. Облака проплывающие по небу разглядывает. И вздыхает как–то грустно даже. — Модди умеет бить словами. — говорит. Формулировка кажется Нео забавной, но Жираф серьёзен, будто за этой фразой история прячется. — Объяснишь? И снова вздох. — Он, когда очень зол, за языком толком не следит. Если ему обидно — пытается уколоть тоже, чтобы «вернуть боль в ответ», чтобы ты за своей обидой его собственную не заметил. Иногда в этом он переходит границы. Архангел кивает понимающе, хоть и не может припомнить, чтобы хоть раз видел МоддиЧата таким. — Мы с ним так поругались однажды, — продолжает Синьор, залпом осушая почти полный стакан, — И не разговаривали после этого долго. Но походили, остыли, поняли, что оба придурки, и что надо бы завязывать. Столкнулись тет–а–тет случайно и разговорились. Долго, тяжело. — И как? — Ну, как видишь, друзья ещё. И оба хохочут немного пьяненько. — Но это мы с Модди так смогли, понимаешь? — вздыхает Жираф тоскливо. — Мы–то на МайнШилде всё время, считай, у нас других таких проектов нет, пересечься и поговорить — проще простого. — А у Пугода есть Пепелэнд, — перехватывает его мысль Нео, и Синьор губы поджимает. — Ага, у Пугода есть Пепелэнд, — соглашается, — И это главная проблема. Если бы Модди всё–таки выдал что–то вроде «жалею, что ты здесь» или «не хочу тебя видеть», Пакет бы терпеть не стал. — И ушёл бы насовсем. — заканчивает за него архангел тихо. Жираф кивает. Бокалы снова пустыми становятся. Тянет на «философствования», поэтому вопрос с губ срывается сам. — Как быстро ты его простил? Жираф задумывается, сначала пытаясь понять вопрос, а потом — вспоминая. — Мы поговорили спустя недели три–четыре, но в глубине души я обижался ещё месяца два после. Однако, это же Модди, и он, ну, понимал всё, так что много сделал, чтобы загладить вину. Не думаю, что дал бы такой же шанс кому–то другому. Нео не спрашивает о причине давней ссоры почему–то, хотя очень хочется. Где–то в подсознании зарождается маленький липкий страх. Над башнями жирафьего замка занимается заря нового дня. А вокруг Пугода — кромешная мгла. Лишь «системное окно» с выбором «миров» светится мягким светом. Поначалу всегда было страшно: а вдруг в этом месте всё же водятся неведомые чудища, что готовы сожрать в один миг, когда этого не ожидаешь? А ни одно топовое оружие из «миров» вынести нельзя. Отчасти в испарившемся страхе была заслуга Рефференси, обучавшего тогда ещё мальчонку управлению целым сервером. Пугод поверил в индивидуальность и безопасность каждого «меню» и стал находить в нём маленькое успокоение. Тишина и спокойствие межпространства дают перевести дух, закрепить воспоминания и обдумать собственные дальнейшие действия. Обычно так. Но теперь безмолвие и темнота давят. Ещё секунду назад окружённый водоворотом суетливого шума, яростных криков и неравномерным светом от фонарей, звёзд и бушующего пламени, Пугод моментально теряется. Наконец собственные мысли и чувства слышит отчётливо и понимает: обидно. Горько, грустно, больно. Обидно. И почему–то слёзы текут злые, сердитые. Пугод шляпу стягивает, солёные дорожки утирает и думает, что одиночество и безделье его сломают сейчас. На Пепелэнде шумно. Даже в пугодовском доме, несмотря на абсолютное отсутствие в нём людей. Ничего необычного. Часть мыслей глушится. В чат моментально летят приветствия, отчёты, доклады, предложения — дела, много дел, несмотря на то что на дворе поздний вечер, почти ночь. Что ж, Пугод всё равно не планировал рано ложиться спать, так что летит по каким–то координатам на большое строительство. Ветер приятно щекочет, обнимает, принимает, пока крылья искусственные шелестят за спиной — здесь, в отличие от МайнШилда, можно летать, иногда не только физически, но и метафорически. Пугод на месте оказывается в два счёта, косяки по чертежам выискивает, указания на завтра раздаёт, сам к группе полуночных строителей присоединяется. Носится, обтёсывая брёвна, приколачивая доски, укладывая кирпичи, заглядывает в цех бетона, инспектирует несколько ферм. Работа помогает отвлечься. Наутро Пушка с трудом заставляет его прилечь — замечает неладное. Пугод честно спит четыре часа на диване в кабинете, после чего мгновенно зарывается в бумаги, даже не позавтракав. Дни сменяют друг друга, шляпник темп не сбавляет, не желая думать ни о чём, кроме работы. Режим ломает всмятку с треском. Сны — единственное, что напоминает о ссоре с дорогим другом. Мираж Модди смотрит на него нечитаемым взглядом, окружённый дымом от горящего моста. Отблески пламени на лице чужом танцуют, не позволяя выражение прочитать. МоддиЧат молчит долго, а когда размыкает губы, Пугод глаза распахивает, из сна выныривая. Не хочет слышать обвинения, слова грубые. Пиджак накидывает и бежит на финальную инспекцию нового здания. Но МоддиЧат реальный и не собирается ссору продолжать. Он наблюдает за тлеющими обугленными досками — немногими, что спасательной команде удалось потушить, из своего окна и чувствует, как тлеет и его собственная злость и обида. Произошедшее становится похожим на какой–то сюр, но логи белыми буквами на чёрном фоне выдают однозначные отчёты: «Пугод покинул сервер». Раньше запланированного времени, не закончив свои дела. Если бы Модди успел сказать это злосчастное «да больно сильно я хотел тебя видеть здесь» — отчёт стал бы горьким ядом. Если бы Жираф не успел им рты заткнуть, то сгорел бы не только мост между их базами, но и между ними. Пугод никогда бы не вернулся на МайнШилд, и эта мысль сжимает лёгкие в тисках. Противно. Сам виноват. Чтобы вытащить его из паутины кода, Жираф притаскивает утром Джаста, — режим админа глушит эмоции, отгоняет разум в измерение алгоритмов и вычислений, и только Дровосек знает способ принудительной деактивации. Убирать пожарище его не заставляют — наоборот, просят оставить нетронутым для расследования причин возгорания. Ничего нового для них не выясняется — во всём действительно виновата молния. Становится смешно — действительно, молния, только от моддичатовского трезубца, что прошло мимо их внимания — но веселье быстро заканчивается. И как–то привычные действия больше не приносят прежних эмоций. Даже жужжание пчёл воспринимается иначе. И МоддиЧат мог бы сам стать пчелой: начать носиться по серверу, выдумывая какие–нибудь дела, заставляя всех вздрагивать. Но не хочется. Как–то вообще ничего не хочется. Поэтому он только тихо шебуршит бумагами в кабинете, ковыряет код, вызывая недовольство Неадаптара, дремлет на пасеке и бездельно таскается по городу иногда. Сжигает остатки моста, пляж от золы очищает. И даже дышать становится немного легче. Чуть-чуть совсем. Дом Пугода на другом берегу пустует день, два, неделю. Сантос неуместно шутит, что между Модди и Пугодом ударила молния, и с прикола смеются только Клайд и Джаст. Модди начинает засматриваться по вечерам на помутневшие окна с какой–то тоской неясной: почему он не возвращается? Конечно, ему нужно остыть, как и самому Модди, но не так же долго? А может, он просто возвращаться не хочет в принципе? Мысль колется неприятно, заставляет душу тяжелеть под нарастающим беспокойством. И заглушить его никак не получается: страх липкий обволакивает разум, заставляя просыпаться по ночам, не желая видеть во снах сжатые в тонкую полоску губы и напряжённо дрожащие кулаки на фоне вовсю бушующего пожара. Топить себя в коде было бы максимальной дуростью — общение с Пугодом помогло пробудить массу эмоций забытых, и запаковывать их обратно не хочется совсем. Расстроился бы Пакет его бэкапу? Хочется верить, что да. МоддиЧат этого мальчонку сам к ним приволок, случайно отыскав Пепелэнд в списке миров. Тот смотрел на него своими до невозможности яркими янтарно–карими глазами, несмело рядом с Рефференси топчась, пока Модди протягивал им пригласительные конверты. И этот маленький лягушонок поселился рядом с ним в несуразном берёзово–каменном доме, о котором теперь вспоминает с плевками, пытался воровать морковку, звучал будто бы монотонно и меланхолично, и шляпа его ещё не была несуразно огромной. По этому даже скучается: его улыбчивое веснушчатое лицо всегда заражало позитивом и энергией, пока глаза в открытую пялились, ожидая реакции на слова, действия, постройки и идеи. Но всё же хорошо, что теперь всего этого не видно на постоянной основе. Говоря честно, МоддиЧата это жутко отвлекало. Каждый раз, когда Пугод подлетал к нему, рассказывал о новой идее, устраивал с ним шутливые дебаты, много–много тараторил, МоддиЧат на него бесстыдно залипал. На огромные янтарные глаза, что сверкали восторгом или интересом, переливались азартом. Если при этом Пугод ещё и цеплялся за его руку, то мозг почти клинило. Шутливый щелчок по шляпе, чтобы она сползла на нос, вместе с односложным ответом — приобретённая привычка, чтобы уберечь себя. Получалось так себе, потому что Пакет очень забавно дулся, а Модди испытывал несвойственные ему эмоции. Впрочем, достаточно скоро Пугод спрятался в цилиндре, но сделал это слишком радикально. Потому что с тех пор его лица не видел никто. Даже Модди. Тем более Модди. Сжигать мосты — просто, особенно буквально. МоддиЧат множество их построил за свою жизнь, множество уничтожил. Реставрировал — только один. И сейчас хочется заняться вторым. Он того стоит. Свои территориальные границы они определили ещё в самом начале, едва это место отыскав; каждому берегу — свой владелец. От какой–то шутки визуально разделили и воду пополам. Сейчас Модди этой границей пользуется, разбирая остатки моста на своей половине. Восстановление ведь должно происходить с обеих сторон; а если Модди сделает всё в одиночку, то в этом не будет никакого смысла. Зола от сгоревших досок давно убрана и выловлена; остаётся лишь поковыряться с гвоздями, застрявшими в обгоревших остатках. Всё это похоже на рефлексию: обдумывание собственных ошибок в отношении Пугода, выстраивание новых стратегий. Опорные балки под водой давно разбухли, ведь были временным решением, как и весь мост, потому, достав их, необходимо разрубить и долго сушить — из опилок потом можно будет сделать дорожки на пасеке, например. Согласовать проект с Советом не выходит, хотя уже готовы и чертежи, и ресурсы, и желание. Клайд его носом тыкает в кучу недочётов, главный из которых: — Половина моста, серьёзно? — его взгляд из–под шлема так и пышет скептицизмом. — Не прикалывайся надо мной и дождись Пугода, вместе им займётесь. А Пугода ждать долго. И не совсем понятно, есть ли смысл. — Куда–куда ты собрался? — трясёт головой Жираф, мгновенно трезвея. В последнее время дружеские посиделки с выпивкой стали более частым делом, чем обычно. МоддиЧат с внешним спокойствием на чуть покрасневшем лице бултыхает медовуху в своём стакане. — Хочу зарыться в дальних пещерах. И ресурсов возобновлю, и прогуляюсь. — Неплохое тут «прогуляюсь», однако… Жираф его не останавливает. Не то чтобы должен был. Видеть друга в раздрае откровенно тяжело, и если авантюра ему поможет расслабиться, то даже и хорошо. Озеро теперь полностью пустеет. Жирафу думается, что самое время это прекратить. Пугод за временем не следит, за датами не следит, потому удивляется, когда Пушка приносит ему красный конверт с золотой эмблемой и сургучом, на фоне чёрно-зелёных пепелэндовских ярко выделяющийся. — Из МайнШилда, — подтверждает она невысказанную догадку, — Запрос на официальный визит. — Кто делегат? — спрашивает Пугод, поражаясь мысленно тому, как хрипло звучит его голос после долгого молчания за работой. Но больше всё–таки озабочен письмом. — Синьор Жираф. Неожиданный выбор. И в то же время — самый верный. — Одобряем. Пушка вздох облегчения не скрывает; за эти несколько недель она определённо успела пожалеть о своём жизненном пути и умении выбирать людей. Вместе с Рилавионом и остальными ребятами они крайне усердно трудились всё время, что Пугод был на Пепелэнде, пытаясь заставить его если не сбавить обороты, то хотя бы прерваться на еду и отдых. Выходило, откровенно говоря, плохо, и то, что он до сих пор не свалился с ног — чудо. Наверняка Пушка рассчитывает, что прибытие друга с МайнШилда заставит Пакета отложить бумаги и инспекции хотя бы на день. Пугод с кривой усмешкой утверждает план официальных мероприятий для встречи с делегатом. Жираф появляется на главной площади спавна Пепелэнда ровно в назначенный час. Парадную форму основателей МайнШилда видно в свете крайне редко, да и поводов для этого практически нет, поэтому Пугод не отказывает себе в удовольствии разглядеть торжественно разодетого друга. Тот с гордостью волочит за спиной длинный алый плащ, звенит декоративными цепочками, ритмично отстукивает каблуками лакированных ботинок по проложенным дорогам. И в руках всю дорогу сжимает объёмный красный конверт. После череды экскурсий, мероприятий и речей им выпадает время рассесться на светлой террасе с видом на средневековую зону, тепло Пугодом любимую, где они ожидают готовность ужина. Едва наедине остаются, Жираф тянет на лицо хитрющую ухмылку. — О, Боже, нет, — стонет Пугод, падая в кресло, — Ты выпросил разрешение, чтобы троллить меня? — Не–е–е–ет, что ты, — тянет он язвительно, занимая второе место. Очки на кончике носа поправляет, вскрывает, наконец, свой конверт, срывая печать из золотистого сургуча, и торжественно извлекает из него один за другим письма на кофейный столик. — Так, это от Альцеста, это от Алфёдова, это от Дровосеков, но я уверен, что его писали Джаст с Хевилом, оно смешное, а тут от Клайда. Всё это надо читать в хронологическом порядке, а то несмешно будет. Бумажки из твоего агентства я тащить не стал, но там пара стопочек есть. «Сувениров» немного, но Пугод уже предвкушает. Первым, как и велено, подхватывает красный конверт от Альцеста, разламывая золотую печать пополам, что часть сургуча на колени крошится; такие на МайнШилде обычно используют для важных объявлений и межсерверных коммуникаций. На светло–коричневой бумаге — длинный канцелярско–бюрократический текст о проведённом Советом расследовании причин возникновения пожара на их участке, о его успешной ликвидации, о последствиях, с перечислением мер для дальнейшего предотвращения подобных случаев. Между строк читается выговор за игнорирование опасной ситуации и оставление места происшествия. Пугод вздыхает, надеясь, что МоддиЧату это письмо не только вручили, но ещё и лично зачитали. Желательно при всех. — «Причина возгорания — удар молнии», серьёзно, — закусывает он губу. Синьор смотрит на него искоса, напустив на себя беззаботный вид. — Этому чёрту ничего не стоило поменять логи. — Зачем, если молнию призвал его трезубец. Жираф кашляет сдавленно, маскируя под этим смешок — как только не догадался сам. Но рад видеть, как друг, визуально напряжённый с начала встречи, понемногу расслабляется и начинает шутить. Хороший знак. Следующим оказывается выпуск газеты с фотографией пожарища на первой полосе. Статья на разворот, упаси Боже — Алфёдов размахнулся по полной. И как и письмо от Дровосеков из чёрного конверта — печать из смеси красного, белого и золотого сургуча на котором более плотная и отрывается от бумаги цельным куском, в отличие от официального обращения, — каждая буква пропитана глумлением и искренним весельем над ситуацией. Джаст пышет насмешкой, расписывая памятку о противопожарной безопасности. Жучары эдакие. А вот письмо от Клайда — жёлтый конверт с фиолетовой печатью — любопытная вещица. — Уведомление о запросе на проведение строительных работ? — перечитывает Пугод в недоумении вслух, и Жираф подбирается в кресле, готовясь к спору. Пакет документ изучает молча, но язык его тела едва не кричит о напряжении. Запрос на предоставление согласия на строительство… Миниатюра проектного чертежа… Инициатор проекта: МоддиЧат… Мост? Жираф смотрит на Пугода с пониманием и сочувствием. — Модди часто переходит грань, и мы никогда не можем быть уверены, что он не сделает это снова. — говорит он тихо, вкрадчиво. — Однако, если он пытается хоть как–то… Хоть что–то… То он искренен. И Пугод видит по взгляду друга, что он знает, о чём говорит. Лист бумаги чуть подрагивает в судорожно сжатых пальцах, но совсем не от ветра. — У меня последняя проверка строительства в конце недели, — бормочет Пакет уклончиво. Синьор улыбается широко, откидываясь в кресле снова, и переводит разговор в более расслабленное русло. Решение принято. Уведомление подписано согласием. В конце недели Пугод оказывается на МайнШилде. Носки ботинок немного тонут в песке, ветерок, кружащий над озёрной гладью, залетает под полы пиджака — прохладно. Воспоминания о злополучной ночи невольно всплывают в голове, вновь пробуждая лавину неприятных чувств и задетую гордость. Пугод хмыкает, понимая, что поговорить начистоту им просто необходимо — иначе он увязнет в этом тревожном капкане. Пора решать проблемы по–взрослому. Собственный дом выглядит покинутым и заброшенным, весь в паутине и занесённом ветром мусоре и пыли. Даже становится стыдно, что он так надолго оставил жильё. И после здорового сна Пугод принимается за работу, засучив рукава. Паутина и пыль выметаются за порог вместе с остатками гнева. Разметка для расположения нового моста направляет по новой дороге. Оставленный у Клайда чертёж моддичатовской половины — план дальнейших действий. И, расчерчивая свою часть, немного отличную от чужой для большего антуража, Пугод обдумывает, ради чего так усердно трудится. У них с Модди отношения странные. В первый раз они случайно оказались соседями, что помогло им подружиться. Иногда Пакет чувствовал себя неловко, подозревая собственную навязчивость: могло ли быть, что Модди, будучи на три года старше, чувствовал себя обременённым его компанией? Мог ли Пугод быть чересчур надоедливым? Мог ли со временем ставший привычным щелчок по шляпе быть намёком скрыть с глаз долой надоедливое — или непривлекательное? — лицо, или же скрыться долой самому? Пугод не знает и боится узнать до сих пор. Некоторые тайны лучше оставлять в темноте. Как и греховное влечение. Модди пусть и любит выпить с Жирафом, всегда соблюдает меру и знает свои границы. Но в одну из таких посиделок что–то пошло не так, и в ту ночь разбуженный нахальным вторжением Пугод обнаружил себя прижатым к стене чужим сильным телом, пока сам Модди нагло и жадно вылизывал его рот. Темнота пасмурной ночи, по неосторожности разбитая лампа — отсутствие хоть какой–то видимости и разделяемый на двоих сладкий привкус домашнего алкоголя кружили голову. Пугод не любит телесный контакт, но в ту ночь он позволил Модди касаться себя таким образом и в таких местах, где никому другому не дозволено до сих пор. Иногда Пакет задумывается, позволит ли такое ещё кому–то. И всё ещё не нашёл достойных кандидатов. Иногда Пугод задумывается, почему позволяет это Модди. И всё ещё не нашёл ответа. Они не включают свет в постели — с одной стороны это выходит случайно, с другой — чистая инициатива Пакета. То, чего не видно, можно скрыть за запертыми дверьми. Спрятать себя и свои слабости от второго — такого же прячущегося. Они об этом не говорят, ничего друг от друга не требуют. И слава Богу, если он где–то там есть. Некоторые грязные тайны лучше оставлять в темноте. План моста наконец утверждён. Клайд придирчиво разглядывает чертёж строения, чьи половины незначительно отличаются друг от друга, отмечает, что «в этом что–то есть» и ставит свою подпись. Пугод собирает небольшой склад на своём берегу, придирчиво осматривает заготовки и материалы и засучивает рукава: за ним его половина, а Модди пусть строит свою, и лучше бы на совесть, а не на «сойдёт». Монотонность строительства успокаивает. Душевное равновесие понемногу восстанавливается, как благозвучие к настроенному роялю. Хруст извлечённых горелых остатков со старого места, мерный стук молотка по гвоздям, визг мчащегося по древесине рубанка — симфония, кульминацией которой станет готовое творение рук человеческих. Олицетворение чувств, мыслей, намерений. Последний вбитый в настил гвоздь — в самом центре озера — сигнал к чужому возвращению. МоддиЧат со смешным лицом разглядывает табличку с паспортом объекта и самого Пугода в рабочей одежде, вымокшего от брызг и пота, растрёпанного и всего в древесной стружке. Да и сам Модди после путешествия весь помятый, в грязи и пыли. И всё же сосед выглядит так, словно скинул с плеч огромный груз. Пугод тешит себя надеждой, что этим грузом были страх и вина. Слова с губ не срываются — хватает короткой переглядки. Не сейчас. Не сегодня. Утром Пугод просыпается под ненавязчивый строительный шум. Окон в его «землянке» нет, потому он не может увидеть, как МоддиЧат на другом берегу увлечённо возится с материалами и начинает понемногу накрывать водную гладь досками — навстречу пугодовской половине. Жираф, принёсший с Нео документы из агентства, улыбается самой довольной улыбкой, подтверждая нарисованную в воображении картину. Его радостный голос потом доносится снаружи ещё какое–то время, пока файердуо договариваются с Модди о встрече на завтра — или что–то вроде, Пакет не слышит толком, разбирая бумаги за рабочим столом. Но как, скажите на милость, можно спокойно работать, когда прямо под носом происходит такое! Рабочего настроя хватает до обеда, и Пугод бросает документы к чёрту. Снова переодевается в рабочую одежду и выходит наружу как раз в момент, когда Модди заканчивает свой настил — и они продолжают работу вместе с одного этапа. Устанавливают перила каждый на своей половине в абсолютном молчании, но тишина, на удивление, не давит, а даже наоборот, будто успокаивает, ослабляя натянутую между ними струну. Любоваться лунным светом, отражающимся от спокойного озера, сидя в компании дорогого друга на только завершённом мосту, который только лаком покрыть бы ещё на разок, — душевное умиротворение. — Поговорим? И говорить, наконец, обо всём и ни о чём, как всегда было, очень хорошо. Пугод ноги свешивает, омывая пыльные рабочие ботинки, и Модди шутливо журит его за загрязнение озера, но делает абсолютно то же самое. — Если бы ты мост не сжёг, то мы бы и не строили новый! — возражает Пакет в том же тоне, но шутки в подтексте уже меньше становится. МоддиЧат это считывает и стратегически отмалчивается: ответа всё ещё не находится. — Он в любом случае был так себе, его давно пора было переделывать, — он случайно бултыхает ногой чуть сильнее, чем нужно, пока усаживается поудобнее, и окатывает брюки Пугода брызгами. За это заслуженно получает свою порцию мокрых пятен на одежде. Они безмерно соскучились, оказывается. По разговорам друг с другом, по ненавязчивому присутствию под боком. По часам, проведённым за беседой, что из обсуждений перетекает в споры и обратно. А ленивая болтовня после работы всегда была чем–то более доверительным, когда, уставшие, они молчали подолгу, обдумывая каждое слово, или выдавали сумбурную, сонную ерунду, глупо хихикая от осознания, что слова не имеют смысла совсем. — Ты странный, — говорит Модди вдруг, когда они уже промочили брюки друг друга до колен, а Пакет закончил перечисление всех проектов на Пепелэнде, которые успел застать во время разлуки. Его спокойное лицо, обрамлённое понемногу отрастающими каштановыми кудрями, в лунном свете отбрасывает тень печали. — Так просто говоришь со мной, несмотря на всё это. — Я тоже наговорил ерунды в тот раз, — признаёт Пугод неловко, беззастенчиво разглядывая собеседника — под шляпой изучающего взгляда совсем не видно. — Да и ты протянул руку первым. Мне понравилась эта метафора. — И мост получился неплохой, наконец, — Модди хихикает, щурясь, и морщинки в уголках его глаз собираются красиво. — Это ещё надо проверить. — возражает Пугод, и Модди не спорит, понимая, что теперь речь идёт не о дороге между их домами. А о связи между ними, восстанавливаемой заново, по досочке. Хочется верить, что она тоже станет снова надёжной и крепкой, чтобы даже бури и смерчи её не снесли. Порыв холодного ночного ветра заставляет немного вздрогнуть, но расходиться не хочется, хочется поговорить ещё немного, посмотреть друг на друга ещё немного. Помучаться от желания прикоснуться к чужой руке ещё немного. МоддиЧат решает, что заболеть им, истощённым работой и долгой ссорой, будет очень просто на таком сквозняке, и это абсолютно им не нужно. — Зайдёшь? — спрашивает он, подтягивая ноги, чтобы встать. Пугод наклоняет голову к плечу в вопросе. — Холодает, мы все мокрые и пыльные, а у меня есть душ, горячий чай и удобная постель. — И пыль из–за долгого отсутствия? — Пакет откровенно смеётся, но первым подрывается на ноги и руку Модди протягивает, чтобы помочь подняться. — Кто бы говорил, — отбивает тот, но за пальцы, обтянутые тканью грубых рабочих перчаток, хватается. Смех Пакета — взрыв эйфории в душе. Шебуршение воды в душевой не становится препятствием для продолжения разговора. Под воду вдвоём залезть совсем не стыдно, и, по правде, Модди кажется, что пугодовские пальцы в его волосах — более отвлекающий манёвр; то, как сосредоточенно он перебирает спутанные кудри, распределяя по ним шампунь и смывая его, приятно задевая ногтями кожу головы, пробивает на приятные мурашки. Необычно тихий голос Пугода, вкрадчиво щекочущий уши, погружает в лёгкую сонливость. — Могу я уточнить один вопрос? — спрашивает он вдруг, и Модди ведёт плечом, выныривая из накатывающей дремоты. — Конечно. — Моё лицо казалось тебе… эм… — Пакет замялся, подбирая нужное слово. — Неприятным? Поэтому ты всегда опускал мою шляпу? Уши ощутимо загорелись неловкостью. Настала очередь Модди подбирать слова. — Наоборот, — бормочет он, покусывая губы, — У тебя очень красивые глаза, знаешь. Я боялся… потерять контроль, наверное. Пальцы в его волосах замирают на несколько секунд. Короткое хмыканье не сулит ничего хорошего, и верно — Пугод оттягивает его голову и заставляет смотреть на себя. Впервые за долгое время — прямо на ничем не прикрытое лицо. Его янтарные глаза горят, чуть прищуренные в необычной властности, а черты его повзрослевшего лица притягивают взгляд. — Ты делаешь это специально, да? — спрашивает Модди хрипло, боясь даже моргнуть, словно отведи он взгляд хоть на секунду — и чудная, завораживающая картина испарится, спрячется вновь под широкими полями шляпы. Наглая усмешка, растянувшаяся на чужих губах, говорит ярче слов. — Мне любопытно, — тянет хитро, и фонарь отблесками играет в его глазах, — Какую потерю контроля ты имеешь в виду. Что ж, Пугод узнаёт. Узнаёт, что одного взгляда на него Модди достаточно, чтобы потянуться за поцелуем и жадно сминать его губы. Что он смотрит на него заворожённо, неотрывно, дыша прерывисто, и всё тянет и тянет к себе, ближе. Что Модди умеет просить вкрадчивым шёпотом очень и очень убедительно: — Возьми меня сегодня. А Пугод, оказывается, не может ему сопротивляться совершенно. Тело Модди, обласканное лунным светом, неописуемо: Пугод восхищённо касается своими мозолистыми пальцами литых мышц, спрятавшихся под мягкой, несмотря на паутину шрамов, кожей. Делает это почти робко, сглатывая скапливающуюся слюну, будто впервые имеет право дотронуться до чужих нагих плеч. Модди за каждой отражающейся на пугодовском лице эмоцией следит неотрывно, не отводит взгляд от него дольше, чем на пару секунд, и то только чтобы закатить глаза или зажмуриться от переизбытка. Сам подаётся навстречу несмелым рукам, приподнимаясь над простынёй, чтобы Пугод мог прильнуть к нему ближе, обнять жадно, очертить кончиками длинных ногтей границы причудливых шершавых узоров на лопатках и слушать, глядя в глубокие карие глаза, как Модди просит быть быстрее и напористее. Непривычно. Горячо. Пакет сжимает его бёдра крепко, обещая. Модди удивительно громкий, его рот не закрывается. Он то заполошно шепчет, то гортанно стонет от удовольствия. У Пугода в груди вибрирует приятно от этих звуков, от понимания, что его стараниями Модди так восторгается. Модди в постели так невероятно красив, что это просто незаконно, и Пугод доходит до края очень быстро, не в состоянии вытерпеть этого крышесносного восторга. — Ещё раз, — бормочет Модди, всё ещё дрожа и задыхаясь от собственного удовлетворения, — Пожалуйста, ещё раз. Ещё красивее Модди выглядит, когда, зацеловав Пугода до головокружения, он седлает его бёдра, раскачиваясь понемногу, разгоняя амплитуду. Пугод от такого вида с ума сходит, вцепляясь в него до синяков, и жадно подаётся навстречу, чтобы каждое движение доводило Модди до вскриков, до выгнутой спины, до призывно обнажённой шеи, что хочется покрыть яркими бордовыми укусами. — Смотри на меня, Модди, — зовёт его Пугод заворожённо, и Модди действительно смотрит, сверху вниз, таким надломленным, нуждающимся взглядом. — Мне в глаза, вот так. Модди не может «вот так» в глаза, Модди в блестящих янтарях тонет с головой, не может спокойно дышать. В голове пусто. — Ты совсем не делаешь… — хрипит он, жмурясь отчаянно, — Ситуацию лучше… Пугодовская самодовольная усмешка — новая зависимость. Пугодовские глаза, отражающие свет восходящего солнца — самая прекрасная драгоценность. — Модди, нам нужна передышка… — Ещё разок… — Модди, уже рассвет. — И что? Просто… давай сделаем это ещё раз. Пугод стонет устало, хрипло. Они оба взмокшие, липкие от пота, сонные и уставшие до безобразия, но в Модди откуда–то появилось это странное, неугасаемое желание, а Пугод откуда–то берёт силы раз за разом это желание удовлетворять. Раньше такого не было. Раньше не тянуло с такой бешеной силой, чужие губы не казались настолько мягкими и податливыми, а сердце не сжималось трепетно от осознания, что всё это безобразие — только между ними. Никто больше не увидит пугодовское лицо. Никто больше не услышит, как МоддиЧат молит. Всё это — только им. Эта трепетная связь — только им. На этот мост ступить могут только они двое. — Последний раз, и мы идём спать, — сдаётся Пугод, опаляя тяжёлым дыханием чужой пах. Модди хрипит сорванным голосом, наблюдая внимательно за тем, как сосредоточенно партнёр выглядит, используя для его удовлетворения свой язык, и теряет всякие остатки рассудка. — Как же ты красив, Модди. Слышать его голос сквозь заложенные от оргазма уши мучительно приятно. Пугод прячет лицо в подушке у его плеча предусмотрительно, боромоча, что «я не посмотрю на тебя без шляпы ещё неделю, МоддиЧат», и упомянутый смеётся беззвучно, счастливо лаская взглядом сияющую сладким мёдом в рассветных лучах кожу чужой спины. Этому странному трепету пора, наконец, дать точное название. В умиротворённой тишине между ними слышен щебет утренних птиц, мерное, доносящееся издалека жужжание пчёл с пасеки, плеск озёрной воды, шелест деревьев, растущих под окнами. Шумное дыхание выровнялось в тихое, сонное сопение, и Модди, находясь на границе дремоты и реальности, мечтает увидеть по пробуждении недовольное от недосыпа непривычно открытое лицо со знакомым голосом, что будет лениво ворчать, сидя за завтраком за столом на его кухне. И, едва мутнеющее сознание, отягощённое только размышлениями об этом, проваливается в сон, нарочито громкие шаги и звонкие голоса, приближающиеся с первого этажа, заставляют душу ухнуть куда–то в пятки и вспомнить о планах, обещанных вскользь и тогда же позабытых. — МоддиЧат, ты обещал помочь со стройкой и опоздал на два часа! — тарабанят в дверь его спальни Жираф и Нео, и вздох Пугода, заглушенный наволочкой, не сулит ничего хорошего. Жираф, впрочем, ответа ждать ненамерен и, желая нерасторопного друга стянуть с постели за ноги, дверь распахивает тут же — его глазам повезло, что Пугод за мгновение до наглой выходки успевает на них покрывало накинуть, скрывая всё самое интересное, но не суть. Друг таращится то на Модди, едва нашедшего в себе силы сесть, то на Пугода, прячущего в подушке лицо и нервный смех, которого он даже узнал не сразу, и усердно пытается мысли в кучу собрать. Нео, через его плечо заглянувший в комнату, отворачивается мгновенно, смех заливистый не скрывая совсем. Картина маслом. Комедия. Никакой трагедии.