Замкнутость

Иван смутно помнит, что было до этого яркого пейзажа и жёсткого расписания жизни. Помнит слабое дыхание матери, помнит пинки и крики, и греющий живот кусок человеческого хлеба под рубахой, помнит неудачную вылазку и сомкнутые на шее подобия рук инопланетян, крупные звёзды на небе, падающие и сверкающие, как на празднике. Его бьют по хрупким рёбрам, кричат что-то об уродстве, об ошибке появления на свет. — Мы даём вам право на жизнь, щенок, — шипит на ломаном человеческом. — Чем ты нам платишь? — кислое дыхание бьёт прямо в лицо. — Ты обязан быть верным псом до конца жизни, в благодарность, — рука на шее сжимается сильнее. — Искупи никуда не годящееся непослушание, сломай амбиции, — пятна перед глазами напоминают звёзды в небе. — И повтори все то, что я тебе сказал. Он помнит те слова до последней буквы, интонации, до последнего плевка. Под методичные удары он хрипло выплевывал раз за разом ставшие в его начало истины, пока в голове не остались лишь они. Боль вынуждала кричать выученные слова, вина ядом растекалась по телу. Иван без сомнений бросает свою мать, и ей правда помогают — в последние месяцы жизни вылечивают и назначают обслугой в какое-то заведение. Его забрасывают в сад к другим детям, и здесь правда лучше: есть еда, общение, нет побоев, если верно блюдешь порядок. Порядок становится смыслом его жизни на неопределенный срок. Пока не появляется новая переменная. Тилл резкий. Огрызается часто, отстаивая границы, и закрывается в своем мире рисования. Иван замечает его нехотя, замечает алые цветы в руках и знакомое праведное недовольство наполняет его с головой. Тилл погружен в работу. Когда Иван подходит ближе, он вздрагивает и ярко злится. На претензию, что цветы выращиваются только на клумбах и им не место в детских руках, закатывает глаза. Однако оглядывается поспешно, замечает что-то вдалеке и подрывается с колен. Крутит наскоро доделанным венком перед лицом Ивана и как-то неуверенно спрашивает: — Красиво? — взгляд исподлобья просящий, губы сжаты в тревоге, а на щеках горит такой же алый, как на цветах. Иван изумлённо глотает пропущенный удар сердца. С трудом заставляет себя оторвать взгляд от лица, опускает на твердо сжатые руки и для приличия рассматривает цветы. Переплетения стеблей аккуратные и стойкие, бутоны сохранили свой яркий внешний облик, лишь пыльца местами просыпалась на бархатные лепестки и на кончики пальцев Тилла. Почему-то Ивану хочется стереть неуместный жёлтый с чужих рук. Но он только заворожённо кивает, поднимая глаза. Чужое смущение мигом становится удовлетворённым предвкушением, Тилл улыбается широко и заговорчески просит: — Не говори никому. После, порывисто обернувшись, бросается куда-то с криком: — Мизи, подожди! У Ивана нет выбора. Иван подбирает выпавший из подмышки Тилла блокнот и оставшийся день рассматривает чужие рисунки. Опаздывает на ужин, пропускает мимо ушей наставления надсмотрщика, не вызывается на дежурство за контролем порядка на следующий день. Иван рассматривает, трогает, лелеет робкое чувство, медленно набирающее силу в его груди, переливающееся всеми красками падающих звёзд. А ещё рвет голыми руками впивающиеся шипы ревности. Предлог официально познакомиться: вернуть потерянный блокнот. Тилл не обращает на него большого внимания, ведь есть кому его забирать. Он сначала равнодушно, потом с колючим, но смешным раздражением принимает Ивана в свою компанию. Теперь они неразлучны. Тилл дерётся, язвит и следит за Мизи. И вот тогда Иван чувствует что-то знакомое, ностальгическое, что-то, что давит и ломает, что вызывает первый в его жизни испуг. Их учат не бояться смерти, поэтому Иван боится выделяться. Боится нарушать правила и получать за это ругань надсмотрщика. Боится направленных на него заинтересованных взглядов других детей. От этого становится противно от самого себя, что хочется или скрыться с чужих глаз, или плачуще извиниться и никогда больше не подвергать себя публичному воспитанию. Он не делает ничего из этого, ведь в колонне стоит Тилл и Тилла не тронули, а это гораздо больший аргумент против своих проблем. Заступничество за Тилла и желание взять их общую вину на себя — по ощущениям как сладкий сироп, густыми каплями стекающий изнутри души. Тилл, кажется, удивлен. Тилл привычно не реагирует на произошедшее никаким образом. Почему-то именно сейчас это странно и больно бьёт по самолюбию. Многоуровневый план враз приходит в действие. — Идём, я кое-что тебе покажу. — хрипло выдавливает Иван прямо в ухо и смеётся от сильного толчка в плечо. Тилл злится и не верит, что приходится несколько минут убеждать его в чистых намерениях. Минуло время ужина, отбой через час, а они, державшиеся за руки, мчались по бескрайнему полю. Здесь не такая зелёная трава, не такое яркое солнце и голубое небо. В реальном мире темно и пахнет дымом, трава растет нехотя на тонком слое плодородной земли, но небо вновь расчерчивается многочисленными звёздами, и Иван гордо назначает этот момент, как переломный в его жизни. Он до конца не верит, что вышло все провернуть: какими-то неясными способностями он успокоил страшное существо, служащее сторожем на границе сада. Из-за недавнего вторжения мятежников голограмма истончилась и разошлась, что через нее как раз смог бы пролезть ребенок. Вечером легче спрятаться и много времени до отбоя. Странная лёгкость объяла внутренности. Свобода хоть и пахла гарью, но ощущалась правильно и полноценно. Иван безмерно раз: в руке теплела бесценная чужая рука, погони до сих пор не было, а небо было настолько захватывающим зрелищем, что если бы не его дальнейший план, он бы остановился посмотреть, запрокинув голову. Восхитительное чувство силы и эйфории, что все получилось, не ровнялись ни с какими достижениями в его жизни. Его выдрессированное послушание ничего не стоило, оно не шло вровень с этим безграничным чувством свободы. Где-то там, через несколько километров на запад, обосновались мятежники. Они точно примут двоих вырвавшихся из плена инопланетян детей, помогут хотя бы первое время. И как же он раньше не мог... Рука выскальзывает и сухой воздух мажет по ладони. Иван останавливается, глядя вопросительно, не в силах убрать остаток улыбки. Тилл стоит слишком прямо. В его прядях зажигаются и гаснут звёзды, Иван засматривается, ожидая ответа. — Я не могу бросить ее. И не нужно пояснять, о ком говорит Тилл. Иван дёргается ощутимо, как от удара. Тянет сильнее уголки губ вверх, кажется, улыбка дрожит. Привычная лёгкость летит в бездну, и каждое движение наполнено битым стеклом. Почему именно в такой момент Тилл потворствует правилам? Он понимает, что не будет другого шанса? Кажется только что Иван был на вершине, но теперь его вновь сбросили в грязь, ударив прямо в тонкие ребра. «Искупи никуда не годящееся непослушание, сломай амбиции» Неужели это был неверный путь? И изначально Тилл не был послан ему судьбой, чтобы преодолеть себя и вернуть веру в свои силы? Это было лишь искушение, чтобы проверить его волю. И как быстро он отказался от вбитых истин... — Тилл... Ты же знаешь, для чего нас растят... — вопреки устрашающим, похожим на темные тучи, мыслям, из последних сил шепчет Иван. — Второго шанса не будет. Тилл кривит губы в болезненном отчаянии, все ещё не поднимая глаз. — Мне не нужны такие шансы. Выплевывает разочарованно, разворачивается и спешно убегает. Иван пораженно смотрит в чужую удаляющуюся спину. Тело будто не его, кажется, даже при смертельной опасности он не смог бы пошевелиться. В ушах лишь грохот сердца, пересушенное горло не может проглотить скопившуюся слюну, а бледность всё сильнее заполняет лицо. Руки, кажется, дрожат и бьются пальцами о бедра. Единственная мысль: он все испортил, — раз за разом проносится в голове. В тот же миг становится малодушно страшно. Он посреди огромного поля, сбежал и грубо нарушил самые стойкие правила. Этому нет прощения. Звездопад иссякает, когда он доползает на негнущихся ногах до сада. Он клянётся себе, что больше никогда не переступит черту. Он признается на следующий день в наличии бреши в голограмме. Брешь чинят, надсмотрщики хвалят его трескучим человеческим. Иван возвращается к привычному ритму до встречи с Тиллем: они не говорят о случившимся. Жизнь напоминает вымученную мелодию, которую играет один из детей на уроке музыки. Иван находит в себе талант к пению. Иван вызывается и помогает, топит себя в обязательствах, молит об искуплении страшной ошибки путем послушания. Иван идеален. Он вытачивает себе удобные черты характера, наследует нужные маски для достижения целей и выделяется учителями в очередной раз. Он привлекает внимание одного богатого аристократа, пришедшего понаблюдать за детьми, как за животными. От своей фальшивости тянет пластиком во рту, чужая мерзкая улыбка греет душу и вызывает отвращение, но Иван больше не верит в надежду. Она в нем сломалась окончательно, порушив выстроенный влюбленностью в Тилла мир. Иван корит себя за то, что не может заставить себя вымести Тилла из головы. Он проводит с ним время — холодность в их отношениях не изменилась, но каждый скользящий сквозь взгляд отдает падающим в ноги сердцем. Тилл пару раз спрашивает о новом побеге, но натыкается на сухое: голограмму усилили. Тилл реагирует спокойно, будто и спросил для приличия. Тилл не понимает одержимости Ивана сбежать: это читается в его недоуменных взглядах. И лишь через несколько десятков лет, когда стартует новый сезон горячо любимого инопланетянами шоу; когда Мизи замахнется очередным ударом своим тонким разбитым в кровь кулаком на обмякшего Луку, когда ее остановят сначала охрана, потом мятежники, от убийства; когда объявят новый раунд и когда Тилл мутным взглядом от недосыпа, разочарования и страшной тревоги увидит своего напарника, — что-то в нем поменяется. Это не то, что он желал от своей жизни. Это не то, о чем говорили учителя, заверяя о великой цели и благочестивой смерти. Это так низко, но так ожидаемо: врать всю его жалкую жизнь в лицо. Ивана он находит в зале отдыха в одиночестве, ближе к вечеру. Тилл криво улыбается. Иван коротким брошенным взглядом поражается поломанной болезненности в глубине радужки. Тилл не похож на себя. Но Иван обессилен тоже после затянувшейся стадии отрицания. Тилл решительно тянет руку. Его хват крепкий, отдает теплотой. Иван вздрагивает. Кладет дрожащую руку поверх, неверяще. Узел в груди скручивается сильнее, грозясь разорвать внутренности на клочки. Все решения и провалы горят болью, горят ядом. Но рука под его ладонью мягкая и теплая, далеко знакомая. Он не смог ни разу изменить его мнение. Он не мог стать ближе, чем расстояние вытянутой руки. Он старался, правда, старался! Натыкаясь на раздражение, кулаки, вскрики и колючую влюбленность в сторону девушки. Но сейчас, когда ему уже можно было злиться и посылать все к черту, когда все шансы были давно упущены, когда осталась лишь смерть одного из них, Тилл решил оттаять. Иван морщится, сжимает губы, но не может отвести взгляд. Не может закричать, ударить ногой о пол и разбить кулак о стену. Когда все шансы упущены, когда впереди горела дорога к небесам, Тилл что-то понял. «Да, — говорит он глазами. — У нас был шанс. Да, — шепчет он неподвижными губами, — Ты бы не взял его из моих рук, ведь она была тебе слишком дорога́. Да, — кричит он сомкнутыми зубами. — Я недостаточно хорош для тебя. Но я не дам тебе умереть, слышишь?» Тилл не слышит. Он горько фыркает и падает рядом. Жмется плечем слишком близко и слишком щекотно. Стискивает чужую руку в объятиях, больно впиваясь ногтями. Иван сдерживает вздох. Иван откидывается на спинку дивана, расслабляясь. Привычное чувство подчинения окутывает с головы до ног, несёт с собой заверение о безопасности, обещает сохранить, если будет послушным. Фанаты любят его, хозяева не допустят плохого шоу. Иван позволяет себе на миг поверить в свою покорность. Иван вздыхает свободно и бездумно в последний раз. Чтобы потом вытолкнуть себя из бесплодных мечтаний и сухой ностальгии до влюбленности в Тилля. Чтобы вновь вернуться мыслями к своему плану по самопожертвованию. Петь плохо? Не петь вовсе и оскорбить Тилля? Ядовитая усмешка режет губы. Он даст себе вольность напоследок. Нужно создать угрозу на сцене и спеть до этого, как в последний раз. Иван ещё не знает, что не удержится от самого непоправимого в своей жизни нарушения правил. Пока чужое плечо греет мимолётным теплом, пока Тилл извиняется молчаливым присутствием, пока текут считанные минуты до отбоя, жить можно.