Love me or leave me

— Раз в год, в ночь полнолуния декабря, наша стая устраивает большой пир в угоду Великой Матерь Лýны. Мы просим её о мягкой зиме, плодородной почве в весну, потомстве летом и богатом урожае осенью. Пожилые волки просят благодати для своих детей, замужние о рождении волчат, а совсем молоденькие - о паре. Я в свои шестнадцать попросила Великую Матерь Луну, чтобы она дала мне шанс быть возлюбленной одного красивого волка нашей стаи. — Это был дедушка? — восторженно тормошит бабушкину руку мальчишка. — Да, это был твой дедушка, — мягко улыбается старушка, вспоминая покойного мужа. — Луна услышала мои молитвы, мы с твоим дедушкой прожили долгие счастливые годы вместе. Однажды и ты сможешь попросить Великую Матерь о паре, а возможно, — хихикает женщина. — Кто-то попросит её о тебе, ведь нельзя не полюбить такого славного омежку, как ты, — мальчик звонко смеётся и уворачивается от щекотки бабушки.

•••

Парень пыхтит, неся свои сумки к поезду. Вещей-то своих у него немного, а вот подарков для многих членов стаи - хоть отбавляй. Он получил письма от десятков оборотней с просьбами о покупках, потому что Чанбин один из немногих, кто покинул деревню, чтобы жить и учиться в городе. Кто-то просил о книжках, кто-то о разных вкусностях, о новых инструментах и так далее. Всё это забивает целых пять сумок, которые молодой оборотень кое-как удерживает в своих руках. Спасибо, что на физическую силу он не жалуется - однажды заставил себя пойти в спортзал при кампусе, а потом там и зависал три года своей учёбы, ведь несмотря на своё волчье начало, человеком он был не так уж и силён, как сам того хотел, поэтому тренировки были его спасением. Оборотни давно жили среди людей, те их принимали, уважали, хотя можно даже и не понять, что перед тобой не человек, а иной вид. Ни ушей, ни хвоста, но... Всегда есть но. Природа наградила оборотней не только внушительной физической силой и возможностью обращаться в огромное четырёхлапое существо, но и некоторыми особенностями организма - вторичный пол. Для людей это так же не было чем-то необычным, но встречалось один на тысячу и то, скорее всего из-за родства с оборотнями. Однако, именно так можно понять, что твой знакомый или друг является оборотнем - пропадает на пару недель раз в полгода, чтобы пережить течку или гон. Некоторых, как Чанбина, можно определить по зимовке в родных краях. Чанбин, в принципе, никогда и не скрывался, все его знакомые и друзья в университете знали, что он представитель иного вида. Некоторые, конечно, пытались его обидеть, но быстро передумали, стоило парню сверкнуть золотым блеском в угольных глазах, даже клыков не выпуская. Он спокойно учился, строил отношения с разными людьми, однако они не складывались. Всё просто. Чанбин, как бы ему этого не хотелось, родился омегой, слава Великой Матерь Луне доминантным, но всё же омегой. А потому его течки ни один человек вытерпеть не мог. Ни парни, ни особенно девушки. Парни просто не могли выдержать напора оборотня, одному в порыве страсти он сломал кисть, а девушки просто-напросто не могли удовлетворить его, сколько бы разных препаратов он не пил - ничего не помогало. С подавленным отчаянием в грудной клетке Со понимал, что сможет жить только с оборотнем, что и подкрепляло его раздражение собственной природой - она его ограничивала. А он слишком ценил свободу. С шестнадцати до восемнадцати он ходил по наставлению бабушки на ежегодный Пир Полнолуния. Не особо проявляя энтузиазма, Чанбин всё же участвовал в стайных обрядах и игрищах, пил с друзьями черноплодную брагу, прячась от взрослых, и где-то в глубине души ждал, что какой-то сильный и красивый оборотень всё же предложит ему свои лапы и душу. Однако, этого не случалось, хоть паренёк из-за этого не сильно расстраивался, его бабушка всё же переживала. На восемнадцатом году жизни Чанбина, пока тот был в университете и пропустил зимовку, его бабушка, подхватив сильную простуду, слегла и, к сожалению, скончалась. Парень очень долго скорбел, пропустил год учёбы, оплакивая единственного родного ему человека. Спустя почти год, он всё же собрался с силами, чтобы продолжить своё обучение, но теперь каждый год возвращался в деревню на зимовку, помогая стае спокойно перенести этот холодный период. На Пир Полнолуния более не ходил, только слушал речь вожака, а после скрывался у себя в избе, закрывая плотно все окна и двери, чтобы не слышать и не видеть никого. Чанбин смотрит в окно поезда, на лесные холмистые пейзажи, чувствуя где-то в груди грусть, ведь ему целых три месяца нужно будет одному зимовать в бабушкином доме, это тяжело. В то же время, он очень соскучился по своим друзьям и другим членам стаи, по ребятне, что наверняка подросла за время его отсутствия, да и обращение уже научилась контролировать. Все дети в стае любили парня, хоть он всегда старался быть как можно суровее, волчатам было всё равно, потому что их носы ещё не так чувствительны к феромонам, которыми их иногда пытался отогнать от себя Чанбин. Отчего-то ему самому тяжело было контактировать с детьми, хоть он их и любил, а те любили его. Всегда было странно слышать смех и восхищение его красивым мехом, чувствовать, как его тянут куда-то за руку, чтобы показать большую гусеницу. Ему говорили лишь то, что его омега, вероятно, хочет детей, на что Со отвечал лишь фырканьем. Поездка длится несколько часов, и, выбравшись из поезда на маленькую полузаброшенную станцию, Чанбин аккуратно кладет сумки на хлипкую лавочку и разминает затёкшее тело. Глубоко втягивает носом воздух, наслаждаясь любимым ароматом хвои, сухой опавшей листвы и лёгкого мороза, что медленно приближался с каждым днём к этим краям. Деревья вокруг шуршат в осенней мелодии от легкого ветра, птицы щебечут последние песни, чтобы до весны не показываться из своих гнёзд, безоблачное голубое небо и яркое солнце, что уже почти не греет. Прекрасный пейзаж. Чанбин уже ждёт, как придя в деревню, сбросит одежду дома, а затем выпрыгнет на улицу, обернувшись, сломя голову понесётся в лес, заберётся на гору и будет смотреть с неё на этот прекрасный вид до самого заката. Узкая просёлочная дорога, которую на самом деле очень трудно найти не знающему человеку, ведёт прямо к деревне. Чанбин чувствует предвкушение, сумки кажутся уже не такими тяжёлыми, а грусть сжимается в комочек. Он знает, что этот комочек накроет его позже лавиной, но сейчас до него просто нет дела, когда через двадцать минут пешего пути, Бин чувствует запахи с кухонь крайних домов. Парень чуть хмурится, останавливаясь прямо на краю деревни, понимает, что что-то не так. Он слышит, а потом и видит, как строятся несколько новых домов, когда все же заходит дальше. Никто из деревенских детишек ещё не дорос до того возраста, чтобы иметь собственный дом, а молодых пар за прошлый год не образовалось. В их стае пополнение? Чанбин идёт к дому вожака, что стоит в ста метрах от въезда в деревню. Возле большого, украшенного резьбой двухэтажного дома припаркован минивэн, из которого, видимо, что-то выгружают и относят в амбар рядом. Всего у нескольких семей в их деревне были машины - для того, чтобы отвозить товар в город и продавать там, а после закупаться всем необходимым для стаи. Поэтому сейчас, смотря на разгружаемый минивэн, Чанбин удивлён только тому, что видит нескольких светлых макушек, среди которых не узнаёт знакомых лиц. На крыльце дома, опираясь на перила, стоит красивый худощавый омега, он заправляет светлые длинные волосы за ухо и внимательно наблюдает за процессом, иногда щурясь и морща веснушчатый нос-кнопочку. Ветер дует со стороны Со, развевает льняную вышитую рубаху парня, ерошит только поправленные волосы. Дёрнув головой, тот поворачивает её в сторону Бина. Учуял. — Бинни, — визжит, перепрыгивая одним махом через ограду, несётся к нему парень. Бросив сумки на землю, Чанбин ловит в объятия своего друга, еле удерживаясь на ногах. Феликс резво обнюхивает его, смеясь и урча, прижимает к себе так, что кости трещат. — Остановись, — почти пищит Со, — удушишь. — А то и поделом, ты нас не навещал! — фыркает на ухо Ликс и отстраняется, заглядывая в лицо. — Я могу откупиться, — мягко улыбается Чанбин, поглаживая веснушчатые щёки. Он очень соскучился по Феликсу. Пока он жил в деревне, Ликс, являвшийся младшим сыном вожака, был одним из его самых близких людей. Он и сейчас им остается, просто расстояние не даёт им в полной мере быть в компании друг друга как раньше. Многое утекает во времени, о многом, хоть и не специально, умалчивается, однако, оба всё так же доверяют друг другу. Позапрошлой зимой, в Пир Полнолуния, Ликс обрёл свою пару в лице Ким Сынмина - деревенского портного. К сожалению, Чанбин уже не мог забирать своего друга на вылазки в лес так часто, как раньше, ведь теперь Феликс был замужним омегой, оберегающим свой новый дом. Хоть все эти традиции и были условностями, парень сам по себе таким был - домашним, а потому все эти хлопоты на кухне были ему только в радость. Со не осуждал, понимал и принимал, частенько захаживая к ним в гости, пока альфа его друга работал целыми днями. Полноценную свадьбу пара сыграла только этим летом, Чанбин, конечно же, приезжал на денёк ради такого важного события. На крыльцо дома, очевидно, услышав крики мужа, вышел сам Ким Сынмин. Его лицо, однако, не особо выражало радости, скорее любой, кто его плохо знает, сказал бы, что он абсолютно точно не рад. Но Чанбин знает и лишь хитро улыбается, затем чуть отстраняя от себя Феликса, берёт одну из сумок и протягивает её другу. Брови Сынмина сразу взлетают и он спешно спускается с крыльца, быстрым шагом направляется к ним. Со смеётся, игнорирует возмущения альфы, обнимает его, как только тот подходит, и получает некрепкие, но почти родные объятия в ответ. — Разумеется, я привез вам подарки, — горделиво вскидывает подбородок, затем довольно улыбается, видя сияющие глаза Феликса. Для этой пары он привёз, казалось бы, безделушки, но Бин точно знает, что эти двое будут верещать (Феликс вслух, Сынмин в душе) от этих подарков. Ликс достаёт из спортивной серой сумки несколько больших книг, именуемых сборниками сказок мира. Судя по дрожащей нижней губе, Чанбин угадал на сто процентов. Скоро стая будет нянчить новых волчат. Сынмин же достаёт отдельный пакет и заглядывает внутрь, на его до того притворно отстранённом лице отражается улыбка. Бин привёз ему наборы разных ниток из всех, каких только мог найти материалов, украшений и новых иголок, ведь знает, что скорее всего старые уже погнулись и поломались. Ким обожает своё дело, а особенно любит вышивать на одежде мужа. А скоро ведь понадобится и новая. — Спасибо, Чанбин, — Феликс крепко обнимает его за шею, а Сынмин благодарно поглаживает по плечу, улыбаясь и кивая на слова супруга. — Всё-всё, рассказывайте, что в деревне нового? Я смотрю, строятся новые дома, а тех парней, — кивает на пару оборотней у минивэна. — Я не знаю, — Бин чуть хмурится в испуганное лицо друга. — Что? Мы кого-то приютили? — Да тут понимаешь, — мнётся Ликс, уводя взгляд в сторону. — Минхо замуж вышел, — прямолинейно начинает Сынмин. — Вожак решил объединить нашу стаю и стаю того омеги. — Что? - шокированно хлопает глазами Чанбин. Чтобы Ли Минхо и вышел замуж? — Какая омега смогла вытерпеть его характер? — Да вот, там, — Сынмин вздыхает, а затем как-то тоже уводит взгляд. — Это не важно. Там другая проблема. — Какая? — тревога нарастает комком в горле. — Не молчи, Сынмин, хоть ты не молчи. — Вожак думал, что после прошлой зимовки, ты не захочешь возвращаться, — Бин хмурится, смотря в глаза альфе. — По крайней мере на этот год, — язык Кима нервно пробегается по губам. — Новых оборотней же надо было где-то приютить и... Чанбин всё понял. Он было сорвался к своему дому, но Сынмин схватил его за плечи. — Стой, его там не будет, они все сейчас на охоте, — опускает руки на запястья и крепко сжимает. — Лучше сходи к вожаку Ли, оповести, что ты приехал, может, он пересмотрит своё решение. Чанбин почти рычит, вырывается из его рук, но слушается, идёт к дому вожака, и за своей злостью не слышит, как перешептывается пара. — Я ненавижу своднические повадки твоего отца, — вздыхает Сынмин. — С этих пор Чанбин их тоже будет ненавидеть. — Надеюсь, что в ином случае, тот парень останется жив, — пожимает плечами Ликс. — А так у отца нюх на парочки, — подмигивает мужу и с упоением листает книжки. Чанбин входит в дом без стука. Знает, что ему можно, знает, что ему ничего не скажут. Идёт в небольшую, расположенную в дальнем углу дома, гостинную, где Ли Джун Ги, вожак стаи, будет сидеть над книгой и пить травяной чай. Он уверен в этом. Так и оказывается. Высокий, хорошо сложенный альфа средних лет, удобно расположился в кресле, оббитом шкурами лисиц. Вожак поднимает на омегу острый взгляд, рассматривает его пару секунд, а затем хмурится в непонимании. Видимо Сынмин не соврал. Джун Ги, очевидно, думал, что парня в этом году не будет. — Чанбин, — улыбается альфа. — Рад тебя видеть. Очень удивлён твоим приездом. — Потрудитесь объяснить мне то, что в моем доме кого-то поселили! — на повышенном тоне сразу начинает Со. — Минхо вышел замуж, мы с вожаком той стаи решили объединиться, — вожак указывает рукой на кресло напротив, ставит чашку на невысокий столик возле себя, а книгу закрывает и кладёт туда же. — У них много сильных альф, а у нас незамужних омег, разумеется я согласился. — На что вы намекаете? — хмурится Чанбин, садясь в кресло. — Если Вы решили поиграть в сваху, то, к сожалению, возраст уже такое позволять не должен. — Чанбин, — предупреждающе рычит вожак, — как только дом для того молодого оборотня достроится, он переедет. Тебе нужно потерпеть всего пару недель. — Это дом моей бабушки, — сипит омега, еле сдерживая гневные слёзы. — Как вы могли туда поселить чужака? Что бы она об этом сказала? — Прости меня за это, Чанбин, — вздыхает Джун Ги, но упрямо качает головой. — Но я уверен, что она бы поддержала моё решение и приютила парня. Тебе ли не знать, какой широкой души она была? — Очень жестоко манипулировать этим, — поджимает Со губы. — Я не манипулирую, Чанбин, — вожак снова берётся за книгу. — Лишь надеюсь на твою доброту и понимание. Снаружи слышится вой. Охотники вернулись. — Видимо, тебе стоит пойти познакомиться, — кивает Ли, опускает глаза к вновь взятой книге. Чанбин сжимает кулаки и рывком поднимается с кресла, грузными шагами идёт к выходу и хлопает дверью. Снаружи ждут напряжённые Сынмин и Феликс. Альфа держит его сумки, и спокойно отдаёт, когда Со протягивает руки. Спорить сейчас бесполезно. Омега быстро удаляется от парочки, направляясь к своему дому. Это его, чёрт возьми, дом. С чего это в нём будет жить чужак? Две недели? Да хрен там плавал! Во дворе поспит. Чанбин поднимается на крыльцо, принюхивается, улавливая запах костра и еловых веток. Густой, тяжёлый. К нему ещё и альфу подселили! Он открывает дверь с ноги, от чего та с жалобным скрипом и глухим стуком ударяется о стену. Ядовитые слова застревают в горле, когда Бин видит оборотня перед собой. Парень высокий, на полголовы точно выше, чем сам Со, широкоплечий, молочная кожа чуть раскраснелась после горячей воды, которой тот, видимо, наскоро обмылся. Северный оборотень. Пушистые белоснежные волосы едва не прикрывают холодные голубые глаза. Широкий нос, ноздри которого трепетали, втягивая запах разгневанного омеги, пухлые, приоткрытые в удивлении губы по правой стороне лица были разрезаны светлой полоской шрама, что тянулся по подбородку вниз и заканчивался почти у кадыка, тот дёрнулся после того, как парень тяжело сглотнул. Он застыл с полотенцем в руках, обнаженный по пояс, в одних исподниках. — Привет? — начинает альфа, не отводя взгляда, не пытаясь прикрыться. — Одевайся и выметайся из моего дома! — рычит Чанбин, чувствуя, что на секунду исчезнувшая злость вернулась. — Нет, — хмурится чужак. — Что значит нет? — хлопает глазами обомлевший после такого ответа омега. — Я сказал уходи! Это мой дом. — Но временно и мой, — выгибает бровь альфа и спокойно разворачивается, уходя вглубь дома. На кухню, ведь это единственная комната, что там находится. Чанбин бросает сумки, закрывает дверь, разувается и спешно идет вслед за наглым альфачом. На пороге снова застывает, видя, что северянин уже достал две тарелки, поставил их на стол и что-то мешает в кастрюле. — Садись, давай спокойно поговорим, — настаивает тот. — Мне не о чем разговаривать с тобой, — снова рычит Чанбин. — Ты на моей территории, а значит я решаю. — Матерь, почему все красивые оказываются такими злыми? — бурчит альфа, но Со слышит и лишь хлопает глазами на повернувшегося к нему парня. — Садись, Чанбин, пожалуйста. Чужак поджимает губы и ставит посреди стола небольшую кастрюльку с ароматным, наваристым супом. Разливает половником жидкость по тарелкам, а затем, поглядывая на омегу, вылавливает кусочек мяса побольше, кладёт ему. Подкупить едой вздумал? — Ты знаешь, как меня зовут? — выгибает бровь Бин, всё же садясь за стол, на тарелку старается не смотреть. Потому что всё-таки голоден. — Конечно, мне же рассказали, в чьём доме я буду жить, — кивает альфа, отламывая кусок хлеба. — Я не занимал хозяйской спальни, — отхлёбывает супа, не спуская глаз с Чанбина. — Хотя мне и сказали, что ты не приедешь. Там в гостинной на диване сплю. — И на том спасибо, — фыркает омега, но продолжить ему не дают. — Позволь мне остаться, — осторожно улыбается парень. — Скоро же зима, я дровник сложу, дичи наловлю, — откладывает ложку и хлеб. — У тебя здесь очень уютно, и к тому же, я бы пока что не хотел жить один, потому что освоиться тяжело, — честно, так, что Чанбину даже ответить нечего. Почему-то именно последние слова затрагивают его душу. Дров нарубить, да дичи натаскать он и сам может, ведь делал это последние пару лет, да и раньше умел, поскольку альфы в их маленькой семье из него и бабушки не было, а выполнять всю эту работу кому-то надо. Чанбин в какой-то степени понимает и слова о том, что надо освоиться. Да, он родился и вырос здесь, но с тех пор, как уехал учиться, иногда, возвращаясь, чувствует себя чужаком, особенно первые пару недель. А что уж говорить про северянина, у которых то и жизнь другая, и обычаи другие. Северные стаи вообще очень консервативны, мало кто из них город видел, мало кто вообще общался с другими оборотнями. Эти оборотни были ближе к природе, а оттого более закрытыми от внешнего мира. Как только Ли Минхо умудрился познакомиться с северным омегой, да ещё и наследником вожака, одной Великой Луне известно. Чанбин молча берёт ложку и позволяет себе хлебнуть супа. Горячий бульон льётся в сжавшийся желудок. Возможно от голода, но этот суп кажется ему самым вкусным, что он ел вообще когда-либо. Кроме бабушкиной еды, конечно же. Он едва не жмурится от удовольствия, чтобы не радовать наглого альфу своей реакцией на его стряпню. Альфа тоже молча продолжает есть, очевидно, приняв это всё за положительный ответ. Голова забита мыслями, Бин поглядывает на парня, наблюдая за тем, как тот спокойно ест, уводит взгляд, встречаясь с голубыми глазами. Он просто постарается ради стаи. Ведь бабушка всегда воспитывала в нём доброжелательность, которую он старательно подавлял в себе, но, смотря на альфу и слушая то, что тот говорит, Чанбин не хочет его выгонять. — Хрен с тобой, спи в гостиной, — фырчит Со, отодвигая от себя пустую тарелку, — дров натаскаешь и хватит с тебя, дичь я сам наловлю, хотя можешь еще убираться, а то я это дело не люблю, — пожимает плечами, на секунду замолкает. — Как тебя звать-то? — Чан, ты можешь звать меня Чаном, — улыбается альфа. — Оставь мне охоту, я всё сделаю. — Я с этим справлюсь сам, — отрезает Бин, хмурясь. — Хорошо, как скажешь, — кивает Чан. — Будешь ещё супа? После обеда Чанбин оставил альфу убираться, а сам пошел в спальню и завалился на кровать. Простыни не пахнут пылью, не грязные. Видимо, альфа хоть и не спит тут, но прибрался. Со приподнимается на локтях и осматривается. Вроде всё стоит на своих местах. Он щурится и встает с кровати, заглядывает в шкаф и во все тумбочки, возможно, память ему изменяет, но ничего не пропало. Бин надеется что не пожалеет о своём решении. Две недели? Не факт, что все пройдёт хорошо, как минимум потому, что Чанбин с альфами не жил, тем более такими наглыми как этот. Чан, однако, показался ему достаточно заботливым, а может быть, это просто благодарность за кров, но в его запахе не проскальзывало никакой кислоты или горечи, лишь свежая хвоя и трескучий дым костра. Никаких примесей, чистый обволакивающий запах. Его внутреннему омеге он явно понравился, но Чанбин слушать его не станет, потому что с каких это пор он ведется на запах? Ни с каких. Возвращаясь в постель, думает о том, что вряд ли спокойно уснёт в присутствии чужака в доме. Однако, сознание уплывает как только его голова касается подушки.

•••

Он не помнит, что ему снилось, но просыпаться со слезами на глазах - не самое приятное ощущение за весь этот день. Возможно, этому можно дать заслуженное второе место после, разумеется, обиды на вожака, что подселил в его дом, в дом его бабушки чужака. Чанбин уверен, что, поразмыслив, абсолютно точно придёт к тому же мнению Джун Ги, но прямо сейчас эмоции владеют им сильнее, чем он ими. К сожалению, рана для него свежа, будто он заклеивает её пластырем, когда покидает деревню, но, вернувшись, резким движением сдёргивает этот самый пластырь и прыгает с разбега в солёную воду, что разъедает его рану, открывая вновь. Чанбин с усилием заставляет себя перевернуться на спину и утереть руками влажные щёки. Рассматривая потолок, прислушивается к шуму в доме, пытаясь понять, здесь ли чужак или ушёл куда-то. В принципе, ему и всё равно. Нужно разнести остальные подарки жителям, навестить друзей, которые наверняка уже слышали про всё от Феликса - тот никогда не умел держать радостные вести в себе, даже если это чей-то секрет. Ликса никогда не брали в организаторы сюрпризов. Хотел как-то Со поздравить их младшего друга, Чонина, с днём рождения, всем вместе, чтобы ночью, когда часы только пробьют за полночь. Так делали его университетские знакомые, а Чанбину это показалось очень интересным и запоминающимся событием, которое точно оценит их младшенький альфа. Но что-то пошло не по плану, ведь как оказалось, Феликс всё растрепал Чонину. Хоть тот и совсем не расстроился, но сюрприза не было, ведь это скорее он напугал всю компанию тем, что выпрыгнул на них из шкафа. Хёнджин едва торт не выронил и душу Матерь Луне не отдал. Губы от воспоминаний трогает улыбка. Нужно собраться и пойти по деревенским, проведать, распросить да поделиться своими новостями. Прогулку по лесу он отложил на завтра. Чан, видимо, на сегодняшней охоте уже успел словить пару зайцев, их хватит до следующего вечера, так что сейчас Чанбину не нужно беспокоиться. А вот завтра он с удовольствием отправится в лес, но уже не только, чтобы полюбоваться пейзажем. Чтобы, как гостеприимному и доброму хозяину, прокормить и себя, и альфу, ему следует выследить кого-то покрупнее. Сейчас, правда, не время об этом заморачиваться. Омега встаёт с постели и выходит из спальни, вновь прислушивается. Судя по всему, альфа куда-то ушёл. Чанбин проходит к входной двери, где ранее оставил сумки, берёт всё в охапку и выходит на улицу. Первые у него по списку Хёнджин и Чонин, которые живут на отшибе деревни. Ну как живут, там дом Хёнджина, а вот младшенький проводит там столько времени, что родители, небось, забывают как выглядит их сын, пока тот вернётся. Чанбин уверен, что и сейчас они оба там. По пути к дому друга он наблюдает такие родные сердцу картины живой, шумной деревни. Он скучал по этим визжащим младшеньким, что снова бегут к нему, распрашивая обо всём, что могут вспомнить, а потом отвлекаются в секунду и убегают; по старушкам, что, как завидят омегу, зовут на чай, чтобы угостить домашними вкусностями, восхитительные ароматы которых наполняют всю деревню, искренне радуются подаркам, что привёз им Бин. Все готовятся к зиме, делают овощные закрутки, варят варенья. Все суетятся, смеются...живут. Чанбин безумно рад, что его стая процветает, а теперь, раз уж они объединились с северной стаей, так Пир Полнолуния предвещает быть богатым на новые семейные пары, а значит ещё больше счастья для деревни. Хотя, больше всего привлекают парня именно организационная и вступительная часть всего празднества. На заключительную, где оборотни все преклонят волчью голову перед Матерь Луной, прося её о чём-то, он идти не собирается. Как и последние пару лет, впрочем. Ему не о чем просить. Всё, что нужно, либо невыполнимо, либо он может сделать и добиться сам. На крыльце небольшого домика он видит друга, стоящего у мольберта. Его утончённое лицо перепачкано в оранжевой краске так же, как и светлая блуза, идеально оттеняющая оливковую кожу. Подвязанные куском ткани тёмные штаны тоже покрыты цветными пятнами. Его тёмные волосы собраны в хвост, выбившиеся прядки заправлены за ухо, Хёнджин несколько раз поправляет их, пачкая в краске. Рядом в кресле-качалке по-турецки сидит Чонин, увлечённо читает, отдувается от спадающих на лицо коротких светлых прядей. На крыльце развешано множество мешочков с травами, они шуршат на ветру, что разносит их запах. Чанбин чувствует его ещё даже не подойдя к дому. Хёнджин - травник, очень важный член в их стае. Хоть и давно можно было найти в городских аптеках лекарства для оборотней, организм каждого не всегда реагировал так, как у других, слишком индивидуальный подход к каждому оборотню. Особенно старшее поколение больше доверяло народным методам. Тётушка Хван передала все свои обязанности младшему сыну, как только старший остепенился и обзавёлся щенками, теперь та вся во внуках, редко возвращается к своему бывшему делу, лишь иногда консультирует бету. Парень ответственно подошёл к своему новому делу, с удовольствием перенял все наставления матери, сразу же организовал с вожаком собственное отдельное жильё, в строительстве которого с энтузиазмом помогал. Маленький, небольшой домик всего на пару комнат - ванная, да, считай, большая рабочая зона. Узкая кровать в самом углу, в противоположном скромная кухонька, почти сразу у двери рабочий стол, где по обыкновению лежала книжка с заказами, а вдоль стен - большие шкафы с книгами и склянками. Лишь одна крохотная тумбочка возле кровати для одежды и его любимых сердцу красок. Рядом с домом был большой, ограждённый лишь редкими кольями с веревкой сад, в котором Хёнджин выращивал всё, что мог в этих условиях. У беты всегда было необыкновенно уютно, несмотря на творческий беспорядок внутри дома. Чанбина не заметили, пока он не поднялся на крыльцо. Чонин вскинул голову и широко улыбнулся, откладывая книгу, практически кинулся на шею старшему, крепко обнимая. Хёнджин сложил руки на груди и ждал, пока младшенький отлипнет от Со, чтобы самому обнять омегу. — Мы скучали, Бинни, — похлопывает Хван по плечу парня, отстраняясь. — Как твои дела? — На учёбе всё в порядке, — улыбается Чанбин, проходя в дом вместе с друзьями. — В этом году мне наконец-то выделили отдельную звукоизолированную комнату в общаге, слава Матерь Луне. — Иногда я мечтаю, чтобы у меня был звукоизолированный дом, — фыркает Чонин позади. — Чтобы не слышать шума снаружи, или, — Хёнджин, ставящий чайник на плиту, стреляет хитрым взглядом. — Чтобы никто не слышал, что происходит внутри? — Ты! — уши альфы стремительно краснеют, — Конечно же, чтобы снаружи...То есть...Нет! — Чонин закрывает руками лицо, под заливистый смех Хёнджина и тихие смешки Чанбина, устроившегося на постели беты. — Да ладно тебе, Нини, мы всё понимаем, — поддерживает Со младшего. — Я привёз вам тут кое-что. Чанбин ставит небольшую сумку между своих ног, открывает её. Первыми он достаёт подарки для альфы. Целый пакет мармелада. Чонин просто обожает сладкое. Когда однажды, несколько лет назад, Бин впервые привёз мармелад из города и дал тому попробовать, Ян был готов продать свою душу, лишь бы омега привёз ещё этих мягких сладких мишек. Со отдаёт радостному парню пакет, следом достаёт небольшую книжку с рецептами разных сладостей. Пока Чонин восторженно листает страницы, читает названия и уже начинает планировать, что он хочет приготовить этим вечером, Чанбин достаёт новую акварель и кисти для Хёнджина. Губы беты расплываются в улыбке. Он садится рядом с другом на кровать и аккуратно берет у того из рук коробочку с тюбиками краски. Бережно открывает её, стараясь не повредить картонную упаковку, рассматривает палитру цветов, изображённую на внутренней поверхности крышки. — Спасибо, Чанбин, я обязательно напишу ими что-то для тебя, пока ты здесь, — в глазах Хёнджина сияют звёзды, пока он благодарно обнимает Со. Бета всегда был скуп на эмоции - его доминантный ген тому поспособствовал. Их компании пришлось провести много времени с Хваном, чтобы научиться считывать его чувства в жестах и микромимике, словах. Хёнджин никогда не был из тех, кто бросал слова на ветер, не подумав десять раз прежде, чем их произнести. Правда, будучи подростками, им было тяжело это понять сразу, мало кто из молодых волков славился твёрдостью своего слова. Чанбин точно знает, что написание картины для него, для беты - высшее проявление благодарности. Именно из-за того, что для него трудно выражать всё эмоционально, тактильно, Хван всегда отдавал всё физически. Поэтому Бин будет очень рад получить картину от друга. Они сидели до самого заката, пили чай. Чанбин рассказывал множество историй с учёбы, которые его друзья слушали и впитывали в себя как губки каждое его слово. Никто из них не решился покинуть деревню, как омега, никто и не хотел сейчас, но послушать истории друга всегда было очень захватывающе. Под рассказы забавных ситуаций из старой общажной комнаты Бина, они уплетали мармелад Чонина, которым тот с радостью поделился и обещал самостоятельно приготовить ещё разных вкусностей, благодаря книжке с рецептами. Ян был из породы охотников, но сам любви к семейному делу не питал. Благодаря складной конституции волчьего тела, был быстрым и ловким, с лёгкостью мог поймать мелкую добычу, но никогда не наслаждался этим процессом, как другие охотники. Ему всё детство нравилось проводить либо у деревенских пекарей, помогая, либо с друзьями, веселясь и играя. По традиции наследие переходило к старшим детям, а потому его родители не были сильно против того, что их младший сын отказался продолжать их охотничий род и выразил желание стать пекарем. С шестнадцати, вот уже четыре года, Чонин проводит все свободное время у пожилой пары, что печёт хлеб и сладости для всей деревни. Детей те так и не смогли завести, а потому Ян был для них благодатью Матерь Луны, о которой они молили её долгие годы. — Тётушка просила вернуться, как зайдёт солнце, нужно помочь им с выпечкой на завтрашний день для новых членов стаи, — Чонин опасливо покосился на Чанбина, что уже успел им рассказать об альфе в своём доме. — Хорошо, Нини, иди, — улыбается и кивает Чанбин, уже успевший смириться с изменениями своего быта. Как только за Яном закрывается дверь, Хёнджин с Бином переглядываются. Омега вздыхает и кивает. Это уже почти традиция в их вечерах. Разумеется редкая, но, как говорится, меткая. Хван достаёт из-под кровати небольшой ящик и под вещами в нём откапывает бутылку клюквенной настойки. Для Чанбина это немного иронично - пить что-то, что на вкус как ты - клюква. Правда, его запах не был кислым, скорее сладким и долго осядающим на языке, лишь с отдалённой ноткой естественной кислинки болотной ягоды. Небольшие рюмки выуживаются из кухонных шкафчиков, рубиновая жидкость разливается по ним. Все счастливые искорки пропадают из глаз Хёнджина, когда он залпом выпивает всё, что налил себе. — Тяжело, Чанбин, даже не представляешь как тяжело, — сипит Хван и замолкает. — Я верю тебе, Джинни, — Бин улыбается лишь уголками губ, но для беты эта улыбка самая светлая и чистая. После смерти бабушки, Чанбин не знал куда выплеснуть все свои эмоции, что одной огромной лавиной захлестнули его. Он не помнил, как очутился в доме Хёнджина, но прекрасно помнил, как тепло и спокойно было в его объятиях. Кислые от тревоги и сочувствия запахи оборотней до гневной пелены перед глазами раздражали его, доводили до истерик, а ничем не пахнущий бета стал его спасением на долгие месяцы. Они проводили много времени вместе, Чанбин отказывался возвращаться в свой дом, ютившись каждую ночь на узкой кровати Хвана в мягких объятиях, разделяя с ним каждое мгновение дня. Раз в несколько недель Хёнджин доставал бутылку настойки, а после выливал на Со собственные эмоции, которые только под алкоголем и мог выразить. В первый такой раз бета поделился своей самой страшной тайной - любовью. С каждым словом беты о гармоничной красоте неизвестного альфы, о лисьих бездонных глазах и острой линии челюсти, заразительном смехе и бесконечной доброте, Чанбин всё больше понимал, что Хван говорит ни о ком ином, как о Чонине. Парни изрядно напились в ту ночь, а закончилась она жаркими поцелуями, со вкусом горькой печали и солёных отчаянных слёз. Дальше не зашло, хотя оба понимали, что могло бы, но алкоголь взял своё и они просто уснули, больше не вспоминая о том, что они тогда натворили. — Он каждый день рядом, понимаешь? — бета наливает себе ещё стопку. — Я держусь, и, знаешь, — смеётся, но в этом тихом смехе ни капли веселья. — Я молюсь каждый Пир о том, что он заметит, о том, что он поймёт. — Хёнджин, — Чанбин переплетает их пальцы и крепко сжимает чужую ладонь. — Я уверен, что он тоже... — Если бы он тоже, то давно бы просто, — Хван немного повышает тон голоса, но заставляет себя успокоиться, ведь у оборотней всё же чуткий слух, а соседние дома расположены слишком близко. — Он бы пришёл ко мне, в Пир Полнолуния пришёл, но он никогда не идёт, только смотрит, понимаешь? Я чувствую, я вижу как он смотрит! Это больно, Чанбин, это так больно! — Я уверен, Хёнджин, что он тоже, — Чанбин с горечью наблюдает за надломленной улыбкой. — Он всегда так пахнет! Знаешь, как цветочный луг перед июньской грозой, так мягко, до покалывающих пальцев нежно, — чужие глаза будто смотрят сквозь него, омега уверен, что Хван представляет этот запах. — Он так пахнет только с тобой, если тебя нет, он будто затухает, будто дождь уже начался и смыл весь цветочный аромат. — Чанбин, я хочу это почувствовать, — шепчет Хёнджин, спешно вытирая предательские слёзы, хотя он знает, что омега никогда его за них не осудит. — Так позволь ему. Бин отставляет их пустые рюмки на тумбу у кровати и увлекает бету в объятия, ложится с ним на постель. Теперь здесь тесновато, ведь оба увлеклись изменением своего тела, но все равно уютно, тепло и комфортно. Хёнджин прикрывает глаза и тихо посапывает в шею Со, трётся о неё носом и прижимается. Чанбин знает, что Хван в свой бетный гон пахнет горной мятой и чебрецом. Тонкий, нежный аромат, что еле уловим в этот очень короткий период гона у доминантного беты. Он уверен, что Чонин будет восхищён этим запахом, и станет боготворить Хёнджина, если тот позволит насладиться им. — Джинни, пообещай мне, что в этот раз ты подойдёшь к нему, — лёгкие поглаживания по спине останавливаются, когда Хёнджин поднимает голову. — Я слишком трус для этого, Бин, ты же знаешь, — бета подтягивается чуть выше, оказываясь нос к носу на подушке. — Пожалуйста, Хёнджин, поверь, он ответит тебе взаимностью, — Со поглаживает гладкую щёку парня. — Позволь ему быть с тобой, а тебе быть с ним. — Я не могу поверить в это, не могу, мне страшно, что я могу потерять его, совсем потерять. Глаза снова наполняются слезами, Чанбин стирает влагу большими пальцами. Он уверен, что Чонин просто тоже боится, только не знает почему. Эти взгляды, улыбки, запах...Нельзя так ошибаться в его чувствах. Ян точно не переживает о семье и их мнении, чего только стоит выбор его любимого дела. Значит, причина в другом, но выяснить он не сможет, ведь с альфой у него не настолько крепкие отношения, тот не доверит ему такой большой секрет, тем более зная об их дружбе с Хёнджином. Со остаётся надеяться, что они оба решатся. — Чанбин, можно? — бета бегает взглядом от пухлых губ к глазам и обратно. — Хёнджин, не нужно, ты же будешь жалеть об этом, как и всегда, — грустно улыбается Бин. — Пожалуйста? — Не в этот раз, Джинни, — Чанбин оставляет легкий поцелуй на ровной переносице. — Лучше засыпай. — Побудь со мной пока я не усну, — с горечью вздыхает Хёнджин. — Конечно. Чанбин покидает дом беты ближе к полуночи, аккуратно укрыв друга одеялом, убрав за ними наполовину пустую бутылку и рюмки. Вся деревня спит, уставшая после активного дня. Подготовка к зиме, к пиру, ещё и строительство новых домов в срочном порядке до первого снега - очень тяжелая задача для всей стаи. Омега неспешно прогуливается до своего дома, наслаждаясь лёгким прохладным ветерком и безмолвием ночи. Только уже поднимаясь на крыльцо, он вспоминает, что живёт теперь не один, и в доме его будет ждать чужак. Дверь с тихим скрипом открывается, Чанбин прислушивается к звукам внутри. Тишина. Наверное, альфа спит. Дверь аккуратно закрывается. Парень наклоняется, чтобы разуться, но застывает, чувствуя, как лёгкие забиваются запахом тлеющих углей, горьким, заставляющим кашлять. Он медленно выпрямляется, смотря прямо в глаза альфы, что стоит посреди прохода со скрещенными на груди руками. В секунду Чанбин чувствует себя гулякой-мужем, которого жена со скалкой в руках ждёт дома. Он сразу же отгоняет эти мысли и хмуро смотрит на Чана. Альфа принюхивается, даже не скрывая этого, чем вводит омегу в ещё больший ступор, чем собственные мысли. Что он себе позволяет? — Какого лешего ты делаешь? — шипит Чанбин. — Я ждал тебя, чтобы поужинать, но ты не пришёл, — спокойно отвечает Чан, хотя его запах мешает Бину даже свободно дышать. — Не смей давить на меня феромонами, — рыкает Чанбин в ответ, чем удивляет альфу - глаза того на секунду расширяются. — И почему ты вообще ждал меня? Мы вынужденные соседи, а не друзья и тем более не пара, чтобы ты так себя вёл. — Прости, Чанбин, я просто, — Чан замолкает на секунду, а затем тихо вздыхает. — Ладно, впрочем, спокойной ночи. Альфа разворачивается и уходит в гостинную. Когда диван скрипит под весом тяжёлого тела, Чанбин позволяет себе сдвинуться с места и пойти в спальню. Душ он примет утром, сейчас на него совсем нет сил. Пачкать собой чистые простыни не хочется, а потому он не расправляет кровать, заваливаясь на неё прямо в той одежде, в которой был. Сон быстро накрывает его лёгкой пеленой после эмоционального вечера. Ему снятся тёплые, родные руки бабушки, она прижимает его к себе, шепчет добрые слова, которые во сне омега даже не может разобрать, но они слишком сильно затрагивают его душу. До слёз и тихих всхлипов. Бабушка гладит его по голове, говорит, что он маленький и глупый, что плакать не за чем, ведь она всегда рядом. Он тихо смеётся, отвечает ей, что он давно уже не маленький и не глупый, что плачет только при ней...

•••

Сон растворяется с первыми лучами солнца, что пробираются сквозь не зашторенное окно, ложась тёплыми отблесками на лицо. Пушистые ресницы дрожат прежде, чем Чанбин открывает глаза и щурится. Он приподнимается с постели и потирает руками глаза, осматривается, секунду тратит на то, чтобы вспомнить вчерашний день. Точно, он же дома. С улицы уже слышатся разговоры, кто-то рубит дрова, а через пару домов строят новый, там пилят древесину, стучат молотками. Бин понимает, что уже не уснёт, поэтому встаёт с постели, идёт на кухню и ставит греться воду, чтобы сходить в душ. Водопровод-то в деревне у них давно появился, но вот воды горячей нет, только холодная, а потому много возиться приходится, чтобы душ принять. Чана нигде нет. Чанбин предполагает, что тот ушёл либо на охоту, либо на помощь в строительстве домов. Наверняка после будет голодный, а значит нужно приготовить что-нибудь к обеду. Омега пофыркивает, ставя еще одну небольшую кастрюлю на плиту, чтобы приготовить суп. Вода нагревается довольно быстро, поэтому Со быстро принимает душ, переодевается в сменную одежду, а старую бросает на пол в ванной, в надежде, что не забудет постирать. Чанбин ловко разделывает кролика, бросает мясо в кипящую воду. Закупиться готовыми макаронами он перед поездкой забыл, ведь и так были полные сумки, теперь придётся лапшу делать самому. Парень не очень любит возиться с тестом, потому оно не получается сразу нужной консистенции, что его немного раздражает, но в конце концов он добивается нужного результата, разрезает тонкое тесто на широкие полосочки и оставляет подсыхать. Готовка для него не самое любимое занятие, но оно очень расслабляет, помогает согреться воспоминаниями, что он так бережно хранит в своём сердце. Его бабушка просто обожала радовать внука разными вкусностями, а потому целые дни проводила на кухне. Бин всегда рвался ей помогать. Хоть ему и не особо нравился весь процесс, радовать бабушку для него было счастьем, а старушка всегда с удовольствием давала заинтересованному парнишке поручения, гладила по голове и приговаривала, какой заботливый и хороший её внук. Спустя почти два часа ароматная наваристая лапша готова. Чанбин оставляет кастрюлю на плите, а сам накидывает сверху на майку объемное худи, что привёз с собой из города, и выходит на улицу. Ему стоит навестить Феликса, ведь они вчера толком не пообщались, а так хочется поговорить обо всём с другом. Распросить о здоровье, быте, самому ответить на вопросы, которые Ликс наверняка будет задавать с горящими заинтересованным огнём глазами и закушенной губой. По пути к нужному дому, он обменивается парой слов с членами стаи. Тётушка Чон, у которой во дворе играли озорные волчата, со вздохом покачала головой, жалуясь Чанбину, как тяжело было с парой внуков, так теперь к ним ещё и присоединились трое северных волчат, неугомонные, пищат и бегают, заставляя женщину вздрагивать от каждого негромкого рыка щенков. Со пообещал зайти к ней на обратном пути и поиграть с ребятнёй, чтобы уставшая в силу возраста тётушка Чон отдохнула от них хотя бы пару часов. Мама Хёнджина, которую он встретил по дороге, несла корзинку с пирожками в дом старшего сына. Чанбин с удовольствием съел пару пирожков с повидлом, поделился новостями с учёбы, принял похвалу и отправился дальше, ощущая душевный трепет от каждого приветственного слова и взгляда от членов его стаи. Дом молодой семьи Ким большой, в два этажа, из светлых досок, с резными колоннами, что поддерживают балкончик на втором этаже - вклад отца Феликса. Родители пары позаботились о таком строительстве, чтобы "побольше внуков было, дети". Феликс на такие слова всегда тихо хихикал, прикрывая ладонями краснеющие щёки, а Сынмин откашливался и игнорировал. Чанбин в самом деле не представляет, как две таких разных души слились в единую? Ликс такой солнечный, общительный, хотя и любит посидеть дома, никогда не откажется пройтись по горам, отправится на охоту по первому зову, а Сынмин всегда был отстранённым, холодным, никогда не откликался на предложения их компании собраться вместе. Чанбин раньше действительно сравнивал альфу с камнем, удивлялся, ведь тот имел рецессивный ген, что априори не должен подавлять его эмоций, но потом понял, что Мин вовсе не безэмоциональный, просто характер такой, закрытый. Феликс смог подобраться ближе к этой ледышке и растопить её, забрать чужое сердце, отдать своё с мягкой солнечной улыбкой. Поистине удивительна воля Матерь Луны для этих двоих. Чанбин заходит с тихим стуком и останавливается в дверях. Феликс, сидящий с ещё одним оборотнем среди огромной кучи рубах, с нитками и иголкой в руках, вскидывает голову, широко улыбаясь другу. Второго, судя по тонкому аромату лаванды, омегу Бин не знает. Парень поворачивается к нему, тряхнув головой, избавляется от светлых прядей челки, что закрывали его большие небесно-голубые глаза. Тонкие губы расплылись в скромной улыбке, придавая пухлым щекам ещё больше округлости и мягкости. — Бинни, проходи, знакомься,— улыбается Феликс, откидывая несколько рубашек возле себя подальше, освобождая место для друга. — Привет, — Бин садится на пол, поджимая к себе ноги по-турецки, протягивает руку северному омеге, — я - Чанбин. — Привет, — смущённо жмёт руку парень, — я - Хан Джисон, точнее..хотя ещё нет, — хмурится, чуть прикусывая нижнюю губу. — В общем, я жених Минхо. Чанбин давится воздухом, в шоке смотря заслезившимися после кашля глазами на нового знакомого, бьёт себя кулаком по груди. Феликс рядом смеётся, постукивая его по спине, а Бин внимательнее рассматривает этого Джисона. Он определённо младше их с Феликсом. Детский жирок уже начал исчезать с лица, выделяя острую линию челюсти с округлым подбородком. Парнишка больше похож на белочку, чем на волка, особенно со своими крупноватыми резцами, что показываются при смущенной, но широкой улыбке, и большими глазами, в которых Чанбин видит летнее безоблачное небо. — Минхо притащил мне его утром, сказал занять чем-то, — пожимает плечами Ликс. — Он просто хочет, чтобы я познакомился с традициями вашей стаи перед Пиром Полнолуния, — улыбается Джисон и показывает Чанбину расшитый ветками хвои рукав рубашки. — Ну, а я рассказываю о наших. — Погодите, — хлопает глазами Со, — тебе сколько лет? — Восемнадцать недавно было, — опускает рубашку Хан, принимаясь дальше вышивать веточки. — Ладно, хотя бы совершеннолетний, — Бин трёт пальцами переносицу, смотря исподлобья на нахмурившегося парня. — Тише-тише, Чанбин шутит, — хихикает Ликс, беря из горы рубашек одну, протягивает другу. — Хочешь с нами? — А зачем вы это делаете? Тут же уже есть вышивка, — косится на рубаху Бин, но берёт в руки, сминая пальцами мягкую ткань и рассматривая рисунок огня, не очень умело вышитый на нижней части рубахи. — В нашей стае у каждого оборотня всего одна рубашка для Пира, — объясняет Джисон. — И каждый год мы добавляем по одному рисунку на неё, в честь того, ради чего будем молиться. — Ну, — поддерживает рассказ Феликс, вышивая жёлтой ниткой монетки у кармашка на рубашке, — оказывается, в их стае все сами себе вышивают, а тут узнали, что Сынмин у нас этим занимается, так заказы как повалили! — громко вздыхает. — Он не захотел ничего тратить из того, что ты привёз, и поэтому поехал в город за материалами, а меня попросил немного вышить остатками. — Моя стая просто посчитала, что у вас так принято, — пожимает плечами Джисон, смотря на внимательно слушающего Чанбина. — Вообще, я проголодался, не хотите перекусить? — резко вставляет Феликс, отбирая у парней рубашки и откладывая их в отдельную стопку. — Давайте, идём, — подгоняет, поднимая под руки. Омеги поднимаются на второй этаж по винтовой лестнице, на перилах которой вырезаны фигуры волков. Поистине изумительная работа. Чанбин никогда не перестанет восхищаться мастерством отца Феликса. Джисон перед ним точно так же невесомо проводит пальцами по дереву, поражённо выдыхая. Весь верхний этаж увешан картинами. В основном то, что вышил сам Ликс. Не крестиком(Бин как-то порывался ему такую вышивку привезти, но друг категорически отказался), парень рисовал от руки на ткани картины, в основном пейзажи и натюрморты, а затем вышивал их, будто писал красками, а не иголкой с ниткой. Чанбин как-то хотел научиться, но понял, что ему больше по душе традиционный метод красок. Всего один портрет висит на стенах - Сынмин. Ликс сказал, что он вышил яркое воспоминание того дня, когда он понял, что влюблён в альфу. Они прошли в небольшую светлую кухню. Хозяин дома сразу принялся хлопотать над угощениями, чайник поставил и усадил парней за круглый стол с четырьмя табуретками вокруг. Наверное, это была единственная комната в этом доме, где не было ни одной работы Феликса. Кухню украшал Хёнджин, как подарок на новоселье молодожёнам. Разумеется, с согласия самой пары, Хван нарисовал несколько небольших картин, которые развесил в шахматном порядке на одной из стен, Чанбина просил привезти из города искуственной зелени, развесил её под потолком, да скляночек ещё маленьких, в которые позже насыпал разных сушёных цветов, привязал их на верёвочки и так же повесил. Всё повыше, чтобы позже, когда появятся дети, не пришлось ничего снимать, ведь не дай Матерь разобьют или погрызут листьев пластмассовых. Феликс насыпает в чайник листочков и ягод, заливает кипятком, возится со сладостями, раскладывая их по тарелкам. Чанбин решает прервать неловко наступившую тишину. — Как вы с Минхо встретились? — всё же задаёт терзающий его вопрос Со. — Ой, — фыркает младший, отмахиваясь, — долгая история. Я с отцом поссорился и решил, что в лес на ночь уйду, чтоб он испугался. А у нас, ну, — Джисон бегает глазами от Ликса к Чанбину, — ну принято, что омега дома сидит, готовит да прибирается. Отец мне жениха подбирал всё, альфы у нас правда хорошие, но не хотелось мне быть домашним, — вздыхает. — Сбежал, а леса то не знаю, никогда туда не пускали, поэтому просто куда глаза глядят бежал, пока на Минхо не наткнулся, — мягкая улыбка расцветает на его губах при упоминании любимого. — Целую ночь у него на плече ревел. Ну, как на плече, он не обращался, так что я просто в его мех зарылся, — чуть смущается, закусывая губу. — Честно, удивлён, что Минхо так себя повёл, — смеётся Феликс, ставя перед парнями кружки с ароматным ягодным чаем, ставит тарелку с орешками из теста и мёд облепиховый. — Спасибо, — улыбается Хан. — А почему ты удивлён? — Минхо у нас такой, — задумывается вместо Ликса Чанбин. — Не эмпатичный. — Эмпа..Что? — хлопает глазами Джисон, обхватывая двумя ладонями кружку. — Ну, у него с сочувствием плохо, — объясняет Со. — Но, видимо, не настолько, как мы считали. — О, — задумчиво кивает Джисон. — Ну, может, в голове у него и было что-то вроде "да когда он уже наревётся", но лежал спокойно, слушал вроде, — смеётся. — Но сейчас он точно эмп..эмпатичный! — довольно улыбается, а у Чанбина отчего-то гордость теплом на душе разливается. — А что было дальше? — в нетерпении спрашивает Ликс, откусывая орешек. — Он тебя домой вернул? — Ну, да, вернул. Правда, я на следующий день опять сбежал, чтобы с ним встретиться, — смущённо бубнит, вызывая у старших тихий смех. — В этот раз он тоже слушал меня, я уже не плакался, просто рассказывал ему всё подряд. — И сколько раз ты так сбегал? — сразу в лоб бьёт Ликс. — Не знаю, много, — пожимает плечами Джисон. — Но в одну ночь Минхо ждал меня на нашем месте человеком. Он принёс мне ягод и каких-то сладких штук, они там называются как-то..рассасывать их надо. — Леденцы? — смеётся Феликс и встаёт, доставая из кухонной тумбы маленькую плошку с конфетками в шуршащей обёртке. — Да, они, — глаза Джисона загораются, он берёт одну конфетку, разворачивает и закидывает в рот. — Вот, и он тогда впервые заговорил, а я и сказать-то ничего не мог, — краснеет щеками- — Красивый такой, голос...будто он заколдовал меня, я готов был слушать вечно и не хотел, чтобы эта ночь заканчивалась, поэтому, когда он отвёл меня к деревне, я потащил его с собой. — Ты что?.. — хлопает глазами Феликс. — Ну, я его к отцу и сказал, что мне больше не нужны женихи, потому что я выйду замуж за Минхо, — фыркает. — А Минхо мне отказал, — Ликс с Чанбином поражённо выдыхают. — Ну, я тогда разревелся, выгнал его, слушать не стал, на следующую ночь не пошёл на наше место. А Минхо...он оказывается предложение хотел мне сделать официально, поэтому пришёл через несколько дней с подарками для моих родителей, просил у них моей руки. — А как вышло, что ваша стая согласилась объединиться с нашей? — Чанбин сдерживается, чтобы не нахмуриться, пока вспоминает о Чане в своём доме. — Ну, у нас в стае очень много альф рождалось последние двадцать-тридцать лет, — задумывается Джисон. — Я не знаю, было ли это основное суждение для моего отца, но мама его убедила пойти навстречу предложению вашего вожака. — Правда, что Минхо отдадут главенство? — заговорчески шепчет Феликс. — Да, отцы так решили, — без сомнений кивает Хан под шокированный взгляд Чанбина. — Ну, я не думаю, что они совсем отойдут от дел, Минхо сказал, что не готов к такому, но его там не слушали. — Я думаю, что у наших вожаков слишком разные взгляды, чтобы руководить жизнью стаи вдвоём, а поскольку вы женитесь через пару недель, было логично отдать всё вам, как их детям, — рассуждает Феликс. — Куда я попал? — трёт лицо ладонями Чанбин, тихо смеясь. — Перемены, Бинни, они должны были случиться рано или поздно, — похлопывает его по плечу Ликс. Парни долго сидели за разговорами, чай несколько раз успел остыть, пока они подливали горячую воду в кружки. Рассказы Бина об университете теперь слушала не одна пара любопытных ушей, а целых две. Джисон, который о городе читал только в книжках, задавал очень много вопросов, а старший был рад рассказать обо всём, о чём сам знал, даже пообещал свозить парня в город, если никто не будет против, но Хан на это фыркнул и сказал, что раз уж он достаточно взрослый для замужества, то и для поездки в город тоже. Омеги вместе посмеялись над этим высказыванием. Чанбин внимательно слушал все рассказы Феликса о прошедших нескольких месяцах в деревне, пока Бин отсутствовал, а Джисон будто погружался в новый мир, с жадностью вникая в каждое слово. С особенным интересом он расспрашивал о свадьбе Ликса и Сынмина, а потом рассказывал, как проходят свадьбы в их стае, затем поведал несколько их традиций, которые были связаны с Пиром Полнолуния. Слушая это всё, Чанбин понимал, что не смог бы подчиняться всем этим традициям, живи он в северной стае. Почувствовав некоторую неприязнь ко всему, что говорит Джисон, он решил, что ему пора идти к тётушке Чон, которой он обещал посидеть с детьми. Попрощавшись с омегами, Чанбин направился к небольшому домику, молясь Матерь, что детишки еще не успели разгромить его, а тётушка Чон не слегла от давления. К его радости, женщина вышла встретить его в кухонной косынке и фартуке, завела за руку во двор и позвала детей, которые кубарем вылетели из сада. Судя по тому, что женщина никак не отреагировала, она уже смирилась с тем, что от её цветов и плодовых деревьев ничего не останется после этой оравы. Двое детишек восьми и семи лет сразу налетели на Чанбина с объятиями, а вот трое северных волчат, что были помладше, остались стоять в паре метров от них. Они были похожи между собой так же, как и отличались друг от друга, но Со может смело предположить, что они из одной семьи. — Давайте, идите сюда, — подзывает детей тётушка. — Познакомьтесь, это Чанбин. Северные мальчишки и одна девочка несмело подошли ближе, держась друг за дружку, чуть поклонились. Чанбин сделал шаг к ним и присел на корточки, улыбаясь, протянул к ним руку. — Можете звать меня братцем Бинни, — сколько он бы не говорил, что детей не любит, но перед этими большими невинными глазами, всё равно устоять не может - заставляют улыбаться и таять. — Как вас зовут? — Я Джун, — вызывается, видимо, старший, пожимает руку Чанбину. — А я Соми, — так же, как и брат, смелеет девочка, протягивая маленькую ручку к парню, старается крепко сжать. - Это Кихён, он у нас стеснительный. Младший мальчик тихо фыркает, с опущенной головой подходит к Чанбину и протягивает ему руку. — Приятно познакомиться с вами, — улыбается Со. — Любите играть в прятки? Глаза детей загораются озорным огоньком, весь страх растворяется вместе с громким "Да!" в один голос. Чанбин смеётся, говорит тётушке Чон, что вернёт детей через пару часов, до того, как стемнеет. Волчата с радостью выбегают за парнем со двора, осматриваются, видимо сразу примеряясь, куда побегут прятаться. — Так, Чонгук, Хосок, вы правила знаете, — обращается Бин к старшим ребятам, пригрозив им пальцем, затем поворачивается к северным. — Для вас рассказываю. Прячемся на улице, в лес не убегаем, к строящимся домам тоже не бегаем, договорились? Все дети одновременно кивнули, топчась на месте в нетерпении. Чанбин закрывает глаза и даёт команду прятаться. Топот детских шагов быстро растворяется и смешивается с другими, наполняющими деревню звуками, запах еле уловим, его практически нет, что, разумеется, в разы усложняет поиск. В Бине разгорается детский азарт. Он открывает глаза через пару минут, чтобы все дети точно успели убежать и спрятаться. Оглядываясь, парень прикидывает несколько мест, где могли укрыться волчата. Сначала найдёт Чонгука с Хосоком, ведь точно знает, что эти двое не натворят ничего, а вот за младших он беспокоится, будет проще, если дети будут искать с ним. Он бежит к сараю в нескольких десятках метров от дома тётушки Чон, но, к своему удивлению, находит там Джуна. Видимо, старшие рассказали северным места, где можно спрятаться. Чанбин хихикает, знает, что не честно, но обо всех уголках, которые могут придумать эти дети, он прекрасно осведомлён. Через пятнадцать минут Бин уже всех находит. — Так не честно! — складывает руки на груди Чонгук. — Ты знаешь все места, где мы можем спрятаться. — Давайте в догонялки? — прерывает Соми. — Только если братец не будет обращаться, — щурит оленьи глаза Чонгук. — Хорошо, договорились, — кивает Чанбин. — Кто водит первым? — Соми! — восклицают все в один голос и разбегаются, пока девочка только глазами хлопает. Чанбин улыбается, щурит глаза хитро и бежит на несколько метров от неё, оборачивается. Девочка звонко смеётся, затем сосредотачиваясь, чуть хмурит тонкие брови, руки в кулачки сжимает. Детям очень трудно контролировать обращение, иногда это занимает от нескольких минут до получаса. Но к годам четырнадцати у них начнёт это занимать пару секунд. Соми убегает за дерево, чтобы обратиться, проходит полминуты прежде, чем она опускается на четыре лапы и выглядывает из-за широкого ствола. Она встряхивает удлинённой серой мордочкой, уши торчком, взгляд к Чанбину. Ох, он будет первым, но на то парень и расчитывал. Маленькая серая волчица срывается с места и бежит на старшего. Парень разворачивается и действительно прилагает усилия, чтобы бежать от этого монстрика, что радостно тяфкает, нагоняя его, прыгает со спины и валит на землю. Они кубарем пролетают несколько метров. Чанбин смеётся, поднимаясь с земли, оттряхивает худи, которое теперь либо в стирку, надеясь, что оно вернётся к прежнему виду, либо сразу в мусорку. Волчонок победно рычит, а затем убегает прочь. Омега уже готов догонять её, вдалеке видя и остальных детей, что тоже обратились, но замирает, чувствуя на себе взгляд. Он поворачивается, ловя холод голубых глаз, что внимательно осматривают его. Чан в одной нательной майке и объемных штанах, закинув топор на плечо, стоит в десятке метров от парня. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Чанбин успокаивает свой внутренний азарт, ощущая мурашки, что пробежали вдоль позвоночника, выгибает бровь, смотря в ответ на альфу. Тот лишь хмурится и отворачивается, видимо, продолжая свой путь к ближайшему строящемуся дому. Со пожимает сам для себя плечами и бежит к детям. Он возвращает их тётушке Чон, когда солнце уже почти заходит за горизонт. Дети вымотались и, когда зашли в дом, даже не обратившись, сразу пошли в комнату, завалились в постель и моментально уснули. Женщина смотрела на это удивлённо, затем, расплываясь в улыбке, поблагодарила Чанбина, пригласила на чай. Омега с удовольствием согласился, так как очень проголодался. Завидев, как у Со текут слюнки на жаркóе на плите, женщина и накормила его, хотя тот отнекивался. Чанбин сразу вспомнил свою бабушку, никогда нельзя было остаться с ней голодным. С мягкой улыбкой она настойчиво предлагала парню кушать, пока тот, в конце концов, не соглашался. Со светлой грустью на его лице расплывается улыбка от этих воспоминаний. Поужинав, он попрощался с тётушкой и пошёл домой. Только тогда он вспомнил, что собирался вечером на охоту, но было уже поздно, да и Чанбин вымотался. Он поспешил к себе, по пути обдумывая, что можно приготовить из того, что есть в холодильнике. Дом встречает тишиной и темнотой. Парень тихо заходит внутрь и прислушивается. Со стороны гостиной слышится тихое сопение. Видимо Чан очень устал за день. Бин проходит на кухню, где на плите стоит чистая кастрюля от супа, который он варил утром. Альфа всё съел. Ну и хорошо, значит, что не остался голодным и Чанбину незачем чувствовать себя плохим хозяином. Он идёт в спальню и засыпает, как только голова касается подушки.

•••

Еще несколько дней проходят абсолютно так же. Утром Чанбин принимает душ, готовит на обед и ужин супы или рагу (очевидно, альфа всё же сходил на охоту, раз мясо в холодильнике появилось), оставляет их Чану, а сам уходит к Феликсу и Джисону, помогает с бесконечно поступающими заказами на вышивки рубах, они пьют чай и много разговаривают. Чанбин специально к каждой встрече старается вспомнить разные истории из университета, чтобы рассказать им. Хан жалуется на то, как идёт подготовка к их с Минхо свадьбе, о том, что пара спорит в каких традициях её сыграть, что альфа настаивает на традициях северной стаи, но Джисон с этим категорически не согласен, хочет наоборот, Ли соглашается, а позже снова настаивает на своём. Феликс обещает всё передать Сынмину, чтобы тот, как друг Минхо, поговорил с тем, обсудил. Хотя они знают, что упрямства будущему вожаку не занимать - от отца в наследство досталось. После этих обсуждений Чанбин идёт к тётушке Чон и разлекает волчат. Они играют в разные игры, в прятках с каждым разом дети умудряются всё лучше искать себе укрытия, из-за чего омеге приходится оббегать деревню по несколько раз. Каждый раз проходя мимо стройки, он чувствует на себе пристальный взгляд. Он знает, кому этот взгляд принадлежит и предпочитает игнорировать, хотя иногда и отвечает собственным. Чан сразу хмурится, отворачивается и уходит. В какой-то момент Бин стал предполагать, что альфа беспокоится о волчатах, с которыми Чанбин играет. Почему-то эта мысль вызвала в нём злость. — Почему он всё время пялится? — на вечер пятого дня рычит Со, когда заходит к Феликсу. В этот раз он поиграл с детьми всего час, а позже им нужно было вернуться домой, потому что из города приехали родители Чонгука и Хосока, что отсутствовали неделю, закупаясь продуктами. Завтра они снова уедут на неделю, и Чанбину снова нужно будет играть с детьми, хотя он и не против, если бы не одно но! — О, Бинни, ты вернулся к нам? — поднимает голову Феликс. — Кто на тебя пялится? Давай глаза ему вырвем? — Я и сам справлюсь, он спит как младенец, — хмыкает, садясь на пол рядом с Ликсом. — Не надо меня бесить, пока живёшь в моём доме. — А кто твой сосед? — интересуется Джисон. — Я как-то забывал спросить, прости. — Все в порядке, Сони, — отмахивается Чанбин, — Чан. — Чан? Бан Чан? — хлопает глазами Хан. — Да? Я не знаю его фамилии, но наверное он, — пожимает плечами старший. — А что такое? — Просто неожиданно, — поясняет Джисон и улыбается, — Тебе повезло. — В каком смысле? — хмурится Чанбин. — Ну, Чан у нас в стае жених завидный, — продолжает вышивать младший, рассказывая. — Вся деревня за ним бегала, а ему всё по боку. Я и сам, если честно, был в него влюблён некоторое время, ну, а потом Минхо встретил и всё прошло, — тихо смеётся. — Вообще, конечно, в такого сложно не влюбиться. Красивый, сильный, самый добрый и самый заботливый, наверное, из тех, кого я знаю. — Он? Добрый и заботливый? — скептично фыркает Бин, выгибая бровь. — Да, — уверенно отвечает Джисон. — Ты кого-нибудь из наших спроси, знают ли они Чана, так тебе расскажут тысячу и одну ситуацию, где он им помог. То огород вспахать, то дров нарубить, то с детьми посидеть, то помочь кому с работой в кузнице, в пекарне, — на секунду задумчиво замолкает. — Да он вообще чего только не умеет и не делает, — он поднимает взгляд на Чанбина. — Я удивлюсь, если ты скажешь, что у тебя дома не чисто, холодильник пустой и дров нет в дровнике. А старший только рот раскрывает, а сказать ничего не может. Потому что младший прав. Ту самую одежду, что он оставил тогда на полу в ванной, Чан постирал, да развесил сушить. Бин тогда фыркнул про себя, мол его ткнули носом в проступок, а, оказывается, о нём просто позаботились? И когда ночью его встретил, то что, беспокоился? Дровник альфа пополняет каждый день, сколько раз туда парень заглядывал, в морозилке всегда свежее мясо. Выходит, Чанбин позлился в пустоту? — Ладно, допустим, а чё пялится-то? — Не знаю, — пожимает плечами Джисон. — Я не могу сказать, потому что никто раньше такого не упоминал. Чану сколько лет, а омег к себе не подпускал. Говорят, — чуть наклоняется и шепчет, — что он постель с кем-то делил только в гон, а потом выгонял всех, кто с ним его проводил. — фыркает, — Глупо. Столько лет тебе, вся деревня бегает, а ты нос воротишь. Чанбин лишь фыркнул, но стал присматриваться. Только почему-то Чан на него больше не смотрел, но оно и лучше, омега теперь сам мог понаблюдать. Пока с детьми играл всегда оглядывался на стройку, искал глазами широкоплечую фигуру, пушистую белоснежную макушку. Бан всегда за работой, всегда сосредоточен - пилит, прибивает доски, вколачивает забор, но когда кто-то из других рабочих зовёт его, на лице альфы расцветает широкая яркая улыбка, с очаровательной ямочкой на одной щеке и даже шрам не портит этой обаятельности. Он громко смеялся, что-то рассказывал, а потом его смех подхватывали все остальные. Чанбин слышал, как другие члены стаи благодарили Чана за работу, звали на ужин, но тот всегда отказывался и шёл в чанбинов двор рубить дрова, складывал зимний дровник. Омега смутился, когда один раз вернувшись после игр с детьми, всё-таки застал Бана за этим делом, поспешил в дом и решил, что нужно приготовить ужин, ведь утром супа он сварил мало, а значит альфе поесть не хватит. — Спасибо, Чанбин. Со вздрогнул и обернулся, смотря на тепло улыбающегося ему Чана, что стоял у входа в кухню, сложив руки на груди и оперевшись о косяк. Это был первый раз, когда сердце омеги дрогнуло от прищуренных в улыбке глаз альфы. — Просто ешь, — буркнул он, кладя чечевичное пюре и жареную индюшку в тарелку, поставил на стол и поспешил скрыться в спальне. Хоть бы запах не выдал его смущение.

•••

Этот день начался так же, как и все остальные до него. Чанбин проснулся рано утром, принял душ и приготовил суп. Вся деревня всё больше суетилась, ведь до Пира Полнолуния, а вместе с тем ещё и двух праздников - свадьба Минхо и Джисона и объединение двух стай, остались считанные дни. Все в делах, а вот у Сынмина работы наоборот, поубавилось, поэтому, когда Бин пришёл в дом Кимов, Феликс учил Джисона играть в шахматы. Оказалось, что у них из заказов осталось всего с десяток рубах, с которыми они справятся за час, а потому вышили пару штук и решили отдохнуть. Чанбин присоединился к ним, позже помог вышить несколько рубах, одну из которых Джисон впихнул ему, сказав вышить полную Луну под сердцем, означавшую, что хозяин этой болотного цвета рубашки будет просить благословение Матерь на поиск своей второй половинки. Старший пожал плечами и аккуратно, маленькими стежками вышил нежно голубыми нитками контур, затем этим же цветом вышил тени и маленькие кратеры на поверхности Луны. Хан восхитился его работой, сказав, что это самая красивая вышивка на подобное благословение, что он видел. Чанбин поблагодарил и отложил эту рубаху в стопку, продолжая вышивать дальше. В этот раз они немного засиделись за чашечкой чая и разговорами, а потому волчата немного обиделись на него и приготовились в отместку обыграть Чанбина в прятки, ведь до этого старший всегда выигрывал. Подвоха Бин не почуял, а стоило бы. Он как обычно закрыл глаза, подождал целых две минуты, дав детишкам побольше времени, и отправился искать. В первый круг по деревне он нашёл всех мальчишек, но говорить им об этом не стал. Может, сегодня стоит поддаться им? Ну, или всё же "найдёт" их позже, похвалив, что спрятались лучше. Но вот кто действительно спрятался лучше всех - Соми. Что на второй, что на пятый круг, найти Бин девочку не мог, проходя очередной раз возле стройки, он случайно наткнулся взглядом на Чана. Альфа впервые не ушёл, а помахал ему и улыбнулся. Омега не смог найти в себе силы не ответить тем же, чтобы затем вернуться к поиску. — Братец, — послышался негромкий всхлип где-то рядом. — Соми? — стал вертеться Чанбин, пытаясь найти глазами девочку. — Я здесь, — захныкала она. Парень поднял голову и понял, что девочка сидела на крыше через пару домов от него. — Ты как туда забралась? — хлопает глазами. — Я, — отводит взгляд, заставляя Чанбина прищуриться, — ну, я обернулась и запрыгнула, а обратно страшно, — громче хнычет, утирает рукавами кофточки слёзы. Чанбин сделал вид, что верит ей, хотя одежда всё ещё на девочке. — Давай, я тебя поймаю, не бойся, — парень встаёт прямо под скатом крыши и поднимает руки. — Страшно, — мотает головой Соми. — А если обратишься? Волком страшно? — У меня не получается, — громче плачет. — Давай, малышка, я в тебя верю, ты же сильная и храбрая, — улыбается Чанбин, приободряя девочку. — Я тебе обещаю, что всё будет хорошо. Соми хмурится, понимая, что её обман раскрыли, но всё же сама слезть не сможет, поэтому снимает своё платьице, оставаясь в теплой майке и колготках. У неё почти сразу получилось обратиться, к её собственному удивлению. Она замотала хвостом и прижала уши к голове, набравшись смелости она всё же прыгнула в руки к Чанбину. Он опустил её на землю и снял своё худи, натянул на волчонка и подождал, пока девочка обратится обратно. Спрятав глубоко поцарапанную когтями ладонь в карман тёплых штанов, омега подхватил разрыдавшуюся Соми свободной рукой, та уткнулась носом в его шею, плакала и извинялась всю дорогу до дома. Мальчишки, которым он сказал выйти из своих укрытий по дороге, шли рядом, опустив головы. Всё-таки это они её туда подсадили, чтобы выиграть, ведь Чанбин не подумает искать их на крыше. — Всё хорошо, малышка, не переживай, ты молодец, очень храбрая девочка, — он треплет её по голове, когда опускает на землю во дворе тетушки Чон. — Прости нас, братец, мы так больше не будем, — Чонгук водит носком ботиночка по земле, сложив руки за спиной. — Идите, чудики, — фыркает омега. — Еще раз такое устроите, и братец Чанбин играть с вами не будет, поняли? Волчата кивают как раз в тот момент, когда из дома выходит тётушка Чон. — Ох, вы уже пришли? — лепечет женщина, подходя к ребятне. — Да, я пойду, — кивает Чанбин. — А чай? - предлагает она, приглашая в дом. — Нет, спасибо, тётушка, — улыбается как можно доброжелательнее парень и уходит. Прикрыв за собой калитку во дворик, он застывает, когда поднимает голову. Чан стоит в паре метров от него, сложив руки на груди, к штанам у него подвязан топор. Судя по всему, он уже должен был идти домой, чтобы рубить дрова. Почему он здесь? Ответ на вопрос находится быстро. Альфа в два шага оказывается рядом с Чанбином и мягко, но настойчиво тянет его руку из кармана. Со от неожиданности даже забывает, что у него там рана, а потому выдёргивает руку только тогда, когда Чан смотрит на его ладонь уже пару секунд. — Пойдём, надо обработать, — Бан обхватывает пальцами запястье и тащит за собой. — Эй, пусти, леший, — рыкает Чанбин, вырывая руку, затем шипит и жмурится от пульсирующей боли в ладони. — Хорошо. Чан поднимает руки в сдающемся жесте и идёт вперёд, периодически оборачиваясь, чтобы убедиться, что Чанбин идёт за ним. Со не понимает, что происходит, и почему альфа решил сопроводить его до дома из-за мелкой царапины, что очень скоро заживёт. Как он о ней узнал? Видимо, заметил, когда парень ловил Соми, но все равно, к чему такая забота? Бину не три года, чтобы он нуждался в подобном. Однако, он только вздыхает и идёт вслед за Чаном. Тот выбрасывает топор во дворе и пропускает парня в дом, заходит за ним и сразу идёт на кухню, доставая из шкафчика маленький деревянный сундучок, где Чанбин хранил лекарства, а также перекись и пластыри. — Садись, — кивает Бан на лавку у стены. — Я сам могу обработать, — хмурится Со, но под упрямым взглядом всё же садится на лавку. Чан подходит к нему, заставляет вздрогнуть и нахмуриться, когда вместо того, чтобы сесть рядом, опускается перед парнем на колени, тянет его руку к себе. — Эй, ты чего творишь? — хлопает глазами Чанбин, хватая парня под локоть и пытаясь поднять. — Сиди, омега, — низко почти рычит Чан. — Слышь! Сбавь тон, — хмурится Чанбин. — Либо сядь рядом, либо я сяду на пол. — Либо лавка, либо будешь сидеть здесь, — внезапно выдаёт Чан серьёзным тоном и показывает на свои бёдра. На секунду Бин застывает от такой наглости. Только что он был смущён поведением северного, потом разозлился, а теперь в его крови разбушевался азарт. Что, этот парень думал смутить его подобным? На университетских вечеринках посидеть у кого-то на коленках было самым безобидным действием. Чанбин видит, как хмурые до того брови Чана приподнимаются, когда он хмыкает. Через секунду Бин опускается вниз, седлая чужие бёдра. — Что, воплотил твою грязную фантазию, альфа? — бархатно хихикает Чанбин, смотря на ошеломлённое лицо Чана. Чего он не ожидает, так это то, что на лице Бана через мгновение появится ухмылка, а глаза лукаво прищурятся. Он наклоняется ближе, заставляя вжаться лопатками в край скамьи, продолжает сжимать одной рукой запястье поврежденной руки, а вторую ладонь по-собственнически располагает на талии, слегка сдавливая мягкую прохладную после улицы кожу. Матерь, он и забыл, что оставил своё худи у Соми. Чанбин старается сохранить невозмутимое лицо, контролировать свой запах, который с лёгкостью может выдать, как сильно сейчас сжалось всё внутри, предательские мурашки побежали вдоль позвоночника, а жар, что исходит от руки на талии, постепенно опускается к паху. — Да, — Чан облизывается, находясь всего в десятке сантиметров от лица Чанбина, заставляя того невольно опустить глаза и провести взглядом вдоль полоски шрама от кадыка до влажных от слюны пухлых губ.— Сядешь на лавку, омега, или тебя устраивает сидеть здесь? Чанбин очень хочет сесть обратно на лавку, но, чёрт возьми, всё смущение перебивает разгоревшийся ярким пламенем азарт. Он упрямо продолжает сидеть на мощных бёдрах, смотря прямо в глаза Чану. Через, казалось бы, вечность, северный хмыкает, весь его соблазнительный образ исчезает, оставляя только мягкую улыбку на губах. Он берёт перекись, что поставил на пол, аккуратно обрабатывает глубокую царапину, пересекающую ладонь Чанбина, перевязывает и оставляет лёгкий поцелуй поверх бинтов. Это добивает омегу похлеще всего, что было ранее. — Спасибо, — быстро бросает он альфе, резко поднимаясь с его бёдер и убегая в спальню. Он рывком стягивает штаны и ныряет под одеяло, забивая на то, что не принял душ, проклинает альфу, прикусывая край подушки, и опускает руку вниз. Потому что свои лицо и действия-то Чан контролировал, а вот свой возбуждённый, терпкий, слегка сладковатый запах хвои совсем нет.

•••

Чанбин распахивает глаза, тяжело шумно вдыхая, подскакивает на постели и шипит от того, что опёрся на повреждённую руку. Откидывается обратно на подушку и зарывается под одеяло с головой, прикрывая ладонями лицо. В его голове мелькают чёткие яркие образы из его снов, где его настойчиво, грубо и нежно ласкали чужие губы и руки. Уши и щёки обжигает смущение, он почти хнычет, пытается избавиться от всего, что всплывает в голове. У него уходит несколько минут, чтобы собраться с силами и встать с постели. Чан наверняка уже ушёл, он может спокойно сделать свои утренние дела и убежать, а потом...ночевать у Хёнджина пока альфа не съедет в свой собственный дом. Он тихонько открывает дверь и выглядывает в коридор, прислушиваясь. В доме звенящая тишина, что несомненно его радует. Сделав шаг вперёд, Чанбин дёргается. У него не было ковра. Он опускает взгляд, смотря на две лисьи шкуры, что были красиво уложены около его двери, на одну из которых парень и наступил. Бин садится на карточки и поднимает одну из шкур, осматривает её. Идеальная выделка, качество меха великолепное, будто и не настоящий - мягкий, блестящий рыжей лисицы и, очень редко встречающейся в этих краях бурой, окрас которой похож на горький шоколад, что он пьёт в начале осени в любимом кафе у общежития. Зачем Чан это положил здесь? "Вот теперь он надо мной точно издевается, — вздыхает про себя Чанбин, когда в его голове появляется догадка, — Что, думал утереть мне нос парой лисиц? Хрен тебе." Омега решает, что душ примет позже, после того, как приведёт свой план в действие. Он раздевается и выходит на улицу, сразу же оборачиваясь. Очень давно он не принимал облик волка. Уже как-то и забылись его планы о прогулках по лесу, что парень строил в первый день своего возвращения, но сейчас самое время наверстать упущенное. Он встряхивает грузной головой, переминаясь на лапах, тихо скулит от боли в повреждённой, но быстро разминает ее, находя устойчивое положение. Волком Чанбин был большим, хорошо сложенным, не худым, как разведчики, но и не крупным. Его телосложение очень подходило для охоты на крупных зверей, чем он и планировал сейчас себя занять, чтобы утереть нос альфе. Утренний лес принял его добродушно. Солнце пробиралось сквозь сосновые ветви, постепенно растворяя в воздухе росу, что окропила каштановую, с чёрными подпалинами шерсть волка. Мех был у Чанбина густой, поэтому холодный воздух не пробирал его мокрое тело. Будь тут человеком, то замёрз бы уже через пару минут. Он внимательно прислушивался, принюхивался, уходя всё глубже в лес. Когда вдалеке увидел нужное ему животное - тихо победно заурчал и стал подбираться ближе. С мелкими животными у него всегда были проблемы. Он не был таким ловким, как кролики или лисицы, чтобы угнаться за ними. Но вот силы у него было хоть отбавляй, поэтому олень это то, что ему нужно. Охотиться на них тяжело, иногда очень долго, но за годы, что Чанбин ловил именно их, он приловчился справляться с этим за полчаса. Сейчас, возможно, это займёт немного больше времени из-за его травмы. По ощущениям проходит минут сорок прежде, чем волк возвращается домой, притащив за собой тушу оленя едва ли меньше его самого. Ему повезло, олень повредил ногу, пока убегал от него, а потому немного прихрамывающий омега поймал его довольно легко. Чанбин доволен проделанной работой. Оставлять животное здесь он не будет, иначе мясо может успеть стухнуть. Поэтому тут омега бросит только голову. Прямо у порога, чтобы Чан точно её нашёл. С тушей он разбирается быстро, разделывает во дворе, скидывая мясо в большую миску, потом расфасует по пакетам и уберет в морозилку то, что сегодня не пригодится, шкуру и голову, как и хотел, оставляет у крыльца. На стол в кухне выкладывает только часть окорока, всё остальное убирая в морозилку. Этого оленя должно хватить до Пира Полнолуния точно, может, он приготовит из того, что останется большую кастрюлю рагу на общий стол. Сейчас Бин хочет вспомнить как его готовить, а жертвой его экспериментов станет альфа, что, видимо, решил ему вызов бросить. Может, всё-таки упрекнул, что охотится сам. Про вчерашнюю ситуацию Чанбин даже вспоминать не хочет. Смущение всё еще опаляет красным его уши, когда он думает об этом, поэтому сегодняшнюю ночь точно проведёт у Хёнджина, чтобы хоть немного отвлечься. Омега понимает, что его тело нуждается в подобном контакте из-за последней течки, которую он провел один, пользуясь только игрушками. Раньше под полудозированными подавителями он спал с кем-то, что немного облегчало этот болезненный период, но в последний раз она наступила раньше срока, поэтому Бин не успел купить подавителей, выйти из комнаты не мог, загинаясь от боли, при этом ощущая такое жаркое возбуждение, что в редко прояснившемся сознании плавали только мысли о том, чтобы выбросить мокрый после течки матрац. Сейчас его не получивший удовлетворения организм требует внимания и ласки сильного самца, которым, видимо, его внутренний омега посчитал Чана. Не стоило наблюдать за ним, чтобы не давать себе поводов делать хорошие выводы о северном альфе. Возможно, он бы и сделал так, как хочет эта его тщательно подавляемая сущность, но не будет. Потому что не хочет спать с кем-то просто из-за своей похотливой природы, именно поэтому он считал свои течки чем-то отвратительным и раздражающим. Так ещё это и ужасно больно, что просто забивало гвоздь в крышку гроба, закапывало его на два метра под землю, закрыв внутри убеждение о мерзости. Несмотря на то, что выкинул Чан, оставлять его голодным Чанбин не хочет, чёрт бы побрал это воспитание. Да и рецепт вспомнить надо, поэтому пара часов и ароматное рагу из оленины готово. Скоро уже время обеда, а потому Бин спешит перевязать себе руку и убраться из дома к Кимам, поделиться новостями и возмущениями. В конце концов, может быть Джисон объяснит ему поступок альфы? Может, у них в стае это что-то значит? Кроме вариантов "упрёк" и "вызов" Чанбин ничего для себя не находит. Феликс встречает его широкой улыбкой, а Джисон сразу налетает с объятиями. Первый этаж, наконец-то, освободился от огромного количества рубашек и стал похож на рабочее место портного - с кучей столов, шкафов, манекенами. Пространство в центре большой комнаты ничем не занято - всё потому, что Сынмин всегда делает вырезки на полу, а для этого иногда требуется много пространства. Они привычно поднимаются на второй этаж, Джисон в нетерпении постукивает ногой, потому что Бин уже предупредил, что у него есть новости. — Короче, — начинает он, — Я сегодня утром нашёл под дверью пару шкур лисиц... — Матерь! — не давая продолжить, пищит Джисон, прикрывая рот руками. — Поздравляю! — Что? С чем? — хлопает глазами Чанбин вместе с Феликсом, который тоже не понимал реакции младшего. — В смысле? Ты не взял их? — хмурится Хан. — Выбросил? — Я оставил их там, где они были, — отвечает Со, надеясь, что парень объяснится. — То есть ты отказал ему? — ещё больше хмурится. — Как ты умудрился отказать Чану? — Отказать в чём? — это же не... — В ухаживании, — до Джисона, наконец, доходит, что старшие ничего не понимают. — Он принёс тебе шкуры лисиц в качестве дара. Чем лучше выделка и качество меха, тем более серьёзными считаются намерения альфы. — Ты чего несёшь? Какое ухаживание? — в неверии качает головой Бин. — А ты что подумал? - щурится Хан, кажется, понимая, что парень что-то сделал. — Я подумал, что это камень в мой огород за... — прикусывает губу Чанбин, чуть не сказав "за вчерашнее". — За то, что я сказал ему не охотиться, а ему в итоге пришлось, ведь ни на одну охоту я не ходил. — Так? — всё недоверчиво щурится. — Ну, я и сходил, — у Со создаётся впечатление, что он натворил что-то очень страшное, судя по тому, как увеличиваются глаза Джисона. — И оленя притащил. — Ч-что ты сделал? — младший прикрывает рукой рот, в ужасе широко раскрывая глаза. — Что? Это что-то значит? Расскажи мне эту традицию, Джисон, я ничего не понимаю. Феликс незаметно подливает пару капель пустырника в чай младшему омеге, потому что того, кажется, удар сейчас хватит. А ведь такой молодой.. — У нас в стае, когда альфа хочет начать ухаживания, он дарит избранному омеге красивые шкуры животных, что он добыл в охоте, — торопливо рассказывает Джисон. — Обычно это лисицы, потому что их шкуры побольше, из них проще сделать шубку или какую другую вещь, которую у нас любят омеги. По традиции их оставляют у порога дома, но, раз вы и так живёте вместе, он кинул тебе их под комнату, — тяжело сглатывает. — Если омега забирает шкурки, то это значит, что он принял предложение, если оставляет на месте - отверг. — А если принёс что-то в ответ? — нервно постукивает по столешнице Феликс. — Значит, что для раздумий ему нужна шкура бóльшего животного, чем та, которую ему принесли, — он внимательно смотрит на старшего.— А у нас в стае больше, чем олень - лось или медведь. Чанбин подрывается с места и слетает со второго этажа, бежит к своему дому. Глупый. И он и этот придурошный северный альфа, который даже не подумал, что Бин может не знать этих традиций. Неужели нельзя было по-нормальному? Цветов там каких-то или...да хоть что-то, что Чанбин бы не воспринял, как вызов, а альфа не думал, что от него требуют шкуру медведя. И почему тот вообще решил предложить ухаживания? Они ведь почти не разговаривали, ничего друг о друге не знают. Да, Бин не отрицает, что Чан безумно красив, статен и силён, по внешним данным просто идеальный альфа в их стае, но, чёрт возьми, он так не определяет людей, с которыми хочет отношений. И хочет, чтобы его самого любили за душу, о которой Чан не знает ничего, потому что...Они, Матерь, не разговаривали! Ближе к своему дому Чанбин сбавляет темп, чтобы не выдать то, что бежал сюда сломя голову, даже с Минхо, которого встретил по пути, не поздоровался. Хотя, здесь вот не так уж и жаль. Успел вовремя. В створках открытой калитки стоял Чан, сжимая деревянную дверь до белеющих пальцев и смотря вперёд. Он тяжело дышал, мышцы будто дрожали от напряжения. Понятно, что он там видит - голова оленя, которую Бин оставил буквально перед самым носом. Омега медленно подходит ближе и протягивает руку, касаясь чужого плеча. Северный вздрагивает и оборачивается на него. От его взгляда, что горел яростью в очевидном непонимании, стало не по себе. Чанбин даже забыл, как хотел начать диалог пока Чан рассматривал его с ног до головы, будто пытаясь найти что-то. — Привет, — выдавив из себя максимальное спокойствие, Бин чуть толкнул парня в плечо, проходя во двор. — Чего встал-то? Я там рагу из оленины приготовил, тоже хочу, а то ты к вечеру всё съедаешь. — Привет, — запоздало отвечает Чан. Кажется, что он вот-вот лопнет от напряжения. Думай, Чанбин. — Слушай, а у вас в стае никто чучела не делает? — он подходит к голове оленя и поворачивается к альфе. — А то я просто не знаю, что с этим делать. — Занимается, - уже менее напряжённо отвечает северный, теперь хмурясь. — Отлично, ты не знаешь, нужно ли это в холодильник убрать или можно тут оставить? — отворачивается Бин, покрываясь мурашками от этого взгляда. Вся ситуация слишком нелепа. — Заморозить надо, — Чан подходит и берёт голову, проходя в дом, снова застывает на пару секунд. – Хорошо, — следует за ним Со, — Насчёт лисиц, — плечи альфы дрогнули, а Бин спешно продолжает. — Я не знал, что с ними делать? Если ты мне их принёс, как плату за проживание, то стоило бы хотя бы упаковать, а не просто под ноги бросить, — заставляет себя сделать тон чуть капризным, для продолжения спектакля. Как же он ненавидит делать свой голос таким. Но, к счастью, это помогает. Чан резко оборачивается на него, хмурится. Несколько секунд искреннего непонимания, и всё сменяется на спокойствие. Сработало. Чанбин незаметно выдыхает, когда северный отворачивается, проходит вместе с ним на кухню. Чан заворачивает голову в пакет и убирает в морозилку, на Бина даже не смотрит, ставит на плиту кастрюлю с рагу, чтобы погреть, моет руки и молча достаёт две тарелки, нарезает хлеб. Омега проходит к столу и присаживается на стул, не понимая, стоит ли предложить свою помощь. Кажется, северный о чём-то задумался и ушёл в себя. Чанбин наблюдает за ним, рассматривая расслабленное, чуть отстранённое лицо, торс, что не скрыт обтягивающей светлой майкой, она слегка испачкана в земле, чуть порвана по шву с одной стороны. Широкие мышцы спины напрягаются и выделяются от движений. Чан не напряжён, но на его сильных предплечьях вьются вены, которые на минуту привлекают к себе всё внимание Со. Когда поднимает глаза и встречается с ответным взглядом, то на секунду застывает, понимая, что его спалили на откровенном разглядывании. Уши обдаёт волной смущённого жара, а в голове вновь всплывают картинки прошлого вечера. — Как твоя рука? — смотрит ему в прямо глаза Чан. — Стоит ли перевязать? Чанбин не знает, издевается ли над ним альфа. Он не замечает в его взгляде, движениях и даже в запахе каких-то изменений, которые бы сказали ему, что северный вспомнил о вчерашнем так же, как и сам омега. Это смущает вдвойне. Он качает головой, но Чану, кажется, всё равно. Тот достаёт сундучок с лекарствами и садится на соседний стул, достаёт перекись и протягивает руку Чанбину. — Давай сюда, — мягко и даже не настойчиво, как вчера. На языке вертится "Я сам.", но вслух Бин это так и не произносит, отдавая руку Чану. Он чуть смущается всем нежным касаниям, аккуратным пальцам, что развязывают бинт, и даже тому, как Чан дует на его рану после того, как наносит заживляющую мазь. Со ловит себя на мысли, что альфа безумно красив, когда сосредоточен даже на таких не сложных действиях, а то, что о нём с такой нежностью позаботились, будто он хрупкий, дорогой фарфор, заставляет сердце биться чаще. Он закусывает губу, стараясь отогнать все эти мысли, смотрит на Чана и всё смущение куда-то исчезает, когда видит, как брови того нахмурены, а пухлые губы сжаты в тонкую полоску. — Прости за вчерашнее, — внезапно начинает альфа, поднимая виноватые глаза на парня. — Я..немного... — Всё в порядке, — сиплым голосом выдаёт Чанбин, внутренне давая себе пощёчину за подобный тон. Это должно было прозвучать уверенно и так, будто ему всё равно, а не так взбудораженно и смущённо. — Хорошо, если так, — кивает Чан, видимо, не обратив внимание на голос Бина. — Так значит шкуры были в качестве извинений? — вспоминает про свой спектакль Со, посчитав этот вопрос хорошим продолжением. — Да, — не совсем уверенно отвечает Чан, вставая и убирая сундучок обратно на полки. — Вроде того. Но Чанбин-то знает, что это не так. Он внимательно наблюдает, как тот разливает ароматное рагу по тарелкам, и задаётся вопросом. Разве альфа не хотел большего? Разве не за этим предложил ухаживания? Почему сейчас он выглядит побитым щенком, явно гложимый чувством вины за произошедшее. Почему-то Чанбин ожидал, что тот, возможно, объяснит своё действие хотя бы близко правдивым способом, но Чан лишь согласился на "извинение"? Он чувствует укол где-то в сердце и корит себя за мысль о том, что хотел бы, чтобы альфа продолжил начатое. — Мне говорили, что ты учишься в городе? — с добродушной улыбкой начинает Чан. И они разговаривают. Не очень долго, ведь старшему нужно обратно на стройку, но очень насыщенно. Вот Чанбин и выяснил сколько лет парню - двадцать шесть, на пять лет старше самого омеги. Чан рассказал о том, что считается приёмным сыном вожака их стаи, но не рассказал подробности произошедшего, почему так случилось и где его родители, а распрашивать Чанбин не стал, подумав, что для этого слишком рано. Сказал, что считает Джисона своим младшим братом, а Со в этот момент вспомнил слова Хана о былой влюблённости и мысленно посочувствовал. Чан расспрашивал о том, где учится Чанбин, и что привело его к такому решению. Задавал много вопросов о жизни в городе, почти как Джисон, с блестящими искорками в глазах, но не проявляя других таких же эмоций, лишь улыбался и кивал. Затем рассказывал в общих чертах про свою жизнь, чем занимается и увлекается, поведал несколько забавных историй. Бин почувствовал себя слишком комфортно в его компании, чуть хмурился, когда понимал, что залипает на движения пухлых губ, на улыбку и тихий смех, закусывает губу и даже перестаёт жевать, вслушиваясь в бархатный низкий голос, а затем заставлял успокаиваться своё заколотившееся от хитрого прищура сердце. Он точно переночует сегодня у Хёнджина, чтобы хотя бы переварить свои чувства и ощущения. Когда Чан ушёл, Чанбин убрал со стола и помыл посуду. Пошёл к Джисону и Феликсу с новостями, которые, он уверен, те с нетерпением ждут, по пути заскочив к тётушке Чон, чтобы извиниться за то, что сегодня не поиграет с детьми. К его удивлению, та стала извиняться первой, что не предупредила о том, что еще утром на весь день детишек забрал Чонин в пекарню. Чанбин тихо рассмеялся, пытался отказаться от предложенных пирожков, но те буквально впихнули ему в руки. Он идёт к дому Кимов, жуя пирожок и думая, что стоит вернуться к тренировкам, потому что всего пара недель, вкусные пирожки тётушки Чон, сладости у Феликса, и его омежья природа уже округлила все его стальные мышцы слоем жирка, что Бину совсем не нравится. Феликс и Джисон сразу же налетают на него с вопросами, а он рассказывает всё, как было, позволяя младшим увести его под руки на второй этаж. Джисон пофыркивает, видимо, соболезнуя своему названному братцу, а Феликс лишь хихикал, потому что знает друга как облупленного, видит, что Чанбин немного не уверен в своём выборе действий. Ну, а ещё Сон много извинялся за то, что лукавил в некоторых своих историях про Чана, потому что тот попросил его пока никому не рассказывать, подумав, что Минхо может посчитать того своим конкурентом в наследстве. — Ладно, как посчитал нужным, — вздыхает Хан, а затем чуть тушуется, опуская взгляд. — Слушай, Бинни, а я тут...попросить тебя хотел. — Что-то случилось, Джисон? — хмурится. — Минхо обидел? — Что? Нет! — сразу же вскидывает голову младший. — Он хочет последовать одной нашей традиции, — гордо улыбается Феликс. — Я ему с этим помогу, но и твоя помощь нужна, ты лес знаешь лучше. — Хочешь венок сплести? — сразу догадывается Бин. — Мне достать тебе ветки? — Да, — чуть смущённо кивает Джисон. — Ликси мне сказал, что сейчас цветёт шиповник, и я бы хотел из него сделать. Чтобы..как Минхо пах. — Без проблем, — улыбается и кивает Чанбин. После недолгих посиделок, он отправляется к Хёнджину, всё так же намереваясь остаться на ночь у него, хотя уже и не так уверен в своём этом решении. Хван встречает его радостной улыбкой и крепкими объятиями, сразу же бросая свои кисти и закрывая краски, ведёт его в дом, угощая печеньем, что принёс ему утром Чонин. Говоря об этом, Хёнджин как-то вымученно улыбается, спешно отворачивается от друга, чтобы поставить чайник. Это первое, что замечает Со, и первое, что его настораживает. Больше бета не проявлял никаких странностей, рассказывая как прошли последние несколько дней, как его накрыло внезапное вдохновение и он денно-нощно рисует создавшийся в его голове образ. Единственное, что заметил Чанбин - припухшие глаза, выдававшие то, насколько Хён на грани. Видимо, сегодня они тоже будут пить. Бин, ничего не скрывая, рассказывает о последних своих днях, делится своими мыслями о Чане. Хёнджин слушает, кивает, иногда чуть хмурится, хлопает глазами на историю о вчерашнем вечере, шутит про то, что у Чанбина, наконец-то, мог бы быть качественный перепихон, с оборотнем, сильный и жаркий, которого так хочется омеге. Со закрывает на этом моменте другу рот, краснея не только лицом, но и шеей, плечами. Друг смеётся, но Бин нутром чует, что что-то не так. И оказывается прав. Когда Хёнджин накатывает уже пятую рюмку всего за десять минут, парень понимает, что всё очень плохо. — Чонин пришёл с детьми этими, — утирает мокрые глаза Хёнджин. — Которые Чоны и северные эти волчата, они все такие хорошенькие, я разрешил им немного поиграть в саду, а он, — громко всхлипывает. — Он наблюдал за этими детьми и у него на губах такая улыбка была. — Ты имеешь в виду.. — Да, Чанбин,— смотрит заплаканными глазами на друга. — Он хочет детей, а если он со мной..если я с ним..мы не сможем, понимаешь? У него не будет полноценной семьи со мной! — Хёнджин, — вздыхает Бин. — Ты ведь не знаешь точно, в самом ли деле ты правильно расценил его улыбку, — садится ближе и приобнимает. — А еще, что значит "не будет полноценной семьи"? Полноценная семья это не та, в которой обязательно должны быть дети, Джинни, — садится по-турецки, полностью разорачиваясь к другу, берёт его за щёки, гладит, зная, что Хван падок на подобные ласки. — Полноценная семья может быть и у вас двоих, без детей. Полноценная семья, это где люди любят друг друга, живут в уважении и согласии. Ты слышал клятвы на свадьбах у людей? Там ни слова про детей, вот на этих самых клятвах и основывается полноценная семья, понимаешь? — Это ты не понимаешь, — поджимает губы. — Ты не дослушал. — Хорошо, Джинни, что было ещё? — вздыхает. — Он целовался, — брови Чанбина стремительно поднимаются, — С Ёнджуном, который там внук двоюродный пекарям нашим. Они так прижимались друг к другу, Бин! — хватается за свои чёрные прядки и тянет. — Стой, погоди, — перехватывает тонкие запястья, заставляет отпустить волосы. — Может, это Ёнджун его поцеловал! Кто не знает, что этот омега в Нини по уши? Все знают, там могло быть всё односторонне! — Нет, Чанбин, я видел, я стоял там, — поджимает трясущиеся в подступающих рыданиях губы. — Они целовались, он его целовал. — Я не верю, Хёнджин, что это было правда так, — давит в себе нервно-ободряющую улыбку. — Этому должно быть объяснение! — Не любит он меня и не любил! Вот все объяснения! — сипло, на грани истерики кричит Хван, уже наплевав на всех соседей. Но глаза Чанбина расширяются в ужасе не от того, что Хёнджин закричал, наплевав на все собственные устои, а от мягкого шлейфа горной мяты, что исходил от него. Матерь, да у него гон! Бета почти не пускал Бина к себе домой в этот период, ведь для него он был очень сложным. Обычно у бет гон и течка практически не ощутимы, но у Хёнджина всё было немного сложнее, ему было гораздо тяжелее переносить гон. Он сам рассказывал, что ощущает себя зверем, которому необходимо пометить всё своё, рычать на каждого встречного и делить постель с.. не важно кем, с кем-то. Почти как у рецессивных альф. Если бы не отсутствие запаха в остальной период жизни, то Чанбин бы с уверенностью сказал, что парню просто неправильно определили вторичный пол. — Так, Хёнджин, — тихо выдыхает Бин, убирая руки от лица беты. — Кажется, у тебя гон. Где травы, которые ты обычно пьёшь? — но в ответ тишина, лишь тяжёлое дыхание. Парень медленно поднимается с постели. — Давай ка я тебе их заварю, а потом мы уже продолжим наш разговор, ладно? Если Хёнджин и впускал его, то только в первый и последний день гона, когда он гораздо слабее. При этом он из раза в раз повторял Чанбину, чтобы тот сразу же говорил, как почувствует хоть малейший намёк на запах. Тогда бета спешил заварить себе какие-то травы и запах снова пропадал. Сейчас, пока Чанбин искал по шкафчикам заветную склянку, по своей глупости он не учёл, что сегодня не самый обычный день для эмоциональной составляющей его друга, а потому поворачиваться спиной было опасно. К сожалению, понял он это только тогда, когда ощутил на своей талии непривычно сильные ладони и горячее дыхание за ухом. — Хёнджин, — шепчет он, застыв. — Отпусти. Немедленно отпусти меня. — Чанбин, почему ты так жесток? — почти хнычет.— Пожалуйста, помоги мне. — Ты что несёшь? — резко разворачивается лицом, почти сталкиваясь губами с чужими, что резко оказались слишком близко. — Хёнджин, я не буду тебе помогать с гоном, ты это знаешь. — А я и не прошу помочь с гоном, — томно шепчет, опускается носом к шее, глубоко вдыхает, а Чанбина колотит от ужаса, потому что если он сейчас воспользуется своим запахом и феромонами доминантного омеги, то просто-напросто эмоционально сломает своего лучшего друга. — Тогда что ты от меня хочешь? — он старается отстраниться, но ему не дают, прижимают к себе. — Помоги мне отомстить ему, ладно? — Хёнджин прикусывает кожу у основания шеи. — Это ещё хуже, — всё же отталкивает Чанбин бету. — Чем если бы ты с гоном помочь попросил. Хёнджин, очнись! — Ладно тебе, Бинни, хочешь сказать, что я буду хуже, чем сосед этот твой? — выдаёт Хван, прижимает Бина к стене с новой силой. В его глазах ярость, отчаяние и боль. И с этим всем сейчас Чанбин не может помочь, по крайней мере, пока у парня гон. От собственного бессилия паника нарастает в геометрической прогрессии. — Я хочу сказать, что ты пожалеешь об этом очень и очень сильно, Джинни, — нервно вздыхает Со, судорожно думая, как убежать. — Мне всё равно, — шепчет Хёнджин в его губы. — Уже плевать. — Хорошо, — Чанбин уверен, что весь холодный жар, что он ощущает по телу - далеко не возбуждение, а страх, страх за своего лучшего друга. У него дрожат руки, когда он поднимает их на плечи Хёнджина. — Я помогу тебе. Бета болезненно ухмыляется и целует его. Но поцелуй не нежный, да его даже грубым назвать нельзя. Просто отчаянные укусы, в которые парень вкладывает всю боль, что разрывает его изнутри. Чанбин это понимает и очень корит себя за всё то, что собирается сделать. Он отвечает на эти животные укусы, жмурится, чувствуя металлический привкус собственной крови, мягко подталкивая скулящего бету подальше от стены. Тот поддаётся, видимо решив, что всё идёт так, как он хочет. Чанбин толкает его на постель, а сам остаётся на ногах. Не дав Хвану схватить его и повалить за собой, он чуть щурит глаза с улыбкой, которую заставляет себя держать через рвотные позывы. Снимает с себя майку, наблюдая за темнеющим взглядом парня на кровати, а затем...Кидает её тому в лицо и пользуется этой секундной заминкой, чтобы выбежать из чужого дома, громко хлопнув дверью. Он знает, что Хёнджин уже не побежит за ним. А если и побежит, то не угонится. Отчаяние, боль, что передались его эмпатичной омежьей натуре, страх и бессилие, что он ощущал из-за того, что мог бы сделать, если бы Хёнджин не повёл себя так, как Бину было нужно, смешались просто в термоядерный коктейль истерики, что застилал глаза пеленой слёз. Он надеется, что все уже спят почти в час ночи, устав после рабочего дня, никто не выглянет в окно, чтобы увидеть, как плачущий полуголый омега бежит через всю деревню. Но ему практически плевать на это, в его голове только мысль о том, что он бросил там своего друга в глубоком отчаянии, что тому сейчас в сто раз хуже, чем ему самому. Чанбину от этого становится ещё больнее. Он залетает в дом, наспех разувается и бежит в ванную, запирается. Надеется, что своим шумом не разбудил альфу в гостинной, в чём, если честно, сомневается. Потому что, как бы Чан крепко не спал, не услышать как с грохотом закрылась входная дверь, а затем ещё и в ванную, что находилась совсем рядом, просто невозможно. Чанбин включает воду. Холод обжигает его и без того продрогшее от зимнего ночного воздуха тело. Но даже эта вода всё равно теплее, чем ледяное отчаяние, что просто замораживает его изнутри. Под текущими в слабом напоре струями он позволяет себе расплакаться. Он тихо всхлипывает, подбирает к себе ноги, прижимается к стенке, смотрит в никуда, содрогаясь от беззвучных рыданий. Чанбин ненавидит плакать, считая это проявлением слабости, которую он себе разрешать не должен в своём положении. Однако, сейчас не может это подавить, не может заставить себя успокоиться, и с пониманием этого просто позволяет слезам литься из его глаз бесконечным потоком, хоть немного унося с собой все накрывающие его эмоции. Проходит около получаса прежде, чем он ощущает, как испытываемые ранее чужие отчаяние и боль отступают, оставляя на своём месте только его собственный страх. С этим он уже может бороться. С этим он знает как бороться. Всего-то нужно дойти до постели и упасть в бездну Морфея, проспав часов четырнадцать. Он поднимается, придерживаясь за стенку, разминает затёкшие от позы ноги. Его трясёт уже не столько от страха, сколько от холода, ведь он просидел под ледяным душем целых тридцать минут. Он снимает с себя промокшие насквозь штаны вместе с трусами, обтирается и выходит из ванной, абсолютно наплевав на то, что Чан мог случайно встать и увидеть. Чанбин проходит в свою комнату и одевается в самые тёплые вещи, что у него есть, забирается под одеяло и вжимается в постель. Но даже спустя десять минут не может хоть на секунду почувствовать себя сонным или хотя бы немного согревшимся. Его всё так же трясёт от холода, но звук открывшейся двери заставляет замереть. Дверь закрывается, слышатся тихие, но уверенные шаги, а затем кровать прогибается под ещё одним весом позади него. Он сжимает простынь, неконтролируемо дрожит и не находит в себе силы хотя бы повернуть голову, чтобы посмотреть. Хотя, ему и не нужно смотреть, чтобы понять, кто пришёл. Мягкий обволакивающий запах хвои и еле заметный дымок костра опутывают его тело целиком. Чан забирается к нему под одеяло, не спрашивая разрешения, прижимается со спины, обдавая жаром продрогшее тело омеги, обнимает поперёк живота. — Тише, Чанбин, не бойся, — шепчет он на ухо, заставляя Со вжать голову в плечи. — Уйди, Чан, зачем ты пришёл? — выдавливает из себя он, тихо и хрипло. — Я не могу просто лежать в соседней комнате, слушая, как ты стучишь зубами от холода, — очевидно, про рыдания в ванной он решает тактично не упоминать, хотя Чанбин уверен, что стучащие зубы явно не первая причина, по которой он пришёл. — Можешь, — чуть увереннее шепчет Чанбин.— Какое тебе вообще дело? — Мне есть дело, — тихо рычит Чан, и омега на секунду задыхается от того, как сильно его прижимают к крепкому телу. — Позволь мне быть здесь. Я не сделаю с тобой ничего против твоей воли. — Ты уже лежишь здесь против моей воли, придурок, — шипит Бин, пытаясь оттянуть от себя его руку, что только крепче обнимает. К своему удивлению, Чанбин не чувствует страха, который испытывал от прикосновений Хёнджина и думал, что будет испытывать сейчас. Он чувствует только тепло и нежность в чужих касаниях и крепких объятиях. Чан опутывает его своими феромонами, заполняя лёгкие омеги своим успокаивающим запахом. А Чанбин..Чанбин почувствовал себя в этот момент слишком уставшим, чтобы этому сопротивляться. Альфа прижимает его к себе, согревая замёрзшее до костей тело, утыкается носом за ухом и дышит глубоко, будто сам насыщается омежьим ароматом, в котором ягодная кислота превращается в нежную сладость засахаренной клюквы. Бин не смущён, сейчас - нет. Он не знает почему, и знать не хочет. Его снова накрывает. — Я бросил его там, — срывается с его губ. Раны от укусов Хёнджина саднят, когда он ими шевелит. — Кого? — тихо спрашивает Чан. — Хёнджина, он..ему там плохо... Чанбин рассказал всё, что произошло в этот вечер, не затрагивая детали и не называл имён, кроме Хёнджина. Вопреки всем его ожиданиям, альфа никак не реагировал на всё, что он говорит, ни разу не напрягся и не дрогнул, запах ни на секунду не изменялся. Он просто продолжал обнимать его, иногда проводя ладонью по мягкому животу или чуть потираясь носом за ухом. Чанбин говорил, как ему жаль, что он так поступил со своим близким человеком, а Чан лишь шептал, что тот не виноват во всём произошедшем, что им нужно поговорить. И Бину с Хёнджином, и Хёнджину с Чонином. Но только когда у Хвана пройдёт гон, иначе это будет невозможно. Да и Чанбин чувствовал, как с мыслью о том, что ему нужно вернуться в дом Хёнджина, что находится в таком состоянии, его тело начинает снова дрожать. И только Чан, что будто стена, крепкая и нерушимая, прижимается к нему со спины, помогает успокоиться. Бин прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться в этом уютном коконе тепла, тихое размеренное дыхание где-то под ухом действовало как успокоительное. Парень даже не заметил, как уснул.

•••

Чанбин открывает глаза, щурится от солнца, что щекочет его ресницы и мягким теплом опаляет щёки. Он привстаёт на постели, трёт припухшие после ночи слёз глаза, медленно вспоминает всё, что произошло. Хочется, чтобы это было дурным сном, чтобы не было никаких срывов Хёнджина, насильных поцелуев и попыток затащить в постель ради мести. Сейчас ему безумно обидно за то, что Хван в тот момент даже не подумал о том, что испытает Чанбин, почувствовав себя лишь средством для достижения цели, а не чувствующим, живым человеком. Комок злости подступает к горлу с тихим рыком, но Бин заставляет себя успокоиться. Больше всего ему стыдно перед Чаном, которому после тяжёлого дня пришлось успокаивать истерящего омегу, а не восстанавливать силы, высыпаясь. Чанбин поворачивается. Вторая половина кровати пустая и холодная, совсем не выглядит так, будто кто-то спал здесь. Может, ему всё приснилось? Со ложится на постель и принюхивается, глубоко вдыхая густой запах хвои и смолистого костра, которым пропиталась за ночь простынь. Он зарывается лицом в подушку, практически не отдавая отчёт своим действиям, ластится к ней, почти урча, трётся шеей, чувствуя, как приятное тепло разливается по всему телу. Вмиг все переживания забылись, растворяясь в этом вяжущем сладостью на языке аромате. Внутреннему омеге нравится их смешанный запах до одури. Чанбин, наконец, понимая, что делает, застывает на несколько секунд, а затем подскакивает, трёт свою шею и лицо, пытаясь стереть терпкую хвою с себя, скидывает вещи, что пропитались феромонами альфы, тяжело дышит, не понимая, что сейчас произошло. — Чёрт, это всё стресс, — уверяет он себя. — Придурок. Парень сам не знает, кого обозначил этим словом - себя, Чана или кого-то ещё. Выглядывает из комнаты. В доме как обычно тишина, стрелка настенных часов перевалила за десять утра. Неплохо он так проспал. Обычно ему хватало четырёх-пяти часов, чтобы выспаться, а здесь целых девять. Чанбин спокойно ставит греться воду, всё-таки надеясь принять нормальный душ, а не из ледяной воды и в одежде. Есть совсем не хочет, что не удивительно по утрам, но в этот раз у него нет сил заставить себя это сделать, поэтому он лишь заваривает себе чай и выпивает его, пока ждёт, как закипятится вода, обжигает свои покусанные губы, жмурится от легкой саднящей боли. Под тёплыми струями воды омега немного расслабляется, смывает с себя ощущение грязи и липкости от прикосновений Хёнджина, запах Чана, будто пропитавший его с головы до ног, но это почему-то огорчает его. Бин подавляет в себе эту эмоцию, не понимая её природы. После душа он вытирается, одевается в одежду потеплее и перебинтовывает рану перед тем, как выйти в лес за обещанными Джисону ветками шиповника. Он планирует вернуться к обеду, ему хочется поговорить с Чаном, извиниться за произошедшее и поблагодарить за заботу, проявление которой всё ещё безумно смущает Чанбина. Но сейчас парень уже думает о том, что, возможно, северный просто видит в нём Джисона, младшего брата, которого он, по рассказам самого младшего омеги, всегда успокаивал объятиями и поглаживаниями. Про феромоны Хан ничего не говорил, но скорее всего и их альфа использовал, ведь это самое верное средство, к сожалению для самого Чанбина, у которого от воспоминаний о крепких объятиях и успокаивающего запаха голову кружит и сердце загоняется. Чёрт, он не должен это чувствовать. Не хватало стать как Хёнджин - безответно влюблённым. Но ведь Чан подарил традиционные шкуры, значит ли это, что у него есть какие-то чувства к омеге? Но он так легко отказался от своего подарка в силу благодарности.. — Матерь, — хватается за голову Чанбин, останавливаясь у толстого ствола почти голого дуба, несильно прикладывается к нему лбом. — О чём я думаю? Какая влюблённость? Это всё недотрах... И стресс...Стресс и недотрах. Он фыркает и несильно пинает крепкий ствол сосны около себя, глубоко вдыхая, идёт дальше. Со помнит примерно, где растут заросли шиповника, а потому уверенно идёт к востоку от их деревни к небольшому пруду. Уже через пятнадцать минут он видит нужные ему большие кусты, цветущие нежно-розовыми бутонами. Чанбин достаёт из кармана объемной куртки секатор, аккуратно, чтобы не зацепить кожей острые шипы, обрезает пушистые от розовых лепестков веточки. Выбирает молодые, еще упругие ветки, чтобы из них было удобнее плести венок. На его памяти, еще ни один омега в их стае не плёл его из шиповника, но Джисон на то и северный - всё по-особенному. Неожиданный, всё-таки, выбор пары у Минхо. Все ожидали, что тот выберет какого-то утончённо красивого, с манерами высшей аристократии, но при этом с сучьим характером - под стать ему самому. Однако, тот выбрал взбалмашного, шумного Джисона, что дерзкой красотой сразил альфу наповал. Чанбин сомневался всего пару дней в их отношениях, пока не увидел, как Минхо смотрит на выбранного им омегу - преданным псом. Будто топни Хан своей миниатюрной ножкой и весь мир Минхо принесёт к ней, жизнь на кон поставит, но выполнит всё, что Джисон попросит. Правда, унять свою упрямую натуру он не в силах, но и омега ему не уступает, спорит так, что у Чанбина волосы на затылке вставали от радости, что это не он на месте Минхо. Младший совсем не истеричка, просто когда он говорит, пытаясь переубедить своего жениха в чём-то, альфа лишь глазами хлопает, не успевая вставлять и слова, а если и успевает, то получает ещё миллион в ответ. Чанбин по себе знает, насколько это может выводить из себя, а такого как Минхо - не знающего возражений - так тем более. От треска сухих веток позади Чанбин вздрагивает, резко оборачиваясь и выставляя перед собой секатор. Он слишком глубоко ушёл в раздумья, не заметив приближения к себе. Но Бин быстро опустил своё импровизированно выставленное на полном автомате оружие, когда видит смотрящие на него в упор лисьи глаза. Чонин поджимает губы, хмурит ровные брови и тяжело дышит. Он одет в одну майку да легкие штаны, босой, будто просто прибежал из дома за ним. Чанбин хмурится, рассматривая младшего, знает, что Ян зол, но не понимает, почему. Младший резко делает несколько широких шагов вперёд, к Со, сокращая между ними расстояние до пары метров. — Как ты мог? — голос трещит, будто младший не выбрал тон, которым хотел произнести эти слова - прокричать или прорычать. — Как я мог что? — чуть склоняет голову Чанбин, затем отворачиваясь обратно к кустам, состригает ветки. — Поступить так с Хёнджином, — эта фраза, брошенная таким голосом, будто Чонин проревел последние несколько часов, заставляет замереть. — О чём ты? — фыркает Бин, абсолютно не понимая, что ему предъявляет младший. — Ты знаешь о чём я! — срывается на повышенный тон, выбрасывая на старшего поток запаха сырости и мерзкой мороси. Ох, кажется, он очень зол. — Нет, я не понимаю о чём ты, мелкий, — вздыхает омега. — Говори через рот прямо. — Ты изменил ему с тем альфой, что живёт в твоём доме! — уже кричит Чонин, его глаза пылают яростью, а руки сжимаются в кулаки. — Чего? — хлопает глазами Чанбин, затем давя в себе нервный смех и все же поворачиваясь. — Ты хоть понимаешь, что несёшь? — Я видел, как ты вчера ушёл от него в одних штанах, — чуть успокаивается Чонин, но голос всё равно напряжён, Со кажется, что младший может просто наброситься на него сейчас. — Утром я видел Хёнджина и в каком он состоянии, а от тебя сейчас несёт этим северным ублюдком за версту! — Угомонись, истеричка, — рычит Чанбин, выпуская подавляющие феромоны, что моментально действуют на рецессивного альфу. — Ты даже не представляешь, что из-за тебя, блядушника, мне пришлось вчера пережить! — Это я то! — начинает, но под взглядом старшего резко умолкает. — Да, ты, Ян Чонин, — подходит вплотную к парню Чанбин и тычет пальцем в напряжённую грудь. — Иди разбирайся с Хёнджином сам, объясняйся почему ты засасывал Ёнджуна тоже сам, — ухмыляется, на дрогнувшие в ответ на произнесённое плечи. — А мы с Хёнджином никогда не были в отношениях, даже без обязательств, поэтому всё, что ты себе придумал - полнейший бред, который я слушать не желаю, — все больше подавляет парня. — Как же вы меня достали со своими драмами, поебитесь уже наконец и отвалите от меня. Чонин ничего не отвечает, медленно отходит назад, смотря на старшего огромными от ужаса глазами, а после просто убегает прочь. Чанбин прикрывает лицо ладонью, успокаивая свой запах. Чёрт, он надеется, что Чонин даже и близко не был к такому срыву, что произошёл вчера у Хёнджина, и что на него не так сильно повлияют его подавляющие феромоны. Правда, Бин сейчас вновь благодарен Матерь, что он доминантный, ведь альфа был настроен довольно агрессивно, выпусти он феромоны против рецессивного омеги и тот бы просто сжался в комочек и ничего не мог сказать. Чанбин же смог ответить, подавить, о чём, всё же, немного сожалеет, потому что не любит пользоваться своим запахом для подобного. Абсолютно не любит. Чанбин подхватывает ветки, перекрывая ладони рукавами куртки, чтобы не пораниться, идёт домой, куда почему-то необыкновенно хочется вернуться и..утонуть в пропахшей хвоей постели, поспать пару часов, чтобы прийти в норму, и только после этого идти к Джисону, чтобы отдать ветки. Он аккуратно обходит всю деревню по опушке леса, чтобы никто не увидел, как парень несёт ветки с цветами, ведь Джисон хотел устроить для своего альфы сюрприз, вдруг кто расскажет про Бина, слухи пойдут, которые им ни к чему. На пороге дома Чанбин уже чувствует сладковатый хвойный запах. Почему-то хочется побыстрее зайти внутрь и вдохнуть полной грудью. Он всего один раз позволил себе расслабиться в чужих руках и, кажется, стал зависим от этого. Он знает, что такое наркотики лишь примерно, из рассказов одногруппников и статей в интернете, но чувствует себя заядлым наркоманом. И его зависимость появилась после первой же дозы. Чан выглядывает из кухни, смотря немного удивлённо, а руки Чанбина трясёт, в желании бросить ветки прямо себе под ноги, перешагнуть и утонуть в нежных, но сильных объятиях, в которых он может расслабиться, в которых он сможет почувствовать себя в безопасности, где ему не нужно будет использовать свои феромоны против своих друзей и бояться навредить им, где его не будет использовать, как средство мести, лучший друг, где его выслушают и успокоят. Но Чанбин себе этого не позволяет и это почти физически больно, его внутренний омега скулит, скребёт когтями грудную клетку, а парень лишь сглатывает тугой, шипастый комок в своём горле, чтобы выдавить из себя спокойствие и лёгкую улыбку, которой он отвечает Чану. — Я думал, что ты всё ещё спишь, старался не шуметь, — чуть хмурится Чан, смотря на ветки в руках Чанбина и принюхиваясь. — А это что? — Это, — хлопает глазами омега, всё ещё убеждая себя не выбрасывать шиповник из своих рук, чтобы самому оказаться в чужих. — Я очень голоден, давай я расскажу тебе за обедом? Чан кивает и скрывается в кухне, что позволяет Чанбину чуть легче выдохнуть и аккуратно положить цветочные ветки возле двери. Он замечает мелкие царапины на своих пальцах только тогда, когда моет руки, тихо шипит, рассматривая еле заметные розовые полосочки на ладонях и фалангах. Альфа, что до этого молча жарил яичницу для них, тут же оказывается рядом, подхватывает повреждённую Соми ладонь и дует на порез, который уже покрылся тонкой корочкой. Младший застывает, смотря за действиями альфы, а затем безуспешно тянет от него руку, тяжело сглатывая, чтобы не... — Что такое, Чанбин? Ты себя плохо чувствуешь? — обеспокоенно щебечет Чан, невесомо поглаживая большим пальцем косточку на его запястье. — Нет, всё в порядке, — аккуратно выпутывает руку, стараясь не сделать резких движений, что могли бы насторожить северного ещё больше. — Просто не отошёл от ночи. ...Поцеловать. Чан как-то неловко кусает пухлые губы, что буквально секунду назад вытягивались милой уточкой, чтобы подуть на рану Чанбина, которая то и не болела, просто старший-то не знает о мелких ссадинах. Бину стыдно говорить о том, что произошло ночью, потому что...он заставил Чана переживать о нём, заботиться и утешать. Ему непривычно это. Даже Хёнджину, когда ревел ночи напролёт из-за смерти бабушки, не позволял успокаивать себя подобным образом. Сейчас забота альфы ощущается для него каким-то родным теплом, которого он не ощущал от других, даже близких людей последние несколько лет. — Прости, что загрузил тебя всем этим, — вздыхает Чанбин, после вздрагивая от прикосновения к своей щеке. — Всё в порядке, — мягко улыбается Чан, оглаживая большим пальцем скулу. — Я благодарен, что ты позволил мне быть рядом в такую минуту, и рад, что смог тебе помочь успокоиться. Они замолкают, смотря друг на друга несколько секунд. Сердце Чанбина пропускает удар, когда он видит, как взгляд альфы опускается к его губам. Он замирает, не в силах пошевелиться. В ушах звенит, а руки подрагивают, когда Чан наклоняется чуть ближе, но вдруг резко останавливается, отстраняясь на шаг. Бин лишь медленно моргает, силой заставляя себя не издать разочарованный звук. Ему кажется, что он ещё никогда настолько сильно не хотел поцеловать кого-то. Но это было бы неправильно. Это точно не настоящее чувство. Наверняка это благодарность, смешанная с его чёртовым недотрахом создают такую смесь эмоций, которую он сейчас испытывает. Чан чуть хмурится, отворачиваясь к плите, снимает с нее сковородку и раскладывает яичницу по тарелкам. Не самая калорийная еда, но зато быстрая. Чанбину немного жаль, что он проспал всё утро и не приготовил для альфы обед, но тот абсолютно не выглядит каким-то недовольным своей трапезой, он снова широко улыбается, снова расспрашивая о жизни Со. Омега быстро отключается от мыслей обо всём произошедшем вчера и полчаса назад, погружаясь в воспоминания, чтобы поведать парню много забавных, нелепых и иногда грустных историй. Чан искренне смеялся, переживал в ответ, даже осуждал преподавателя истории вместе с Чанбином, что младшего очень веселило. Он по секрету поделился с Чаном задумкой Джисона, объясняя ветки шиповника, лежащие в коридоре, и был искренне благодарен, что старший так и не спросил про запах сырости, которым наверняка пахло от Со после встречи с Чонином. Бин полностью расслабился за время обеда Чана, хоть всё ещё и ощущал потребность в объятиях, но не так остро, как часом ранее. Он выпроводил старшего из дома, прибрался и отправился к Феликсу. Опять же, окольными путями, дабы мало кто, а лучше бы никто не заметил ветки шиповника в его руках. Разумеется, пару заинтересованных взглядов пожилых людей он всё же поймал на себе, но не паниковал, просто шёл дальше, быстро забегая в дом Кимов. Феликса и Джисона он нашел на втором этаже, как обычно на кухне за чашкой чая. Хан бесконечно благодарил Чанбина за оказанную услугу, крепко обнимая и пища на ухо о том, что он теперь сможет воплотить свою задумку в жизнь. О своих повреждениях на губах под шутки младших, он отговорился тем, что искусал их во сне из-за кошмара, что снился ему. Все шутки прекратились, а парню пришлось напрягать всю свою фантазию, чтобы выдумать ужасающий сон. Чанбин постарался не задерживаться у парней, дабы не выдать своё эмоциональное состояние, которое спустя полтора часа их разговоров стало себя снова проявлять. Он спешно вернулся домой, где заставил себя принять душ, чтобы окончательно избавиться от запаха Чонина, сменил одежду на чистую и ушёл спать, чувствуя это первой необходимостью. Его внутренний омега, да и он сам, слишком вымотался из-за таких эмоциональных потрясений. Он крепко спит, прижимаясь лицом к пропахшей хвоей подушке, просыпается лишь на несколько секунд, ощущая, как позади скрипнула кровать и прогнулась под еще одним телом. — Это я, Чанбин, – тихий шепот на ухо. — Всё в порядке, спи. И он засыпает, опутываемый теплом нежных объятий, чувствуя себя защищённым от всего плохого, что с ним могло и может случиться. Будто..даже если весь мир обернётся против него, он не пострадает, защищаемый крепкой широкой спиной от всех невзгод.

•••

Следующие пару дней Чанбин проводит безвылазно дома, даже не то, что дома - в постели. Только уговоры Чана заставляют его встать с кровати, чтобы поесть. Первый раз Бин отказался от еды, но альфа просто пришёл и подхватил его на руки, чтобы отнести на кухню. Пригрозив покормить с ложечки сильно смутившегося Чанбина, тот заставил его есть без наставлений, хоть и с напоминанием. Старший теперь готовит для себя завтрак и для обоих и обед, и ужин, из-за чего Со совестно за своё состояние, но он ничего с этим не может поделать. Сильный стресс всегда отключает его организм на несколько дней, чтобы восстановиться. Обычно такое бывало после успешно закрытой сессии, но сейчас, видимо, два влюблённых..или уже не влюблённых идиота вывели его примерно так же, как учёба. Чанбин просыпался вместе со старшим, когда тот уходил, сонным бурчанием желал тому хорошего дня, чувствуя улыбку куда-то в свой затылок, возможно, ему приснилось, но и лёгкий поцелуй в макушку. Он нежился в постели, перебиваясь лёгким получасовым сном каждые пятнадцать минут пробуждения до самого обеда, когда возвращался Чан. Они ели вместе, а потом Чанбин возвращался в постель, чтобы через пять минут туда пришёл старший, располагаясь у изголовья на второй половине кровати и беря в руки книжку, которую вручил ему омега, подкрепив словами "Читай, это классика". Чанбин хихикал про себя, наблюдая, как Чан с полной серьёзной сосредоточенностью пытается анализировать "Сумерки", спрашивая о чём-то через каждую страницу. Бин даже не уверен в том, что именно он отвечал, потому что был в полусонном состояннии, но потом ему всё равно было смешно, когда страший опровергал или подтверждал сказанное какой-либо строчкой из книги. К вечеру Чан уходил либо рубить дрова, либо снова на стройку. Затем готовил ужин и они вместе ели, болтая ни о чём и обо всём одновременно. Во вторую ночь Бину не спалось. Видимо, организм почти восстановился - гораздо быстрее, чем обычно, даже спустя час крепких объятий не мог заснуть. Ему было тепло и безумно комфортно, он наслаждался запахом Чана, что пропитал уже весь дом и, кажется, самого Чанбина. Он чуть жмурился от щекотки, когда мерное дыхание спящего альфы попадало на чувствительную кожу за ухом, вздрагивал, когда тот начинал шевелиться, прижимая его крепче к себе или касаясь губами шеи. Омега совсем не хотел выбираться из этих объятий, но ему становилось очень скучно, поэтому он подтянул выше расслабленную руку Чана, что тот перекинул через него, перебирая длинные узловатые пальцы, легонько оглаживал сухие мозоли и завидно тихо пофыркивал. У самого-то ладони небольшие, пальцы короткие да и вообще не такие эстетичные, как у старшего. Да, по его рукам страдали многие девушки и даже парни из университета, но они все равно не казались ему такими красивыми, как их описывали воздыхатели. За своими мыслями он не заметил, как дыхание на шее исчезло. — Не спится? — хрипло и низко шепчет Чан, заставляя Чанбина крупно вздрогнуть и "откинуть" его руку, будто выбросив улику, когда его застали на месте преступления. — Не спится, — фыркает смешком парень. — Разбудил? Прости. — Всё в порядке, — мурашки проходятся по всему телу, когда альфа потирается носом за ухом. — Что-то случилось? — Нет, нормально, — Бин старается угомонить бешено заколотившееся сердце, понимая, что прижми альфа руку обратно и он почувствует, как сильно повлиял своим действием на сердце младшего. — Просто, видимо, мой организм уже отдохнул. — Вот как? — чувствует, как Чан улыбается. — Хочешь заняться чем-то прямо сейчас? — Ну, — закатывает глаза от очередной двусмысленной фразы, которыми так любит кидаться Бан. — Ночь наталкивает на откровенности, — в ответ тихое мычание. — Поговорим? — Хорошо. Ты хочешь что-то спросить? — догадывается Чан. — Да, — Бин долго жуёт и без того повреждённую губу, а альфа терпеливо ждёт, пока тот решится. — Знаешь, я замечал, что ты как-то иначе реагируешь на мои истории из города. Это как-то связано с тем, что тебя воспитывал вожак? — Да, — сразу же, без раздумий отвечает Чан, поглаживая живот младшего. — Мне просто всегда было интересно, почему мои родители выбрали город вместо своего ребёнка, — в голосе ни грусти, ни боли, спокойный и ровный тон, а Чанбину от этого почему-то тяжелее. — Ну, знаешь, из твоих рассказов я понял, что там действительно интересно, правда, понять их я так и не смог, — тихо смеётся. Чанбин резко разворачивается к нему лицом, поднимая руки на щёки альфы, щурится, всматриваясь в удивлённо распахнутые глаза. Пытается найти скрытые эмоции, грусть, печаль или обиду, которые тот не проявил в голосе, но не находит ни-че-го. Чан улыбается, рассматривая его, прижимает за талию ближе. — Тебе не грустно из-за этого? — шепчет Бин, поглаживая большими пальцами острые скулы. — Раньше было, но сейчас, — пожимает плечами. — Я взрослый человек, благодарный за своё воспитание тем, кто действительно любил меня и заботился обо мне. Я также благодарен своим кровным за то, что они подарили мне жизнь, и я оказался там, где я есть сейчас. — Вот как, — кивает Чанбин, от чего-то смущаясь прямому взгляду. В ночи голубые глаза кажутся такими яркими, притягательными и одновременно далёкими как звёзды. — А твои, — Чан вмиг становится серьёзным. — Могу спросить? — Конечно, я ведь про твоих спросил, — кивает Чанбин, чувствуя, что ему однозначно будет тяжелее сказать всё это, чем альфе про свою семью, но он хочет. — Мои родители погибли под лавиной, когда мне было три, я ничего не помню о них, только знаю какие-то истории от бабушки, которая меня и воспитывала, — чуть поджимает губы. — А она...в феврале будет три года, как её не стало. Чан рассматривает его несколько секунд, а затем мягко улыбается. — Надо через Матерь передать благодарности твоей бабушке за то, что она была таким прекрасным человеком, — на удивлённый взгляд шепчет, чуть усиливая хватку на талии. — Иначе ты бы не был таким восхитительным.

•••

— Так и сказал? — хлопает глазами Феликс, смотря на своего прикрывшего смущённое лицо друга. — Спасибо, Матерь! — восклицает уже полупьяный Джисон. — Этот престарелый олух наконец-то влюбился! — Да ну нет же! — шлёпает младшего по голой коленке Чанбин. — Все его действия никак не отличаются от всего того, что он делал по отношению к тебе! — Меня он не называл восхитительным, тупица, — показывает язык Джисон. — Да он утешить меня пытался! — всё еще отрицает Бин. — Ваш дом, — Ликс сглатывает, смотря на хмурый взгляд друга, и исправляется. — Твой дом буквально пропах счастьем, мне аж тошно от этой всей сладости в ваших запахах стало, — кривится, морща нос. — Ты просто беременный, вот и всё! Нет там никакого счастья! — спорит Бин, про себя понимая, что "твой дом" теперь неприятно режет слух, затем мычит от того, что Джисон засунул ему в рот медовое печенье. — Ну-ка! На моём мальчишнике я решаю, что правда! — поднимает палец Джисон. — И я говорю, что у тебя теперь есть альфа в лице Чана, поздравляю, — громко хлопает, аплодисменты подхватывает и Феликс. Чанбин глубоко вздыхает и жуёт печенье. Когда Ликс зашёл к нему, чтобы позвать на устроенный Джисоном мальчишник для них троих, то парень разумеется согласился. Кто от такого откажется? Так ещё и алкоголь из запасов вожака Ли! Он предупредил Чана, что колол дрова во вдоре, о своём позднем, возможно, возвращении. Тот лишь широко улыбнулся, сверкнув ямочкой, и кивнул, пожелав повеселиться. Чанбин вернулся в дом, под прищур Феликса, что тогда промолчал, а вот после пятой рюмки вишнёвого сока, потому что пить-то ему нельзя, с удовольствием заговорил, будто действительно выпил, хотя Бин знает, что это обычное его состояние, если тому кофмортно. Феликс завалил его вопросами о Чане и их отношениях, а Джисон, слушал, слушал, а потом подхватил, делая свои выводы на основе ответов Чанбина. Они вновь сидели в доме Кимов, но уже в гостинной. Феликс устроился на пушистом ковре на полу, обложив себя подушками и завернувшись в плед, а Джисон и Чанбин сели на диван. Без-пяти-минут-Ли притащил большую бутылку вишнёвого ликёра, которую нагло спёр из коллекции свёкра под шумок приготовления к празднику. Щедро наливал в малахитовые рюмки рубиновую вязкую жидкость, затем с громким стуком ставя её пустой на стеклянный стол и утирая рот. После первой стопки Чанбин, которую он взял после младшего, ведь до последнего отказывался пить после произошедшего с Хёнджином, всё ещё отрицал свои чувства, после третьей начал сомневаться, а вот после шестой.. — Я просто, — вздыхает он, смотря в мутные глаза Джисона. — Просто думаю, что он видит во мне тебя. — Меня? — младший ощупывает своё лицо, а затем осматривает тело. — Чувак, мы не похожи. — Да я не...Ты откуда слова такие знаешь? — удивляется Бин. — Да не важно, — машет рукой. — Важно то, что он точно не считает тебя мной! — Это можно проверить! — восклицает Ликс, подползая на четвереньках к большому дубовому шкафу, роется в нём. — У Минни однажды заказ такой классный был, где-то тут лежал на случай важных переговоров, — бурчит, скрываясь почти по пояс, пока двое наблюдают за ним, чуть склонив головы. — Нашёл! Феликс достаёт из глубин шкафа небольшой полупрозрачный зип пакет, раскрывает его, хихикая и заглядывая внутрь. Подползает обратно к ребятам, вытаскивая его содержимое. Нежно-розовый костюмчик из шорт и майки на бретельках, обшитый искуственным мехом хорошего качества. Джисон и Чанбин таращат глаза, затем младший пищит, когда Ликс поворачивает шорты задней стороной, где небольшим попончиком пришит кроличий хвостик. Бин же представляет этот костюм на себе и кривит губы в отвращении, выдавая ёмкое "фу". Однако, Феликс торжественно вручает ему костюм и выпихивает из гостинной, отправляя в спальню переодеться и показаться хотя бы им. Чанбин возвращается через пару минут, а младшие шокированно раскрывают рот. Несмотря на то, что костюм на размерчик маловат, сидит он будто в самый раз. Шорты, что можно назвать трусами, идеально выделяют пышные бёдра и обтягивают ягодицы, майка плотно сидит на накачанной груди, красивым шлейфом свисая вниз, едва доставая до пупка и открывая мягкий живот, со слегка выделенными косыми мышцами. — Чёрт, Чанбин, — давится Джисон седьмой рюмкой. — Будть я альфой... — О, Матерь, не продолжай! Я ни за что не покажусь в этом кому-то кроме вас, — фыркает. — Но он такой удобный, что когда Чан съедет, — сглатывает, чувствуя внутреннее сопротивление этим словам. — Я буду носить это дома. — А ты ему в этом покажись, и он не съедет, — качает головой Феликс, а Джисон поддакивает, как болванчик кивая. — Зачем мне альфа, что хочет меня трахнуть, а не любить? — внезапно тускнеет Чанбин и садится обратно на диван, наливая себе ещё одну стопку. — Если бы он хотел тебя трахнуть, то уже бы это сделал, — отстаивает права брата Джисон. — Гон гоном, но против физиологии не попрёшь, потому что ты тоже хочешь, он же явно это понял, он не тупой. — Иди нахрен, Джисон, это делает всё ещё хуже, — опрокидывает в себя рюмку, перед этим чокаясь с Феликсом. — О, да, там я окажусь завтра на всю ночь, — счастливо улыбается, распластавшись на своей части дивана. — А вы ещё не спали? — удивлённо вскидывает брови Феликс. — Нет, — вымученно стонет младший. — У нас до свадьбы нельзя, хоть всем и плевать на это, но Минхо почему-то нет. Тем более, что в вашей стае такой дурацкой традиции нет! Чан забывается вместе с громкими возмущениями Джисона об их общей постели с Минхо. Чанбин уже ждёт завтрашний день, что будет насыщен на праздники, на эмоции и радости, и грусти. Все оставшиеся в северной деревне члены стаи собираются приехать, чтобы отпраздновать всем вместе такие важные события. Грядёт что-то грандиозное и шумное, на середине которого Чанбин, конечно же, свалит домой, ведь молодожёны будут только друг в друге, Феликс уйдёт еще до кульминации всех событий, так как ни он, ни Сынмин не любят такие большие праздники, предпочитая проводить их в окружении близких. Поэтому Бину там делать нечего. С Хёнджином если и поговорит, то праздновать в его компании точно не будет, тем более, что он взял с беты обещание всё-таки подойти к Чонину после молитвы. Несмотря на то, что эти двое устроили ему пару дней назад, он всё равно хочет, чтобы эти два дурака, наконец, были вместе. Ближе к двум ночи, когда бутылка опустела, а главный организатор веселья начал засыпать, Феликс и Чанбин решили, что пора расходиться. Ликс уложил Джисона на том же диване в гостинной, а старшего проводил почти до дома, потому что тот с горем пополам стоял на ногах. Бин попрощался с другом, поблагодарив за проведённое время и крепко обняв, и пошёл в дом. Без опоры в виде Феликса, конечно, было тяжеловато, но он старался не шуметь, чтобы не разбудить альфу. Стянул с себя ботинки, но не успел и шага сделать, как дверь спальни открывается и показывается Чан. Тот только открывает рот, как тут же закрывает, смотря немного шокированно на парня перед собой. Чанбин чуть хмурится, не понимая реакции, идёт в ванную, моет руки и умывается, чтобы немного прийти в себя. Головой-то он, вроде, всё осознаёт, а вот тело вообще не хочет слушаться. Чан в это время просто наблюдает за ним, стоя в проёме ванной, а затем так же молча пропускает в спальню, прикрывая за ними дверь, всё же спрашивает, пока Чанбин вытирает лицо от воды. — Что это на тебе? В этот момент Чанбин на секунду застывает, только сейчас понимая, что он так и не переоделся в свою одежду, остался в этом чертовом костюме, которому только ушей зайца не хватает. А если..ну, всё-таки попробовать? Он опускает полотенце, поворачивая голову к альфе, что сложил руки на голой груди, чуть припухшие от сна веки сщурены, ноздри трепещут, глубоко втягивая воздух. А что он теряет? Если Чан ему откажет, то значит ему и не светило. Можно будет просто притвориться вусмерть пьяным, сделать вид, что ничего не было, что он не помнит. Правильно? — М, а я то думаю, чего так холодно на улице, — задумчиво хихикает и осматривает себя, стараясь чуть растягивать гласные, хотя у него и без этого прекрасно получалось, язык тоже не работает. — Ты в этом по улице ходил? — приподнимает брови Чан, подходя ближе. — Ну, да, красивое же, удобное, — улыбается он, ощущая на холодной коже талии горячие ладони. — Красивое, верю, что удобное, но следует лечь спать, — кивает старший и приподнимает его немаленькую тушку, оставляет возле кровати. — Давай, а то без тебя я не мог уснуть нормально. — Я знаю хороший способ, чтобы сладко уснуть, — закусывает губу Чанбин и тянет за собой на постель, обнимает за шею, оказываясь прижатым тяжёлым телом к кровати. — Какой же? — шепчет Чан, его дыхание чувствуется на губах Чанбина, от запаха, что с каждой секундой тяжелеет, крепчает, покалывает всё тело. — Не притворяйся, что не понял меня, — облизывается и тянет ниже, чувствуя, что вот-вот намокнет, ведёт носом по шраму, опаляя разгорячённым дыханием шею, по которой так и хочется провести языком, чтобы, наконец, почувствовать терпкость хвои на вкус. — Чанбин, ты пьян, — вздыхает Чан, опираясь руками по бокам от головы парня, будто не смея прикоснуться к разгорячённому телу под собой. — И что? — бурчит, прижимаясь носом под челюстью, тихо посапывает. — Чанбин?..

•••

Чанбин распахивает глаза, проснувшись рано утром. Лёжа на спине, он осматривается, прислушивается к ощущениям собственного тела и понимает, что это не просто отключение сознания от возбуждения, а просто отключение сознания. Он уснул! Уснул, пока пытался соблазнить Чана! Парень прикрывает лицо руками, судорожно выдыхая от стыда, что накрывает его штормовой волной. Затем смотрит вниз, понимая, что всё ещё одет в этот дурацкий костюм, снимает его, оставляя на кровати, и переодевается. Завтра, а может быть и уже сегодня, Чан не вернётся в этот дом, переедет в новый, поэтому Бин может спать в чём захочет, верно? Но так не хочется! Он выходит из спальни, заглядывает в гостинную, где все вещи Чана были сложены в две аккуратные стопки на диване, а прочие принадлежности лежали на столе. Сердце пропускает удар. Значит, он всё-таки собрался съехать. Бин был прав, северный видел в нём просто Джисона, просто младшего брата, о котором нужно заботиться, а возбуждённый запах, что он чувствовал. Ну, а какой альфа, наверное, не отреагирует на откровенное соблазнение? Чанбин открывает все окна, чтобы выветрить весь запах альфы, и просто уходит из дома, решив, что находиться здесь, пока всё пахнет Чаном, будет тяжело. Он быстро вовлекается в общую работу. Помогает Феликсу и Джисону засервировать огромные столы, что стоят по краям большой центральной поляны. Разумеется, все, как обычно, придут со своей посудой и едой, но по минимуму разложить тарелки и бокалы нужно, может, и вышло-то всего на пятьдесят человек, хотя жителей в четыре раза больше, Джисон всё равно был до безумия доволен их работой. После, они все присоединяются к украшению небольшой сцены, где будут венчаться молодые и выступать с речью вожак, и всей поляны лентами, цветами, украшениями, что сделала мама Джисона своими руками, как подарок на свадьбу, надеясь, что все эти украшения будут позже развешаны в доме Ли и во многих домах стаи. Чанбин и сам с удовольствием заберёт одно из этих, похожих на ловцов снов, изделий. Он даже не представляет, сколько времени было затрачено на изготовление сотни таких украшений, но безумно восхищён проделанной работой женщины, с которой ему, всё-таки, удалось познакомиться перед тем, как она забрала Джисона для подготовки к венчанию. Феликс с Чанбином проводили разволновавшегося младшего взглядом до дома вожака, а после пошли к Кимам, предварительно заскочив в дом Чанбина, чтобы забрать вещи Со, в которые он позже переоденется. На кухне у Феликса они застают Сынмина, подливающего в рюмку Минхо какой-то сладко пахнущей настойки. По глазам альфы было понятно, что он совсем не знает, что делать с Ли, у которого тряслись руки, пока он пытался взять рюмку и выпить хотя бы немного. Оказалось, что Минхо просто переволновался и теперь начал параноить о том, что он не достоин, что Джисон, наверное, не хочет и далее, далее, далее. Одного подзатыльника тяжёлой рукой Чанбина ему хватило, чтобы прийти в себя, правда, пластинка сменилась на бесконечные комплименты и восхищение в адрес жениха. Даже Со, что там эмоциональный Феликс, не смог сдержать умиления от пламенных речей влюблённого Минхо. Через час размусоленного кофе с коньяком, Сынмин почти насильно увёл альфу из их дома, чтобы тоже подготовить к церемонии. Феликс с Чанбином также решили, что пора собираться. Ликс очень долго подбирал себе наряд, потому что в основном носил светлые вещи, а сегодня, по традиции, почти весь его гардероб был под запретом. Ему никак не нравилась сидящая на нём тёмно-синяя бархатная рубашка, поэтому он принялся её подшивать, пока Чанбин наблюдал за ним через зеркало, нанося лёгкий макияж, чуть оттеняя губы вишнёвым тинтом и подводя глаза, слегка подтушёвывая их коричневыми тенями. Затем они поменялись местами, и пока Феликс красился, Чанбин подбирал себе одежду, выбирая из нескольких рубашек и пары брюк, что он взял с собой. Выбор остановил на винной рубашке из плотной ткани и классических чёрных брюках, что облегали его ноги и ягодицы, в дополнение к этому, Феликс нацепил на него широкий ажурный чокер чёрного цвета, в качестве обуви выбрал кожаные сапожки на небольшом каблуке. — Прекрасен, — восхищённо шепчет Феликс, чуть смущая старшего, что тихо фыркает. Потому что Ликс выглядит сногшибательно в своей бархатной рубашке с длинным шлейфом, которую он перетянул тонким ремешком, и брюках с высокой талией, зашнурованных на пояснице. Его пальцы украшены несколькими кольцами, на безымянном по обыкновению было обручальное кольцо из белого золота, ради которого Сынмин провёл в городе пару недель, продавая свои изделия и разыскивая это самое кольцо, что идеально бы подошло, по его мнению, будущему мужу. Феликс посмеялся на ответные комплименты и потащил из дома, потому что уже вот-вот должна была начаться церемония. На поляне собралось много народу, особенно выделялось огромное количество светлых макушек северной стаи, но глазами искал Чанбин одну единственную. Старался почувствовать среди всей этой какофонии запахов, уже родной аромат, что внезапно в его сознании стал обозначаться словом "дом". И он увидел его, в рубашке болотного цвета, что была расстёгнута до середины груди, и объемных тёмных штанах. Чан стоял в паре десятков метров от него, в компании из его стаи, он широко улыбался и кивал на то, что ему говорили. Невольно вспомнились их беседы за обедом, где альфа точно так же активно жестикулировал, когда увлекался рассказом, затем неловко останавливал себя, менее эмоционально продолжая. Чанбин заставил себя отвернуться, как только Чан начал поворачивать голову в его сторону, и утянул Феликса вперёд, пробираясь через людей ближе к сцене. Все активно расставляли в ряды стулья и лавки, кто-то даже притащил диван, видимо, когда вся другая мебель в доме кончилась. Омеги устроились в первом ряду, перед самой сценой. В секунду, как они сели, Бина подхватила под руку мама Джисона и утащила куда-то в сторону. Она отдала ему большую коробку и попросила вынести её на сцену после речи Джисона. Чанбин сразу понял, что там венок, над которым младший сидел несколько часов позапрошлым вечером, очень хотел на него посмотреть, но переборол своё любопытство, оставив это сюрпризом и для себя. Когда вожаки поднялись на сцену, весь народ суетливо расселся по местам. Неожиданно рядом со своим местом вместо Феликса, Чанбин обнаружил Чана, который мягко улыбнулся ему, увидев. В первую секунду Бин захотел сбежать, но понял, что это очень глупо, к тому же, это последний вечер, который они могут побыть рядом, чтобы парень насладился компанией альфы и вспоминал эти пару недель с ним, как волшебный сон, когда вдруг увидит где-то в деревне. Чанбин улыбнулся ему в ответ и сел рядом, стойко выдерживая взгляд старшего на себе пару минут, затем всё же поворачиваясь: — Что-то не так? — нервно закусывает уголок губы и спешно отпускает, когда видит, как взгляд альфы прослеживает его движение. — Ты выглядишь потрясающе, — наклоняется и с улыбкой шепчет Чан на тут же розовеющее ухо, придвигая свой стул немного ближе. Чанбин находит в себе силы только на кивок, не в силах отвести взгляд от рубашки альфы. Это же она. Он рассматривал собственноручно вышитую луну на левой стороне груди, пока Чан вновь не отклонился. Парень болтает со старшим, стараясь не опускать свой взгляд обратно к вышивке, но и не залипать на движении губ и щурящихся в улыбке голубых глазах. Это было очень тяжело, особенно, когда эти глаза то и дело опускались к его губам. От смерти из-за смущения и стыда за прошлую ночь, слава Матерь, что Чан думает, что он ничего не помнит, Чанбина спасла начавшаяся церемония. Минхо вышел к отцу, одетый в белый костюм из лёгкой рубашки, с расшитыми золотыми нитями манжетами, и расклешенных брюк. Он переминался голыми ногами скорее от нетерпения, чем от холода досок. Ли Джун Ги и Хан Со Джэ, отец Джисона, произнесли торжественную речь прежде, чем позвать жениха. Омега медленно шёл к сцене, такими же босыми ногами аккуратно ступая по белой ткани, что широкой лентой была протянута между рядами стульев. Он нервно сжимал пальцами небольшой букет нежно-розовых цветов, прикрывая рубашку со свободными рукавами и с глубоким вырезом, что доходил до широкого атласного пояса брюк и был перешнурован золотой нитью, широкие штанины были разрезаны по бокам до середины бёдер, обшиты по краям таким же узором, как и манжеты Минхо. На его голове тиара в виде переплетающихся веточек, на тонких цепочках, свисающих к его лицу, прицеплены небольшие драгоценные камни, что покачивались от каждого шага. Чанбин слышал, что это украшение передается в их семье из поколения в поколение, и Джисон мечтал выйти замуж поскорее, чтобы надеть эту красоту согласно её предназначению. Омега взошёл на сцену, улыбаясь восхищённому взгляду своего жениха, и плавным движением руки остановил Джун Ги, что хотел продолжить церемонию. — Минхо, — улыбается он, беря ладони альфы в свои, — прежде, чем мы продолжим, я бы хотел сказать спасибо за то, что ты был так внимателен к традициям моей стаи, но, я не считаю правильным играть свадьбу только в моих традициях, поэтому, — Джисон быстро находит взглядом Чанбина, что кивает ему и резко поднимается со своего места, чем пугает Чана рядом. — Я бы хотел сделать тебе подарок. Чанбину немного неловко подниматься по лестнице, что находилась в самом центре, но другой, к сожалению, не было, поэтому он перебарывает свою нелюбовь к привлечению внимания и подходит к Джисону, вставая чуть позади него с коробкой. Младший ярко улыбается, разворачиваясь к Бину, снимает крышку, откидывая ее в сторону, и трясущимися руками берет пышный венок из шиповника, разворачиваясь к Минхо, что смотрит шокированно на своего жениха. — Мой альфа, — дрожащим голосом шепчет Джисон. — Ты позволишь мне надеть на тебя этот венок? Глаза Минхо, кажется, вот-вот заслезятся, пока он старается быть как можно серьёзнее и не улыбаться во весь рот, опускаясь перед своим омегой на колени и склоняя голову, чтобы тот водрузил венок на его макушку. Джисон действительно очень постарался в его изготовлении, подвязал и связал веточки надёжно, но так, чтобы ни одна из них не сломалась, он обрезал все шипы, что могли соприкоснуться с головой Минхо, но оставил их на внешней стороне, что описывало характер альфы без слов. Все вокруг залились криками и аплодисментами, когда Минхо поднялся, перестав сдерживать счастливую улыбку. Вожак продолжил церемонию, хотя все прекрасно видели, что теперь уже он еле держится, чтобы не заулыбаться от радости за своего сына. Церемония продлилась недолго, а завершалась она тем, что жених должен был бросить букет в толпу, по традиции северных, или отдать лично, по традиции южных. Джисон долго рассматривал цветы в своих руках, бросал взгляды на людей и на Минхо, в конце концов неожиданно замахнулся и кинул куда-то между рядами милой северной девушке, что запищала от радости, помахав букетом. Девушка рядом с ней точно так же заулыбалась. Кажется, скоро будет ещё одна свадьба. — А тебе букет не нужен, — поворачивается Джисон к Чанбину, затем наклоняясь ближе и шепча на ухо. — Если братец тебя замуж не позовёт, то я ему яйца откручу. Чанбин тихо смеётся, разворачивая младшего за плечи обратно к жениху, чтобы скрыть то, насколько он не поверил словам Джисона, а сам бросает мимолётный взгляд на Чана, на секунду замирая под ответным. Тот смотрит на него, как на божество, чуть приоткрыв пухлые губы, будто собираясь что-то сказать, но не смея сделать этого. Возможно, Чанбину мерещится, просто потому что он хочет этого, а на самом деле Чан смотрит на своего брата, радуясь тому, как тот повзрослел.

•••

После венчания все быстро разобрали стулья и лавки обратно по домам, освобождая пространство для танцев. Несколько ребят из северной стаи играли на инструментах почти весь вечер без остановки, прерываясь лишь для торжественной речи вожаков, что объявляли об объединении двух стай, что было буквально будто припиской к свадьбе, а не огромным событием для более, чем двух сотен оборотней. Чанбин с Феликсом много танцевали, делая перерыв только для очередного бокала браги и смородинового компота с куском оленины. Её Бин ещё утром отдал тётушке Чон, муж которой, вернувшись из города, зажарил мясо на костре. Чана омега потерял из виду почти сразу после церемонии, но и решил много не думать об этом, веселясь с другом, а позже и присоединившимся Джисоном, который периодически исчезал в объятиях своего мужа, чуть смущаясь тому, что подвыпивший Минхо шептал ему комплименты и целовал пухлые щёки у всех на виду. Потом, когда альфа отходил, Джисон возмущался тому, почему старший его жарко не целует, хотя он был бы не против, а ещё лучше было бы находиться в их новом доме на большой постели под этим телом. Чанбин запомнит, что много наливать младшему не стоит, а потому отбирал у него все последующие стопки, отдавая их другим пляшущим вокруг, ведь и сам уже выпил достаточно. Феликс смеялся и подливал им обоим смородиновый компот собственного приготовления, а после утянул в общий хоровод, где за минуту научил Джисона этому танцу. Чанбин пел и танцевал так, что всё о чём он мог думать - какая же песня заиграет следующей. Однако, в один момент вечера, заметил Хёнджина, что сидел за одним из столов и наблюдал за ним. Худое лицо беты ещё больше осунулось, под глазами большие тёмные круги, а губы искусаны. Пожалуй, им стоит поговорить, а потому Чанбин покидает своих друзей на несколько минут и уводит бету под руку подальше от общей шумихи. Как только они оказываются за одним из домов, Хёнджин тут же падает на колени, хватаясь за руки Чанбина. — Пожалуйста, — сипит он. — Прости меня, Бинни, мне так жаль за то, что я сделал в тот вечер, — всхлипывает, утыкаясь лбом в живот парня. — Встань, Хёнджин, я не буду разговаривать с тобой, пока ты в таком виде, — бета спешно поднимается, оттряхивая штаны от кусков земли, смотрит побитым щенком на Бина. — Так-то лучше, придурок, — Чанбин обнимает застывшего парня. — Я прощу тебя, только если ты сегодня поговоришь с мелким, иначе я не понимаю, зачем я столько всего от вас наслушался и вытерпел. Усвоил? Хёнджин судорожно кивает и обнимает Со в ответ, не прижимает, а прижимается, зарываясь носом в его шею, всхлипывает от похлопываний по спине и продолжает шептать извинения вперемешку с благодарностями. Чанбин лишь тихо вздыхает, дожидаясь, пока бета выплеснет эмоции, хотя у самого сердце разрывается, ведь он понимает, что чувствует друг, но все равно не сможет его простить, если вся ситуация была бессмысленной. Они расходятся через несколько минут. Хёнджин, всё ещё виновато склонив голову, уходит куда-то от общего праздника, а Чанбин возвращается к Феликсу и Джисону, что громко смеются и танцуют под забавные частушки от подвыпившего Джун Ги. Возможно, он расскажет им о том, что произошло, но не сегодня и не ближайшие недели, лишь тогда, когда сможет простить сам. Когда, наконец, восходит на небо полная луна, приближая время к отметке в двенадцать часов, всеобщее веселье утихает. Многие уже переоделись в одежду с вышивками, Чанбин находит забавным то, что видит множество рубашек, которые вышивал он сам. Речь вожака в опустившейся тишине громкая, звучная, будто гром, но Бин уже не вникает, уходя с поляны, как и последние несколько лет. Идет домой, чтобы полночи читать книги, пока не утихнет веселье, что всегда продолжается после молитв. Он заходит в дом, что почти полностью выветрил запах Чана из себя, Чанбин вдыхает полной грудью, собирая оставшиеся крупицы хвои в своих лёгких, слегка улыбается, раздевается и ставит греться воду, чтобы сходить в душ, который чувствуется таким необходимым после всей этой суматохи и множества запахов, что остались липким слоем на его коже. Он закрывает окна, меняет постельное бельё, что не хотело избавляться от запаха альфы в отличие от всего остального, оставляет на полу в ванной комнате, пообещав себе постирать его позже несколько раз. Он набирает себе целую ванну, доставая из рюкзака бомбочки, которые привёз из города, закидывает одну и с удовольствием смотрит, как она шипит, растворяясь. Чанбин забирается в горячую воду, погружаясь по самый подбородок и расслабляется на ближайшие двадцать минут, затем натирается мочалкой с гелем для душа, довольно жмурясь, ощущая, как становится чистым, избавившись от всех феромонов и запахов. После он одевается в костюмчик, что отдал ему Феликс, рассматривает себя в зеркале, к собственному удивлению, находя в этом что-то более милое, чем сексуальное. Может, Чан пришёл к такому же мнению прошлой ночью, а потому и не стал ничего делать. Но, в любом случае, Чанбина уже это не волнует. Завтра он выпроводит альфу за дверь вместе со всеми вещами, которые тот так поспешил собрать сегодня утром. Он заваривает себе травяной чай, кидая туда несколько ягод малины и идёт в комнату, доставая с полок детектив, который забросил ещё полгода назад, забыв книгу здесь после свадьбы Сынмина и Феликса. Чанбин не успевает прочесть и десяти страниц, как слышит, что входная дверь открывается. Он откладывает книгу, выгибая бровь в удивлении, встаёт с постели и выглядывает из спальни. Чан снимает ботинки, выпрямляясь, зачёсывает пальцами чуть спутанные волосы назад и смотрит прямо на него. Он тяжело дышит, чуть покраснел, будто бежал сюда, улыбается во весь рот, твёрдым шагом идя к застывшему в проёме спальни Бину, осматривает его и откидывает голову назад, громко выдыхая. — Матерь, за что? — снова смотрит на хлопающего глазами Чанбина. — Ты зачем переоделся? — подхватывает под бёдра парня, что с перепугу хватается за его плечи, утыкается носом под ухом, глубоко вдыхая и шепча. — Я так хотел с тебя сам всё это стянуть. — Ты чего несёшь? — приходит в себя Чанбин, выкручиваясь и слезая с рук, отстраняет от себя за плечи. — Ты пьян? — Совсем нет, — Чан не скрывает того, как тяжело дышит, а у омеги начинают резко подкашиваться ноги, когда он ощущает густой возбуждённый запах. — Знаешь, Чанбин. — М? — нервно облизывается, стараясь сохранить спокойствие на лице, хотя понимает, что запах уже выдал его с потрохами. — Я помолился Матерь, впервые за свою жизнь, наверное, — напирает, заставляя отойти к кровати. — Помолился, чтобы она дала мне ответ, правильный ли выбор я сделал, и знаешь что? — Что? — шепчет в губы, которые оказываются слишком близко к его. — Я так ясно чувствовал запах этой чёртовой засахаренной клюквы, хотя тебя рядом не было, что никаких сомнений и быть не могло, — давит ладонями на плечи, заставляя сесть на кровать, а омега только и рад, потому что тугой узел внизу живота уже не позволял ровно стоять. — Я не ошибся, — опускается на пол, утыкаясь лбом в оголённые коленки. — Чан... — Я с первого дня, — прерывает, поднимая руки к его талии и чуть сжимая. — Когда ты ворвался в дом в своей праведной ярости, я подумал, что умираю, когда моё сердце остановилось от твоего вида. Прости, что не воспринимал твою злость всерьёз тогда, но я не мог перестать любоваться тобой, когда ты был так зол, — Чанбин забывает как дышать, пока слова льются из уст Чана сплошным потоком. — Я был так восхищён тобой. И дальше, каждый день твой запах, твой голос, твои глаза, твоя улыбка - всё сводило меня с ума. Мне было так трудно сдерживать себя, чтобы не подойти, не обнять, не поцеловать. Когда ты тогда приготовил мне ужин, я подумал, что Матерь поможет мне, если я помолюсь сегодня, я отдал свою рубашку Джисону, чтобы тот вышил её, а потом он мне сказал, что это сделал ты. После этого я думал, что не смогу её надеть, потому что побоюсь испортить. — Надел же, — неловко фыркает Чанбин, почти не слыша за звоном в ушах своего голоса. — Когда Соми поранила тебя, когда я обрабатывал твою рану, а ты поддался на мою провокацию, я подумал, что тоже не безразличен тебе, а на следующий день, когда ты вернулся от Хёнджина, — шумно выдыхает, напрягаясь всем телом. Чанбин в этот момент понимает, что Чан сильно зол на бету за произошедшее. — Я не смог удержаться, я бы не простил себе, если бы не пришёл и не помог успокоиться, а когда я посмотрел на твоё лицо следующим утром, я думал, что убью Хёнджина, я был безумно зол, а потом и на того альфу, с которым ты встретился в лесу, который, очевидно, был тем самым, о котором ты мне рассказывал, — чуть сжимает талию, а Чанбин неуверенно кладёт ладонь на белоснежную макушку, поглаживая. — А потом...эти два дня были волшебными, мне казалось, что меня разорвёт от всех эмоций, что я испытывал, хотя я и понимал, что чувствовать это всё неправильно, когда тебе было так плохо, но ты так пах, — тихо выдыхает, ослабляя хватку, — будто тебе было действительно хорошо со мной, и я почувствовал, что хочу, чтобы ты пах так всегда, чтобы я был причиной того, что ты так пахнешь. — Почему не...сделал это вчера? — закусывает губу Чанбин, комкая пальцами другой руки простынь. — Я вообще-то пытался тебя соблазнить, дубень. — Я понял, золотце, прости, — гладится щекой о колени, всё еще не поднимая головы. — Но я не могу так поступить с тобой, когда ты не совсем трезво мыслил, а во-вторых, ты уснул. — Ладно, забудь, — смутился Чанбин, отводя взгляд. — Сегодня, смотря на церемонию Джисона и Минхо, я понял, — всё-таки поднимает голову, гладит щёку, заставляя посмотреть на себя и замереть. — Что хочу так же с тобой. Я хочу простоять на коленях у твоих ног всю жизнь, мой омега, хочу слушать, как ты ругаешься на меня, хочу видеть как ты улыбаешься и смеёшься из-за меня, хочу быть рядом с тобой, когда ты нуждаешься во мне, успокаивать, когда ты плачешь. Я могу переехать с тобой в город, если ты того захочешь, — смотрит прямо в глаза со всей серьёзностью. — Только позволь мне быть рядом с тобой, Чанбин. — Дурак, — пунцовый от смущения Со наклоняется, обхватывая ладонями щеки альфы, прижимаясь к его губам своими. Чанбин слышит, как Чан почти рычит, сжимая его талию, сминает его губы, прикрывая глаза в наслаждении. Альфа тянет его ближе, заставляя спуститься и сесть на свои бёдра, прижимает к постели лопатками, с нажимом гладя поясницу и талию. Бин податливо открывает рот, пропуская язык Чана, зарывается пальцами в пушистые волосы, скребёт ногтями затылок, держится за пряди, пока старший жадно вылизывает его рот и сжимает пальцами пышные бёдра, застывая, а затем отрываясь от губ раскрасневшегося и загнанно дышащего омеги. — Чанбин, если мы сейчас не... — начинает Чан, но его прерывают. — Я убью тебя, если ты не продолжишь, — шипит, чуть сильнее дёргая светлые волосы. — Давай, я весь твой, сделай это. — Я умру и без твоей помощи, — улыбается Чан. Он подхватывает младшего под ягодицы, встаёт и роняет на постель, нависает сверху, рассматривая тело под собой. Чанбин смущается откровенных разглядываний, отводя глаза в сторону и замирая, когда чувствует, как альфа проводит ладонями от его бёдер выше, задирая шлейф майки и практически обнажая грудь. — Смотри на меня, Чанбин, — низко выдыхает, а Со снова смотрит на него. Тело покрывается мурашками под этим помутневшим от возбуждения взглядом. Чанбин закусывает губу, чувствуя, как намокают шорты, а ноздри Чана трепещут, пока он глубоко втягивает запах возбуждённого омеги. Его руки внезапно оказываются на бёдрах, сжимая. Язык пробегается по губам перед тем, как он резко опускается вниз, поднимая сведённые в коленках ноги Бина вверх, вжимается носом и губами в мокрую ткань между ягодиц. Чанбин смущённо выстанывает, цепляется пальцами за широкие плечи, за волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе утробно урчащего альфу, что вылизывает его прямо через ткань. Младший крупно вздрагивает и хватается за подушку у головы, накрывает лицо ей, когда его шорты поднимают до середины бедер, дальше не снимая и ограничивая движения. Чан раздвигает его ягодицы, присасывается к дрожащей, обильно текущей смазкой дырочке, заставляя омегу под собой смущенно скулить и дёргать ногами. Посасывает чувствительные края, мокро целует, обволакивая возбуждённой терпкой хвоей всю комнату и разум Чанбина, который кусает подушку, жмурится и хнычет. — Какой же ты сладкий, — урчит довольно Бан. — Думаю, ты расстроишься, если я буду делать это всю ночь, верно? — Очень, — шепчет Бин, не доверяя своему голосу. — Я хочу, чтобы ты был внутри. — Конечно, моя ягодка, я сделаю всё, как ты просишь, — целует мокро бёдра, кусает, оставляя следы зубов на коже, наслаждается каждым судорожным вдохом. — Но сейчас ты же позволишь мне насладиться тобой, правда, мой омега? Позволишь мне выпить тебя? — Перестань, — снова накрывается подушкой, бурчит. — Ты останешься сам разбираться со своей проблемой, если продолжишь так разговаривать. — Хорошо, Чанбин, как ты пожелаешь, — хмыкает Чан. — Я могу не прикасаться к себе, если это значит, что ты позволишь мне наслаждаться твоим телом всю ночь, используя только язык. — Матерь! — резко поворачивается Чанбин на бок, кидает подушкой в опешившего альфу, — Замолчи, просто замолчи! — Чанбин спешно стягивает с себя шорты, выбрасывая их куда-то в сторону, раздвигает ноги, оглаживая свои бёдра и живот, смотря прямо в глаза Чана. — Займи свой рот чем-то более полезным, — фыркает он. — Или я отправлю тебя спать на диван без меня! — Какой же ты милый, — пьяно улыбается Чан. Прежде, чем Чанбин снова откроет рот, он опускается вниз, проводя широким мазком языка по ложбинке до головки члена, обхватывает ту пухлыми губами, заставляя тело под собой вздрогнуть и задохнуться от глухого стона. Он обводит языком чувствительную плоть, кончиком языка слизывает выступившие пару капель естественной смазки с головки, заставляя Чанбина свести ноги и сжать его голову между бёдрами. Чан шумно выдыхает, поднимая руки, проводит от ягодиц до коленок пальцами. Бин ожидает, что сейчас альфа разведёт его ноги, а потому расслабляет их, но он совершенно не ожидает, что тот только крепче прижмёт их к своим вискам и щекам, с упоением сминая мясистые бёдра, пока медленно двигает головой, заглатывая член до середины, с каждым разом вбирая всё глубже. Чанбин тихо постанывает и тяжело дышит, сжимает пальцами простынь, чуть ёрзает ягодицами, чувствуя как пульсирует всё внутри, ожидая новых ласк. Чан будто читает его мысли, выпуская изо рта член, покрывает ствол поцелуями и опускается ниже, вновь жадно вылизывая младшего, толкает язык внутрь, заставляя сдавленно всхлипнуть и сильнее задрожать. Альфа наслаждается льющимся на его язык потоком смазки, что на вкус словно сахарная ягода. Вжимается лицом в ложбинку, заставляя себя забыть, что значит дышать, упиваясь вкусом и ароматом омеги, что дрожит и хнычет под ним, благодарно течёт в ответ на ласки. Когда Чан вставляет первый палец, Чанбин кончает, со сдавленным стоном, изящно изогнувшись в пояснице и судорожно сжимаясь вокруг языка и пальца. Он прикрывает лицо ладонями, пока альфа вылизывает его живот от белёсых капель, а затем переворачивается на бок, подтягивая колени к груди. Чан медлит несколько секунд, утираясь тыльной стороной ладони, а затем устраивается за его спиной, прижимаясь. — Что такое, Чанбин? — обнимает, гладя живот. — Я слишком чувствительный, прости, — бурчит в свои ладони. — За что? — хмурится Чан, — Я счастлив, — он покрывает поцелуями шею, вылизывает запаховую железу, заставляя младшего закусить губу. — Я думал, что сам кончу от того, как ты красиво кончаешь, — улыбается, когда тело рядом застывает. — Восхитительный.. — Что за чушь ты несёшь? — смущённо шепчет, чуть поворачивая голову и опуская руки. — Только правду, милый мой, — тихо смеётся, ловя подбородок омеги и поворачивая его голову чуть сильнее, сминает припухшие губы. Чан дожидается, пока Чанбин расслабится, поворачивает его обратно на спину, гладит дрожащий мягкий живот, пробегает пальцами по рёбрам, а затем пробирается под майку, обводя ореолы набухших в возбуждении сосков. Младший выгибается грудью, шумно выдыхая в его губы, жмурится и закусывает губу, хватаясь за руку Чана, что блуждала от одной груди к другой, мягко сжимая их, пощипывая соски. Бан облизывается, вновь устраиваясь между ног Чанбина, убирает руку и невесомо проводит пальцами по напряжённым плечам, подцепляя лямки, застывает, ожидая, пока Со откроет глаза, чуть медлит, будто спрашивая разрешения, спускает нитки ткани вниз, обнажая грудь, сглатывает скопившуюся слюну. Бин вытаскивает руки из лямок, позволяя опустить ткань на живот и оставить там, не снимая, тихо выдыхает, рассматривая альфу, что пожирает взглядом его грудь. — Да просто делай уже, что хочешь, — вплетает пальцы в волосы, притягивая Чана, вжимает лицом в грудь. Альфа поднимает на него глаза, ухмыляясь, заставляя вновь смутиться. Старший медленными поцелуями покрывает объёмные мышцы, издевательски обходя соски, дразня этим не только Бина, но и себя. Поднимается поцелуями к ключицам, проводя вдоль них языком, прикусывает чувствительную кожу на шее, пока пальцы цепляют бусинки сосков, чуть тянут и мягко покручивают, заставляя младшего приоткрыть рот в тяжелом дыхании. Бан уже понял, что громких стонов от Чанбина ожидать не стоит, омега тихий, хоть и очень чувствительный, но это заводит его ничуть не меньше, а даже больше, чем если бы тот был погромче. Он накрывает малиновые губы своими, медленно сминает, посасывает, ловя каждый выдох. Бин цепляется за его плечи пальцами, скользит ногтями по рубашке. — Сними, — шепчет в губы, тянет ткань. — Сними, — хмыкает в ответ Чан, довольно улыбаясь на чуть нахмуренный взгляд. Чанбин закатывает глаза, фыркая, хватается за грудки рубашки, резко дёргая, меняет их местами, седлая бёдра удивлённого Бана, хмыкает, пробегая пальцами по груди, поднимается носом вдоль шрама на шее, к губам, проводит по ним языком. Шаловливые пальцы вытаскивают рубашку из штанов, пробираясь под плотную ткань, обводят напряжённые мышцы пресса. Бин облизывается, смотря, как Чан сжимает простынь до побелевших костяшек, позволяя делать с собой всё, что заблагорассудится младшему. Это приятно удивляет. Чанбин улыбается, подтягивая руки альфы на свои ягодицы, коротко целует приоткрытые губы в разрешение прежде, чем опуститься к мощной шее, покрывая её укусами, цепляя мокрую солоноватую кожу клычками, вылизывая запаховую железу, наслаждаясь вкусом и ароматом еловой ветви до закатившихся глаз. Он слегка дёргает бёдрами и прижимается щекой к шее, когда Чан медленно вводит в него пару пальцев, второй рукой обхватывая полувозбуждённый после прошлого оргазма член, медленно проводя по нему. — Чан, — мычит, опаляя горячим дыханием ухо, цепляет мочку губами. — Что-то одно, иначе я не могу... Старший послушно убирает руку от его члена, заставляя чуть свободнее выдохнуть, чтобы выгнуться в пояснице и поддаться пальцам, что свободно входят в него, хлюпая смазкой. Бан откидывает голову, позволяя Чанбину метить его шею наливающимися бутонами засосов и краснеющими укусами, пока пальцы ловко расправляются с пуговками рубашки, открывая больше пространства для горячего языка. Бин опускает взгляд и застывает, рассматривая множество розоватых полос на белоснежной коже. — Что это? — хлопает он глазами, заворожённо проводя пальцами по бугрящимся шрамам. — Ох, ты хочешь поговорить? - сдавленно смеётся, жмуря глаза. — Прости, — шепчет в губы, облизываясь. — Мой альфа, — ухмыляется на хищный взгляд, которым одаривает его Чан, приоткрыв веки. — Так будет лучше? — руки резко опускаются к брюкам, выдёргивают пуговицу из петельки и ныряют вниз, оглаживая член. — Я позабочусь о тебе. — Ты меня убиваешь, — выдыхает тихий стон, когда ладонь омеги обхватывает толстый ствол, проводя по нему от основания к головке. — Ни в коем случае, — хмыкает. — У трупов не стоит, — медленно надрачивает, стараясь не выдать то, как сильно сводит всё внутри, от ощущения размера члена в его ладонях. — Расскажи мне, Чан. — Тут нет никакой красивой истории, — жмурится, откидывая голову, старается не останавливаться и двигать пальцами, растягивая Чанбина. — Просто по малолетству были трудности с охотой. — А этот? — мурлыкает, поддевая носом подбородок. — Тоже из-за охоты? — Да, лось зацепил...Матерь... — сжимает пышную ягодицу, когда Бин чуть туже проводит по члену. — Сними уже. Чанбин сдерживает все свои комментарии, просто потому что и самому уже не терпится. Быстро выполняет настойчивую просьбу, стягивая штаны вместе с бельём со старшего, захлёбывается слюной, смотря на крупных размеров орган с небольшим, пока не набухшим узлом у основания. Внутри всё сводит почти болезненно, и удержать себя становится довольно трудно. Он вздрагивает, слыша тихий рык над ухом. Чан добавляет третий палец, двигая ими чуть резче, проводит рукой от ягодиц по бедру, опускает на живот, чуть надавливает под пупком, жарко шепчет на ухо. — Хочу наполнить тебя до отказа. Чанбин покрывается крупными мурашками, оглушаясь восторженным скулящим стоном внутреннего омеги, что заметался по его сознанию. Он сжимается вокруг пальцев, сам того не замечая, крепче обхватывает член и чувствует, как смазка течёт по его бёдрам, но упрямо качает головой, смотря в мутные глаза, зацеловывает мягкие губы, жмясь телом ближе, в ответ на хмурый, почти оскорблённый взгляд старшего. — Нет, альфа, не сегодня, — оглаживает предплечье руки на его животе, прижимает сильнее, — Дам, дам сколько захочешь, но не сегодня, — соскальзывает с пальцев, тянет их, испачканные в смазке, к себе, вылизывая их от собственных вязких соков. — Я съезжу в город, куплю таблетки хотя бы на несколько месяцев. — Это не опасно для тебя? — отмаргивается Чан, член которого дёргается, при виде пухлых губ, что обхватили его пальцы, и юркого языка, проходящегося по каждой фаланге. — Нет, Чан, — расплывается в улыбке. — Иначе я не смогу получить то, что я так хочу. — Что же? — щурится, опуская руки и сжимая бёдра омеги, меняет их местами. — Твой узел, — закусывает губу Чанбин, примеряя член Чана к своему животу. — Хочу, чтобы внутри всё болело от количества спермы, что ты спустишь в меня. Бан тяжело выдыхает, закусывая нижнюю губу и прикрывая глаза ладонью, сжимает другой рукой простынь у бедра младшего до треска ткани. Чанбин раздвигает ноги пошире и направляет член альфы вниз, прижимает к пульсирующему отверстию и кусает свои губы, чувствуя, как головка свободно входит в него. Чан лишь любуется этим зрелищем, наслаждаясь видом нуждающегося омеги под ним, а затем подхватывает охнувшего Бина под бёдра, толкаясь единым плавным движением внутрь. Младший жмурится и приоткрывает рот в немом стоне, ощущая, как член до безумия правильно заполняет его, так как нужно, так, как хотел. Он тянет подрагивающие руки к Чану, а тот наклоняется, почти ложится сверху, зажимая уже вставший член Чанбина между телами, медленно двигается, целуя щёки и губы парня. — Как же в тебе хорошо, — шепчет, ловя губами тихие выдохи. Бан внимательно наблюдает за каждым малейшим изменением в лице партнёра, за дрожью ресниц, за бегающими и закатывающимися радужками, губами, что безмолвно шепчут ругательства, на которые он лишь улыбается, и раскрываются в сладких еле слышных стонах. Чанбин идеален со всех сторон. Чан не может контролировать свои руки, что блуждают по мягкому влажному телу, что дрожит и напрягается под его пальцами, не может контролировать свои губы, что на пару с языком вырисовывают жаркие узоры на шее и груди. Бин отзывается томными тихими стонами на каждое движение ладоней, короткими всхлипами на каждый плавный глубокий толчок, цепляется за плечи, коротко проводит по ним ногтями, затем вплетая пальцы в волосы, тянет выше, пару раз смазанно целуя восхитительные губы, чтобы снова откинуть голову, наслаждаясь пульсирующим по телу удовольствием. Чан медленно сходит с ума, всё более жадно целуя и кусая тело омеги, сдавливает, вжимает в постель, делая свои движения менее сдержанными, коротко вбивается внутрь, глухо рычаще постанывает и недовольно щурится, когда понимает, что не может оставить спину Чанбина не помеченной. Он поднимается, следя за поплывшим взглядом, перехватывая запястья и целуя пытающиеся зацепиться за него пальцы. Выходит, быстро переворачивая младшего на живот, сведя его ноги вместе, шепчет нежности на ухо, как только слышит тихий недовольный скулёж, подхватывает бёдра и чуть приподнимает с постели. Его колотит от возбуждения, когда Бин повиливает бёдрами и трётся о его член, стараясь снова насадиться, хмыкает и шепчет на ухо тут же застывшему парню: — Попросишь? — облизывается, гладя медовые ягодицы, перебарывая желание оставить на них отпечатки своих ладоней. — Иди нахрен, — шепчет хрипло Чанбин. — У самого-то яйца...не лопнут? — Давай, Бинни, всего пара слов и я снова внутри, — дразнится, потираясь об омежий вход, сам рычит от накрывающего предвкушения. Тяжело сдерживаться, когда ты уже знаешь, какого внутри этого недовольно сопящего омеги под тобой. А Чанбин сжимает простыни, хмурясь в никуда, губы поджимает. Как смеет Чан над ним издеваться? Внутри всё ноет от пустоты, почти больно, но так сладко. Внутренний омега нашёптывает, чтобы попросил, подчинился, отдался, чтобы ему вновь сделали до звёздочек перед глазами хорошо, до судорог в паху приятно. Однако, Бин не настолько податлив, чтобы пойти на уловки альфы, противится, упрямо кусает подушку и замирает, стараясь контролировать свои бёдра, что до того так бесстыдно поддавались движениям старшего. Рассудок плывёт, стоит почувствовать, как альфа выпускает больше своего опьяняющего запаха, что пропитывает каждую клеточку организма, застилает пеленой глаза, не давая трезво мыслить. Всего пара мгновений, что Чанбин не смог проконтролировать себя, а его ягодицы вновь умоляюще подставляются, потираются о твёрдый, налитый возбуждением член, а Чан над ним урчит довольно, ждёт, вылизывает его плечи и гладит мягкие бока. Вчера, значит, пьяного не захотел, а сегодня глушит его феромонами, чтобы совсем здравомыслие потерял? — Сволочь, — хрипло шепчет Бин, секундно закатывая глаза, когда руки альфы опускаются вниз, трогают живот, задевая стоящий колом член. — Перестань...альфа, прекрати... — Какой же ты, — рычит Чан, но вновь втискивается внутрь, выбивая из Чанбина хриплый, приглушенный подушкой стон, — обожаю...Бинни...прекрасный.. Не в силах больше сдерживаться, Бан начинает двигаться, придерживая крепкие бёдра, чтобы ослабевшие и дрожащие от удовольствия ноги омеги не разъехались. Внутри жарко, до закатывающихся глаз узко, смазка хлюпает от каждого толчка, заставляя тело под ним смущённо вздрагивать и сжиматься от этих звуков. Чанбин поддаётся его движениям, сам насаживается, вжимаясь упругими ягодицами в пах, выгибается сильнее, дрожит под настойчивыми руками Чана, что гладят и тискают его бёдра, живот и бока. Старший упоённо вылизывает его шею, кусает и метит плечи, пока набирает темп и силу толчков, едва контролируя себя от удовольствия. Единственная мысль, что упорно засела в сознании Чана - нельзя кончить внутрь. Он почти теряет её, когда омега под ним чуть звонче стонет, дёргая бёдрами, дрожит и сжимается так, что Бану почти больно. Его разум почти отключается. Омеге хорошо. Омега кончил от его ласк. Омега разнежен и позволит сделать всё, что альфа захочет. Когда он приходит в сознание, то обнаруживает себя с остервенением вбивающимся внутрь скулящего под ним Чанбина, что дёргает бёдрами и плечами от каждого толчка, как сжимает туже в и без того сжавшемся от оргазма нутре, глаза блестят от слёз, а среди всхлипов и сладких глухих стонов, Чан едва различает тихие мольбы продолжать и не останавливаться. Бан заставляет себя выйти из младшего, чувствуя как сводит судорогой ноги, а узел, что уже плавно начал увеличиваться болит до белой пелены перед глазами. Он грубо быстро надрачивает себе, толкая пару пальцев в растраханную сжимающуюся дырочку, давит на бугорок внутри и вбивает в него пальцы, вгоняя их внутрь до самых костяшек. Чанбин елозит по постели, скулит, натягиваясь струной, кончает снова с немым стоном, как только чувствует горячую вязкую жидкость, что заливает его ягодицы, стекает вниз по бёдрам и пояснице густым потоком. Чан вытаскивает пальцы, переживая волны оргазма, кончает на покрасневшие от грубых соприкосновений с его бёдрами ягодицы, наблюдает, как дрожит Бин, цепляется пальцами за скомканную простынь, пока сильнее выгибается в пояснице, по которой течёт сперма. Его внутренний альфа одновременно взбешён тем, что не оставил узел внутри, не наполнил омегу семенем, из-за чего тот не будет носить его щенков, и одновременно доволен, чувствуя, как запах омеги почти не кислит, перебиваясь сводящей зубы сладостью. Омега сыт и удовлетворён, а большего Чану не надо, поэтому всё недовольство он перебарывает, тихо урча от переполняющей его нежности. Мокрый от собственной смазки, испачканный в своём и альфьем семени Чанбин тяжело дышит, не в силах даже лечь на бок, позволяя Чану любоваться собой, чувствуя как острый и колючий от возбуждения запах, становится мягче, более тягучим, чувствуется удовлетворением и довольством. Он не в силах сдержать улыбку, всё же собирается с силами, зовёт Чана, и тот сразу же грузным телом валится рядом, сгребает в объятия, тянет простынь, вытирает омегу и себя, укладываясь затем со своей драгоценной ношей на более чистую часть кровати. Он тычется носом в шею, гладит, где только может дотянуться, прижимает к себе, заставляя Чанбина смущённо выдыхать, цепляясь за его руки. — Ну, Чан, перестань, — шепчет, но альфа его игнорирует, начиная покрывать невесомыми поцелуями шею, Бин вновь зовёт, используя запрещённый приём. — Мой альфа, перестань. — Прости, — тут же отзывается старший, останавливает свои руки и обнимает поперёк живота, утыкаясь носом за ухом и тихо урча. — Ты такой прекрасный..невероятный, волшебный.. — и говорил бы он это, очевидно, долго, если бы Чанбин не дёрнул плечом, уперев его в подбородок Чана. — Перестань, иначе тебе придётся снова удовлетворять меня, — фыркает на довольный смешок позади. — Ладно, тогда я не дам тебе этого сделать, если снова буду возбуждён. — Эй! — приподнимается Чан на локте, нависая над ним. — Так не честно! — Всё честно, — фыркает.— Потому что, судя по запаху, в следующий раз ты не сдержишься, а мне такого не надо, пока таблеток нет. — Я умру, пока буду ждать, — недовольно бурчит. — Давай вместе съездим в город, — Чанбин разворачивается лицом к Чану, гладит его щёки, закусывая губу от смущения, пока в голове проносятся картинки всего того, что они делали несколько минут назад, но он перебарывает себя, продолжая. — Ты ведь там не был, да? — Не был, — кивает. — Я согласен. С тобой - куда угодно. — Подлиза, — цокает Чанбин, коротко чмокая пухлые губы. — Всего денёчек потратим и всё. — Прекрасно, — довольно улыбается Бан, прижимая к себе, ложится на спину, позволяя Бину закинуть на себя ногу и удобно расположиться щекой на своей груди. Они лежат так, притеревшись к теплу друг друга. Чанбин прикрывает глаза, наслаждаясь пальцами в своих волосах, что неторопливо перебирали прядки, массировали кожу. Сам он подтягивается выше, утыкаясь носом в крепкую шею, втягивает аромат и довольно улыбается, полностью расслабляясь, фыркает, когда альфа прижимает его ближе. Чувствует всё происходящее таким правильным, что не сразу может вспомнить, а почему думал иначе. Почему думал, что такого не произойдёт. У него уходит пара минут, чтобы вспомнить. — Почему ты собрал вещи сегодня утром? — внезапно для вздрогнувшего Чана задаёт он вопрос. — Ну, у меня было два варианта, — тихо выдыхает, крепче стискивая в объятиях Чанбина. — Либо ты меня выставишь за дверь завтра, либо, — умолкает, на секунду, после чего в голосе слышится улыбка, — ты всё-таки чувствуешь то же, что и я, и тогда мне придётся перенести все вещи в твою комнату. — Ты построил дом для себя? — приподнимает голову Чанбин. — Нет, — чмокает чуть приоткрытые губы Чан. — Я бы вернулся к себе, а здесь я помогал другим, кто хотел переехать к вам, — чуть хмурится, серьёзно о чём-то задумываясь, а Бин не торопит, зарываясь пальцами в белоснежные прядки и рассматривая еле заметную россыпь бледных веснушек на щеках и переносице. — Если честно, то я не хочу жить в этом доме, то есть, — сразу же пытается объясниться, смотря на замершего омегу. — То есть я не чувствую себя правильно, приезжая в твой дом, понимаешь? Я могу сделать пристройку хотя бы здесь? Или второй этаж организовать? — Не хочешь жить в доме омеги? — щурится. — Не хочу жить на готовом, — чмокает поджатые губы. — Как альфа, я не имею права называть это своим домом, пока я в нём ничего не сделал. — Пристройку сделай, если так хочется, — фыркает Чанбин. — Хочу ещё одну спальню и баню. — Хорошо, — довольно улыбается Чан, показывая ямочку, крепче обнимает и расцеловывает мягкие щёки. — Матерь, — тихо смеётся Чанбин. — Ты кого мне в пару выбрала? — тут же обрывает слова Чана поцелуем в только приоткрывшиеся губы. — Спасибо.