теперь навсегда ты любим лишь луной

В воздухе, казалось, что-то выло. Настолько невыносимым был зуд под кожей и тремор в пальцах, что Римусу чудились звуки, чужие шаги, тяжелое дыхание за спиной. Он наконец добрался до Визжащей Хижины, привычно забился в угол, спиной прижимаясь к холодной древесине. Руки дрожали, дрожало все тело, он чувствовал, как под тонкой кожаной курткой пропитывается потом рубашка. На улице продолжало выть — может, это он слышал со стороны сам себя? Нет, вой был похож на сирену. Словно в его голове кто-то предупреждал его о том, что остаются считанные минуты до самой худшей ночи каждого месяца. Эта явно не была исключением. Римусу послышался какой-то шорох. Шум ломающейся ветки. Затем все снова затихло, но он замер в тревожном ожидании. Воздух вокруг был пропитан этой тревогой. Римус был пропитан ей насквозь, всегда, круглосуточно, но в полнолуние становилось хуже в разы. Поэтому сейчас он сидел здесь, в этом здании, отсчитывая минуты, секунды, мгновения — до обращения. Было темно: Римус боялся пользоваться даже палочкой, чтобы никто не обнаружил ни его, ни это потайное место, о котором знали лишь он и Дамблдор. Он почти свернулся калачиком, прижимая колени к груди, обнимая себя, чтобы было не так одиноко и страшно, но это никогда не помогало: раз в месяц он стабильно чувствовал себя до ужаса одиноким, выброшенным за борт, оставленным один на один с этим жестоким миром, который избавлялся от таких, как он. Его начало мутить. Такое случалось, но сейчас дело наверняка было в волнении и грусти. Римус знал, что у него есть друзья, — и они поддерживали его во всём, но он был уверен, что и они отвернутся от него, если узнают о том, что каждое полнолуние он превращается в опасного монстра, который может разорвать их на кусочки и ничего не почувствовать. Римусу хотелось, чтобы они поняли. Чтобы… может, попытались проявить сочувствие или безрассудную храбрость. Иногда он пытался представить себе, как его друзья реагируют на это известие. Почему-то всегда в первую очередь он представлял реакцию Сириуса: сначала даже в его голове реакция эта была грубой, его красивое, выточенное лицо морщилось в неприязни, Римус жмурился, представляя, как Сириус отталкивает его, — а потом стал представлять другие сюжеты. Как серебристо-серые глаза распахиваются, а потом Сириус вдруг — как всегда, импульсивно и внезапно, прижимает Римуса к себе, сжимает в крепких объятиях и шепчет ему, что он не один. Что они помогут ему справится. Он представлял, как Джеймс кивает, и даже боязливый Питер остается с ним… Это было только в мечтах. В реальности — Римус до ужаса боялся выдать свою истинную сущность, носил растянутые теплые свитера, чтобы никто не увидел царапин на его теле, научился искусно врать и выдумывать отговорки. Пока что, как ему казалось, все шло гладко: если вопросы и были, то он умело отшучивался или попросту переводил тему, но в основном все считали его самым обычным учеником Хогвартса. Ну, обычным настолько, насколько ученики этого места вообще подходили под такое понятие. У этого был лишь один существенный минус: каждое полнолуние Римус чувствовал себя до тошноты, до дрожи одиноким. Эта ночь не была исключением: что-то жалобно выло, а он натягивал свитер и рукава теплой куртки ниже на запястья, пытаясь унять дрожь в пальцах и успокоить себя. Всё пройдет как обычно. Эта ночь закончится. Все это однажды обязательно закончится, однажды все изменится, ему не придется проходить через это одному, и… Он судорожно втянул воздух сквозь зубы, заметив, что почти перестал дышать. Надо было успокаиваться. Приходить в себя, иначе будет только хуже, если в таком состоянии он… Римус чувствовал странную вибрацию под кожей, он ощущал себя гребаной бомбой замедленного действия, таймер от которой давно был утерян, и теперь каждый предупреждающий сигнал мог стать последним перед взрывом. Чтобы успокоиться, Римус начал выдергивать ниточки из свитера и думать о чем-то хорошем. При слове «хорошее» в голову первым пришел Сириус. И он поддался, вспоминая его насмешливо-добрый взгляд, которым он всегда оглядывал Римуса, вспоминая то, как тепло он обнимается, как заливисто смеётся, как сверкают его серебристые глаза, когда что-то его злит. Это помогало. Стало немного лучше. Тьма накрыла его внезапно — как и всегда. В первые секунды он обычно успевал ощутить лишь неестественно острое чувство жажды, а после погружался во тьму. Обычно он не помнил ничего: эти минуты или часы в другом обличии превращались для него в туман и ускользали сквозь пальцы. Они проносились секундой — мучительно долгой, болезненной, тяжелой ещё и оттого, что Римус пребывал в жутком неведении того, что делал всё это время. Как он ни пытался, ему не удавалось выловить из глубин памяти даже малейшие обрывки происходящего, и ему оставалось лишь гадать. Он знал лишь одно: на это время он превращался в монстра, в настоящее чудовище. И он не хотел, чтобы кто-то застал его в таком состоянии. Тем более Сириус. (Особенно — Сириус). Когда он пришел в себя, его не отпускало ощущение чужого присутствия. В ушах звенело, и именно на этот звон он списал весь шум, который его окружал, но лицо вдруг накрыла тень, и он понял, что в Хижине горит свет. Римус все еще был как в бреду, поэтому он решил, что ему это мерещится: и эти глаза, и сведенные к переносице от волнения густые брови, и ладони, которые обхватили его лицо. Сначала он не мог разобрать слов, слышал лишь тон голоса: родной, встревоженный. Потом — наконец, облизав губы, вслушался. — Почему ты ничего не сказал нам? — бормотал Сириус, опуская его голову на что-то мягкое и доставая из сумки какие-то приспособления. — Сейчас. Лежи, Мерлин тебя побери, не вздумай вставать. У тебя кровь. Римус, у тебя твоя собственная кровь на плече, и я, между прочим, не умею оказывать первую помощь!.. Римус прикрыл глаза, полностью доверяя свое тело (и душу, готовую вот-вот его покинуть) прохладным рукам, которые колдовали сейчас над его царапиной. Он не понимал, бредит он или это всё по-настоящему — и Хижина в темноте ночи, и слабый свет палочки, и Сириус, пачкающий брюки о грязный, покрытый слоем пыли и земли пол. Он понял, что все это и правда происходит, когда Сириус коснулся его лица мокрыми и холодными от воды пальцами, стирая что-то со лба и над бровью и сосредоточенно глядя в глаза. Римус уже достаточно пришел в себя, чтобы отличить реальность от галлюцинации. Сириус был реальным. И только в этот момент на Римуса накатила ледяная дрожь осознания. — Ты видел..? — лишь прохрипел он, и Сириус замер. Он вдруг с сожалением свел брови, и его ладонь непривычно нежно легла на скулу Римуса. Тот не мог насытиться этими прикосновениями и ненароком пытался прильнуть к длинным пальцам Сириуса, который и не возражал. — Я видел, — он кивнул, двигаясь ближе, — почему ты ничего не сказал нам? — на этот раз в его голосе не было раздражения или попытки поддразнить: была лишь глухая тоска и грусть. — Что я должен был сказать? — Римус устало прикрыл глаза, склоняя голову в сторону, чтобы уйти от прикосновения Сириуса. Как он мог его касаться, если видел, кем он был только что, как он мог… — Что каждое полнолуние я превращаюсь в монстра, не осознающего, что он делает, и могу стать причиной смерти любого из вас? — он огрызнулся. Сириус замер на пару мгновений, а потом неожиданно притянул Римуса к себе в объятия. — Никакие превращения не сделают из тебя монстра, Римус, не смей, даже не думай так говорить, — пробормотал он, и Римусу, изможденному эмоциями этой ночи, захотелось разрыдаться, уткнувшись носом в воротник его кожаной куртки с мехом, от которой по-взрослому пахло сигаретным дымом, ментолом и шоколадом. Римус терпеть не мог запах сигарет, но любил шоколад. И, кажется, Сириуса.