haunted home

Кроссовки шлёпают по лужам, нарушая мерную тишину окраины города. Поток воды с неба превращает сумерки в мрачную ночь. Редкие деревья и поле по обоим сторонам от узенькой асфальтированной дороги почти что сливаются с тьмой вокруг. Каждый силуэт, каждая тень, которая то и дело мерещится в этом мраке, напоминает жуткого призрака или демона, пришедшего по душу грешного человека.  Ага, конечно. Таким представляли его поток мысли дети из города, когда Нил спросил у них о большом заброшенном доме на окраине? Если так, то они прилично ошиблись в расчётах.  Дождь, конечно, действительно льёт как из ведра. И кроссовки, которые Нил тщательно высушит часов, этак, за двадцать, действительно промокли насквозь. И не видно, сука, вообще нихрена. А ещё эти ебучие ямки и трещины в асфальтированной, наверное, века три назад дороге.  Но никаких призраков, демонов, скелетов и монстров нет. Только демон-отец, его люди-монстры, собственные скелеты из шкафа и призрак матери, полгода как без перерыва дышащий в спину.  Но даже эти ребята, стоит надеяться, в такую погоду никуда не сунутся. Как, интересно, отреагировала бы мелкая девчонка из той самой городской компашки, посмотревшая на Нила большими глазами и спросившая, не снимает ли он челлендж «24 часа в заброшенном особняке убийцы», если бы он сообщил ей, что уже прошёл такой челлендж, только длился он без малого девять лет?  Нил невесело хмыкает себе под нос, представляя её недоумение, и останавливается, чтобы попытаться мокрыми руками вытереть настолько же мокрое лицо. Ливень за прошедшую минуту, кажется, стал ещё сильнее, и теперь грохочет по дороге и веткам деревьев с внушительной силой. Если верить инструкциям детей и собственным навыкам выживания, то выходит, что до Дома С Призраками осталось всего ничего.  Исходя из жутких историй, которые ему успели рассказать те же дети (Нил прослушал половину), дом был заброшен давно, потом его кто-то купил, а потом они тоже съехали и забросили дом снова, но не продали. Поэтому там может быть вода и газ. А большего и желать не надо. Нил крепче прижимает к себе спортивную сумку и достаёт из кармана мятую карту местности, пытаясь прикрыть её от дождя всем, чем можно. Он успевает только включить фонарик и кинуть на неё последний взгляд, прежде чем бумага грустненько размякает прямо в руках от потока воды с одежды, волос и неба.  Смяв её в кулаке и запихнув обратно, Нил оглядывается вокруг и чертыхается.  Нужный поворот оказывается тропинкой между полем и опушкой леса. Тропинкой, целиком и полностью состоящей из размокшей, отвратительной, гадкой грязи.  Стиснув зубы, он отважно делает шаг вперёд. Кроссовки жалко хлюпают, наполовину потопая, и наполняются грязью в тех местах, где ткань протёрлась до дыр. Нил мысленно прощается с этой парой, уже представляя, как будет добираться до города за новой, если это была его единственная. Проходит всего несколько минут, даже если кажется, что вечность, и тропинка упирается в высокий забор из тёмного металла, увенчанный острыми пиками. Это смотрелось бы величественно и угрожающе, если бы на месте ворот не зияла пустота. Нил, каждой клеткой кожи стопы чувствующий ебучую грязь, не медля проходит внутрь, на территорию. Вглядываться в сомнительную красоту здания времени нет, да и видимость за прошедшее время не улучшилась, поэтому он просто пропускает дворик и, взобравшись по деревянным ступенькам крыльца и для проформы дёрнув за ручку входной двери, достаёт отмычки и расправляется с препятствием. Внутри дома тихо. Дождь чересчур громко стучит по крыше и навесу над крыльцом. В кромешной темноте кажется, что Нил попал не в простую, даже если винтажную, заброшку, а в самую настоящую пещеру, из недр которой вот-вот полетят летучие мыши. «По одной из наших легенд в этом доме живёт семья вампиров, — сказала одна из девчонок в городе, хлопнув в воздухе огромным пузырём жвачки. — Типа как в «Сумерках». Прикольно, на мой взгляд. Но ты не жди такой особняк, как у них. Наш достаточно стандартный». Нил в душе не ебёт, какой там дом был в этих «Сумерках». Не касаясь руками, он стаскивает уничтоженные кроссовки вместе с носками, мысленно хороня и то, и другое, и становится голыми ногами на паркет. Одна дощечка скрипит, нарушая умиротворённую тишину дома. Он щёлкает мокрым фонариком, и тут же поднимает одну ногу, уходя с пути одинокого таракана. В потоке яркого белого света видны летающие по комнате пылинки. Нил прослеживает лучом старый бурый ковёр на полу, пропускает резной дубовый стол в глубине комнаты справа, видит сервант и комод, замечает проход на кухню. Все стены тут обклеены обоями в цветочек, такой же, как на половине фарфоровой посуды 60-х. Миленько, без особого восторга думает Нил и переводит фонарик на левую сторону.  Взгляд тут же падает на диван. Большой, коричневый, подранный по бокам, с тремя декоративными подушками (в тон обоям, как очаровательно). Нил не спал на диване уже около месяца. А на чём-то мягче дивана с тех пор, как умерла мама.  Внезапно весь остальной интерьер уже не имеет значения. Никакие шкафы, тумбочки, столики, картины, вазы, ковры, даже телевизор — от законных владельцев, не иначе, — и проигрыватель для пластинок в углу. Усталость наваливается с кошмарной силой. Почти сутки без еды и двое без душа напрочь теряются перед желанием просто упасть и уснуть. Нил только снимает мокрое худи и штаны, оставляя относительно сухую футболку и натягивая сухие шорты, оставшиеся после летнего сезона. И падает на диван. Пружины отчаянно скрипят, нарушая монолитную тишину дома, а взметнувшаяся вверх пыль заставляет закашляться так, что Нил чуть не выплёвывает лёгкие.  Стоит ему и пыли улечься, напряжённые от долгого бодрствования мышцы начинают приятно ныть.  Нил выдыхает.  Он жив. Он в порядке. Уже 3137 дней он не Натаниэль Веснински. У него есть крыша над головой и диван. Одна спортивная сумка. Один пистолет. 6 патронов. 300 тысяч долларов. Три пары белья. Четыре футболки. Двое штанов, с учётом мокрых. Худи, мокрое. Мастерка, сухая. Четыре пары носков, без учёта испорченных. Ноль пар обуви, без учёта испорченной. Чекушка водки. Рулон бинтов. Одна таблетка аспирина. 8 таблеток активированного угля. Девять сигарет. Одна зажигалка, сломанная. Бутылка воды. Паспорт на имя восемнадцатилетнего Нила Джостена. Водительские права на имя Нила Джостена. Два фруктово-ореховых батончика Nature Valley. Пока что он в безопасности.  Нил плотно прижимается к спинке дивана, кладёт пистолет под подушку с цветочками, накидывает на плечи сухую мастерку и, притянув к себе сумку, последний раз осматривает гостиную-столовую. Паркет скрипучий, и пройти по нему незамеченным будет трудно — это минус. Есть ковёр, который смягчит шаги, — это плюс. До входной двери метров 5, что достаточно много, — минус. До прохода к лестнице на верхние этажи метра 3, туда добраться быстрее — плюс; не учитывается, потому что территория не изучена. На стекле позади стола трещина, так что при случае его можно разбить, — плюс. Если сделать это, то потом придётся мириться с холодом — минус.  Прогноз не самый приятный, но погода выигрывает Нилу время.  Можно спать. Он в порядке.  Он в порядке. Он в порядке. Он в порядке. Он в порядке.  Нил запихивает голые ноги под вторую подушку, бордовую в цвет ковра и вельветовую, и выключает фонарик, погружаясь во тьму.

***

Стук в дверь. Нил знает, что это за стук. Так стучит в дверь мама, чтобы предупредить о том, что отец идёт. Он подскакивает мгновенно. Сердце оглушительно колотится, словно эхо этого стука. Чёрт, он, наверное, уснул не там, где надо, не в своей комнате, и это кошмарная ошибка. Отец сможет его догнать, найти и схватить, потому что вокруг нет ни одной двери. Если только не спрятаться. Нил уже слышит шорохи и негромкие разговоры. Они гудят прямо в ушах, невыносимо, кошмарно близко. Он подскакивает с места и мчится прочь, прижимая к себе все вещи. Лишь бы скрыться, лишь бы снова стать невидимым, лишь бы только его не нашли. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Он же сидел тихо, он же скрылся, сбежал оттуда. Этого не может быть. Не может быть. Не может быть. Его теперь раскрыли. Горло и грудь раздирает болью, и он бежит прочь оттуда, куда угодно, только бы подальше. На глаза попадается лестница, и Нил ныряет под неё, придвигаясь к стене и прижимая голову к груди. Надо забиться в самый узкий уголок и замереть. В темноте, среди непонятных вещей и коробок его будет не видно.  Он зажимает рот рукой, чтобы не слышно было хрипа, и изо всех сил пытается дышать носом. Хоть как-то сделать вдох. В ушах звенит, а рёбра болят так сильно, что Нилу кажется, будто они разорвутся. Сердце стучит яростно и быстро-быстро-быстро, одновременно с часами где-то непонятно где. Это отсчёт. Часы считают последние секунды его жизни. Его поймали, поймали, поймали, поймали. Нет. Нет, это не всё, ничего ещё не закончилось. Тут есть лестница, сейчас ночь, он спрятался, коробки с вещами его закроют. Всё в порядке всё в порядке всё в порядке всё в порядке всё в порядке Ступенька где-то наверху противно скрипит. Нил борется с желанием зажмурится и с невозможностью сделать нормальный вдох. Сейчас придёт отец. Всего пара шагов, один взгляд под лестницу, и он схватит Нила и потянет в подвал, и мама не сможет его остановить. Нил чувствует на языке металлический привкус крови и крепче прижимает к себе пистолет. Пистолет? Откуда у него пистолет? В доме Мясника огнестрельное оружие используется только в крайних условиях. У него просто не может быть пистолета, это невозможно, только если… Он не в Балтиморе. Воздух врывается в лёгкие. Нил жадно хватает его, цепляясь пальцами за футболку, и дышит, дышит, дышит  Он не в Балтиморе. Ему не пять, и отец не поведёт его в подвал изучать анатомию на свежеразделанном мужчине.  Он не в Балтиморе. Он не в Балтиморе. Он не в Балтиморе. По руке ползёт крупный паучок, едва видимый в почти кромешной темноте коридора.  Это точно не Балтимор. Паркет другой, не лакированный. Путь от гостиной до лестницы на второй этаж гораздо короче, а сама лестница проще. У них в доме нет дедушкиных часов. В Балтиморе не может быть столько пыли и уж точно не может быть пауков, потому что дом два раза в неделю вылизывают сверху до низу горничные.  Нил бы засмеялся, если бы хватило сил. Блять, это всего лишь паранормальные особенности заброшенного особняка, а не люди отца с ним во главе. Чуть дальше по коридору вправо с мерзким тонким звуком приоткрывается дверь. Каждая мышца только что расслабившегося тела напрягается вновь. Нил силой подавляет затихшую было панику, удобнее перехватывая пистолет. Очертания двери — наверное в туалет или что-то такое — видны чётко, ему не мерещится. Из людей отца, если они всё-таки как-то его нашли, на такие вещи способна только Лола. Именно ей нравится «подстерегать добычу», «выжидать в укрытии», «завлекать в ловушку». Если они действительно здесь, то как пробрались внутрь?  В животе скручивается узел, и Нил осознаёт, что не проверил дом на наличие заднего входа или каких-то других возможных способов войти.  Дверь открывается всё шире и шире, а потом вдруг с грохотом закрывается. Нил вздрагивает и тут же чувствует невероятное облегчение. Это призраки. Или вампиры, или демоны, или скелеты, или феечки, или кого там ещё называли дети из города.  Это просто такой дом. Сквозняки и тому подобное. Позволив себе подышать несколько минут, Нил осторожно пересаживает паука со своей руки куда-то в сторону и медленно, тихо встаёт, на всякий случай не опуская пистолет. Никто не выпрыгивает, никто не пытается его схватить, никто не стреляет в него. Всё так же тихо, немного плавая в усталости после панической атаки, Нил возвращается к дивану. И удивлённо замирает. Все подушки, миленькие, в цветочек, с дивана исчезли.  — Что за хуйня? — озадаченно бормочет себе под нос Нил. Это очень странно, но ещё и немного обидно, потому что он уже настроился спать на них. Особенно хотелось отогреть промокшие босые ноги. «Люди, которые приходили изучать дом, говорили, что мебель там двигалась сама по себе, — ровным голосом, словно читая лекцию, поведал ему мальчик из компании. — Так что все решили, что это призраки». На что другой ответил: «Я тебе говорю, это не призраки. Они не могут касаться вещей. Правильно говорить: полтергейсты». Первый мальчишка тут же отвлёкся на своего друга и забыл про Нила: «Нихера, мужик. Это призрак. Полтергейсты — это типа демоны, которые селятся в домах. У нас просто призраки». Они продолжили спорить между собой, а та девочка, которая болтала про «Сумерки», сказала: «Это могут быть и невидимые вампиры. Они тоже могут двигать вещи физически и издавать звуки. Короче, если тебя укусят, укуси и меня тоже. По-моему это прикольно». Сука, думает Нил, кто бы тут ни обитал, не может быть, чтобы подушки исчезли совсем. Так что Нил осматривает диван по бокам на предмет сбежавших подушек и, ничего не обнаружив, ставит колени на диван, переваливаясь через спинку, чтобы посмотреть с обратной стороны.  Что-то под обивкой щёлкает, и Нил обоими коленями проваливается вниз, больно ударяясь лодыжками о деревянный каркас и врезаясь носом в спинку. Он матерится себе под нос и, выбравшись оттуда, как можно скорее отходит подальше. Подушки не находятся. Нос и лодыжки болят. Диван сломан.  — Это было первое нормальное место для сна за месяц, — говорит он вслух, только вполовину серьёзно обращаясь к дому. Хер знает, есть ли тут реально что-то, но если всё-таки есть, то, может, оно услышит. Ответом ему становится тишина и мерное тиканье часов из коридора. Может быть всё это Нилу померещилось? Он не в первый и не в последний раз забывает, где находится сразу после сна. Слуховые галлюцинации, вызванные усталостью, паранойей и недосыпом заходят не менее часто.  Пропажа подушек и поломанный диван не имеют большого значения. Мало ли. Всякое бывает.  Но если вдруг это нечто всё же существует и настроено серьёзно, или сбылись худшие опасения Нила… Лучше ему не спать.  Не то чтобы сейчас это возможно — спасибо, паранойя — но лучше не терять бдительность. Нил вздыхает и проходит к столу, намереваясь сесть. Но внезапно проваливается и падает на задницу, краем глаза увидев, как стул слева со скрежетом отодвигается.  Нил моргает. Так не пойдёт. Он встаёт и пытается сесть снова. Стул совершенно бесстыдно и абсолютно очевидно отъезжает в сторону, и Нил снова оказывается на полу. — Прекрати, — говорит он стулу. Тот, как и полагается стульям, молчит. Нил замирает, выжидает несколько секунд, а потом кидается на стул в третий раз. В этот раз он растягивается на полу во весь рост, а стул неподвижно стоит в полуметре.  Такое просто не может померещиться. — Что, и посидеть уже нельзя? — задаёт Нил вопрос в воздух, потирая плечо, пострадавшее от падения. — Я не собираюсь ничего красть, если тебя волнует это. Просто хочу переночевать и пожить здесь недолго. Его голос звучит чересчур громко в темноте пустого дома. В ответ доносится только равномерное тиканье, издаваемое, кажется, самой ночной темнотой. Стул так и остаётся стоять посреди комнаты, не сдвинувшись ни на дюйм.  Каким-то седьмым чувством Нил понимает, что дом (или что тут водится) с ним не согласился, и пытаться сесть на стул больше не стоит, если не охота падать. Диван сломан, подушек нет, стулья от него отказываются. Нил повторяет себе это ещё раз, борясь с желанием ущипнуть себя за руку: для него это не работало, и кошмары из реального мира так и не исчезали. Покачав головой, он решает не пытаться войти в контакт с местными «силами» и разобраться с утра. Он следует обратно к лестнице на второй этаж, только на пятую часть опасаясь застать там кого-то из людей отца. Позади вдруг что-то хрустит, и Нил оборачивается, замерев в дверном проходе. Гостиная пуста и заполнена темнотой. Ни силуэтов тебе, ни теней, ни призраков, ни мясников. Нил заставляет себя успокоиться. Он оборачивается и с размаху врезается лицом в резко захлопнувшуюся дверь. С губ слетает стон боли, Нил прижимает одну руку к ушибленному носу, а второй касается брови, чувствуя как начинает стекать на веко кровь. Почти в слепую он пытается дёрнуть за ручку проклятой двери и длинно материт дом, когда та не поддаётся. — Ебучий сарай, — бормочет Нил, едва успевая перепрыгнуть дёрнувшийся ковёр по пути на кухню. — Да что я тебе сделал-то?! От крови начинают липнуть ресницы, а лоб нещадно печёт от удара. То ли наощупь, то ли по чистой интуиции он пробирается через гостиную-столовую и устремляется к раковине. Вода из-под крана начинает хлестать под таким напором, что Нила окатывает с головы до ног не хуже уличного дождя, попадает в рот и в глаза. Он давится и кашляет, хватая воздух хотя бы для того, чтобы заново обматерить хибару. Чудом дотянувшись до крана вновь и остановив начало затопления, он хрипит и промаргивается.  — За что, блять? Я ничего не брал, ничего не ломал, не собираюсь тут видео снимать или тусовки какие-то устраивать! Я вообще нихрена тебе не сделал! Понятно теперь, почему от тебя съёбываются все жители. Ты не призрак и не вампир, а просто уёбище. Чуть выше слышится тихий скрип, и Нил быстро отпрыгивает, едва успевая уйти с пути груды выпавшей из полки керамической посуды. Осколки разлетаются по всей кухне, и он, наполовину ослеплённый водой и кровью и наполовину гневом, наступает на острый кусочек, кусая губу от боли.  Звон, только что огласивший весь дом, стихает. Только несколько крупных кусочков супницы с узором крутятся по паркету.  Нил пялится на образовавшийся бардак, не в силах сказать ни слова. Это фирменное невезение, целенаправленно гоняющееся за ним всю жизнь на пару с отцом, не иначе.  Если он сейчас же отсюда не уберётся, то просто спалит дом нахер. Прихрамывая, Нил аккуратно обходит оставшийся фарфор и, добравшись до своей сумки, вытягивает оттуда пачку сигарет с зажигалкой. Может, всё же стоит спалить?  Он откидывает эту мысль, только задумавшись о холоде и дожде на улице, хватает ещё мастерку с дивана и точно так же медленно ковыляет к входной двери. В тайне радуясь тому, что хотя бы она открывается, Нил выходит из дома, напоследок бросая короткое: — Псих. Дом никак не реагирует, будто выключенный. Нил вышел оттуда, и вся потусторонняя хрень осталась позади.  Ну и правильно, думает он, но на всякий случай садится не под козырьком на крыльце, а чуть ниже на мокрых ступеньках.  Дождь заметно стих за ночь и, оглядевшись, Нил замечает, что за верхушками леса уже сереет рассвет. Зябко поёжившись, он пихает в зубы сигарету и поднимает раненую ногу. В полумраке видимость так себе, но белый осколок, к счастью, не вошёл глубоко под кожу. Поджав губы, Нил жмурится и выдёргивает его. Капли из устроенного Домом душа под раковиной стекают по лицу и за шиворот. Нил кое-как отряхивает волосы и поджигает сигарету, затягиваясь. Серый дым струится вверх, идентичный серости туч на светлеющем небе. Запах жжёт нос и сердце. Что бы подумала Мэри, если бы увидела его, мокрого, грязного, жалкого с рассечённой бровью и без ботинок, прямо сейчас?  Вероятно, добавила бы синяков к шишке на лбу, решает Нил, зная, что прав.  Однако он жив, а она — нет, даже если запах жжённого табака напоминает её серьёзное, даже суровое лицо.  Резкий порыв ветра уносит дымок за забор, при свете утра оказавшийся высокой готической изгородью, и прочь в лес.  Хорошо было бы уметь перемещаться так же быстро и неслышно. Чтобы в конечном итоге добраться до места, где не нужно бежать. Нил выкуривает две сигареты, а потом просто молча смотрит на шумящий лес, пока ночь, наконец, не уступает место утру окончательно, и только после поднимается. Утром все потусторонние штуки по идее засыпают. Теперь-то ему удастся нормально отдохнуть. Хоть на поломанном диване, хоть на ковре — вообще похуй.  Он дёргает за ручку двери. Та не поддаётся.  Он дёргает ещё раз, и ещё, и ещё, и ещё, так и не достигая результата. Стихший гнев поднимается обратно. — Да что тебе, нахрен, от меня нужно? — почти кричит он дому. Ответа, как и прежде, не доносится. Однако Нил замечает справа в окне какое-то движения. Он мгновенно кидается туда, надеясь застать того, кто за всем этим стоит, но внутри видит только кусочек кухни, стол из гостиной и шесть стульчиков вокруг. Вместо этого на оконном стекле, побитом сверху, появляется мутный прямоугольник, словно кто-то подышал тёплым воздухом. Нил, словно завороженный, наблюдает, как вырисовываются на стекле угловатые символы. Потом до него доходит, что написаны они задом-наперёд и, прищурившись, читает по одному Правда Требуется время, чтобы вспомнить свой вопрос и соединить его с ответом, и Нил хмурится, осознавая смысл. Дом требует правды? Это какой-то бред. Блять, может тут когда-то священник умер и теперь одержимо заставляет каждого встречного исповедоваться? Нилу есть в чём, да только хер он станет это делать. Он прикусывает язык, чтобы не произнести этого вслух: как бы черепица на голову не прилетела — и говорит только: — Не буду я тебе ничего рассказывать. Можешь вернуть мне вещи, и я уйду, если не хочешь открывать. Слова таят на стекле. Прямо у Нила на глазах муть возобновляется из ничего, и появляются новые символы. Это слово Нил узнаёт сразу же. Нет — «Нет»? Ты издеваешься? Ты получил своё — я ухожу. Теперь ты и мою сумку возвращать не хочешь?  Он без сумки не выживет. Там деньги, документы, аптечка. Вся его — Нила Джостена — жизнь хранится там. Это уже просто абсурдно. «Нет» растворяется точно так же, как и «правда». Ничего нового на смену не приходит. Нил стоит столбом перед окном, почти отчаянно надеясь, что там появится хоть что-то, но тщетно.  На ругательства не остаётся сил. Нил опускает голову, окидывает взглядом свои мокрые ноги и бездумно бормочет: — Верни хотя бы обувь. Откуда-то сверху всего в паре дюймов от него падает грязный рваный кроссовок. Один.