Благоприятный исход

— Ты бы влюбился в меня? — сиплым, едва слышным голосом. На самом деле, Шуичи тот ещё чистюля. У него всегда аккуратно заправлен небольшой тёмно-зелёный диванчик, который почти никогда не раскладывается. Светлые полы, и если лечь на них, можно услышать слабый запах лавандового порошка. Засушенные цветы нашли себе место на молочной полке рядом с пыльными детективами. Он давно их не брал в руки. То ли времени нет, то ли читать в десятый раз уже не так интересно. — Что? Ты идиот? — Кокичи шутливо отодвигается, легонько вмазывая парню ладонью по лицу. Шуичи зависим от запахов. В его шкафу всегда валяются саше для белья с ароматом табака и ванили, где-то раскиданы свечи с уловимой корицей, но сердцу любимей диффузоры с еловыми шишками. Сегодня в комнате уловим лишь запах жжёной травы и сырости, вперемешку с любимым парфюмом Кокичи. Если Сайхара правильно слышит, верхние ноты — грейпфрут и апельсин, чарующие и сладкие, отталкивающие и горькие. От него пахнет взрослым, статным мужчиной в вычурном костюме, с дорогими часами и большим состоянием. Это совсем не вяжется с образом одиннадцатиклассника перед ним, с фиолетовыми, у корней черными, рассыпчатыми волосами, большими глазами, подчёркнутыми подводкой, тоннелями в виде сердечек в ушах и милой детской улыбкой. — Ну, если бы я не был парнем, — он бы вряд ли смог спросить такое, но выкуренный на двоих косяк придаёт напускной смелости. — Просто ответь, без шуток. — Если бы ты был девушкой, то давно моей, — он смеётся, но говорит правду, смеётся, пытаясь скрыть звериное биение в груди. Ищет, куда спрятать глаза, потому что боится… Боится влюбиться в этого парня. В слащавого, робкого, вечно заправляющего свои волосы, заботливого и чересчур нежного. Влюбиться в парня для Кокичи — потерять всё, что у него есть. Обратить родителей на счастливую без внуков старость и потерять с ними всякий контакт. Он боится представить, как держит огромную мужскую руку вместо худенькой ляжки в чулках, боится вдыхать запах ментола и кедра, вместо любимого цветочного. Ведь влюбиться в парня для Кокичи — это потерять достоинство и уважение в глазах близких, стать слабым и потеряться в чужих горячих касаниях, в сильных руках, уткнуться и плакать в твёрдую грудь. Это значит проглотить все убеждения и принципы, поддавшись гадкому соблазну в неизвестное будущее. — А ты? — Ома хочет думать, что спрашивает забавы ради. — Я не против влюбиться в парня, но только не в тебя, — Шуичи недолго думает над ответом. Ведь влюбиться в Кокичи — значит потеряться в ущелье, в неразгаданной человечеством пещере, в таинственных джунглях, в глубине океана. Это как изощрённый способ мазохизма. Зачем тыкать ножом около вены, если можно её сразу перерезать? Кокичи пленительный, властный, он далеко не подходит под стандарты и идеалы Сайхары. Это не милый щеночек, это болеющая бешенством псина, это гадкий тарантул за крыльями прекрасной бабочки. И если влюбиться в Кокичи неизбежно, то пускай лучше наступит конец света. Потому что влюбиться в Кокичи — значит потерять себя.

*

У Кокичи невероятный, заливистый смех, словно рожь на перекатывающихся лучах солнца, который будоражит сознание, кутает в мягкий флисовый плед и обнимает сзади. На него забавно смотреть исподтишка, отрываясь от учебника. Шуичи заметил одну закономерность — если парень смеётся, то моментально смотрит в сторону Сайхары, ищет взглядом, надеется, что он смотрит в ответ. — Ты со мной вообще? — Кайто толкает соседа в плечо, освобождая от воодушевлённых мыслей. — Да, извини, задумался, — резко выдыхает, едва-едва выпуская из носа воздух. У Шуичи изголодавшийся, томный, изнеможённый невесть чем взгляд, бегающий из одного конца комнаты в другой. Он словно сидит на тоненьких иголках, разрывающих молодую молочную кожу в мясо, отчего и не может полностью расслабиться. — О Кокичи? — парень неловко улыбается, мысленно извиняясь за то, что влезает не в своё дело. — Он сегодня красивый. — Да как всегда выглядит, вроде, — это настораживает. Резкий интерес к человеку, при упоминании которого ещё несколько месяцев назад у Шуичи кривилось лицо, вызывает недоумение. У Кайто с Омой уважительное, приятное общение одноклассников, потому он никогда и не высказывал что-то против, в отличие от Сайхары, убеждённого, что это маленький дьявол, по ночам искушающийся плотью ни в чём невиновных детишек. — Да нет же, чокер нацепил, волосы уложил, — и улыбается как идиот. Как самый настоящий придурок, не стесняющийся чужих глаз, не боящийся, что кто-то заметит, как у него подтекает крыша. Как его мажет от этого тяжёлого, неподходящего аромата, от небольших сухих губ, от фиолетовых линз. — Заканчивай траву курить, совсем на дебила уже похож, — Кайто, включив мамочку, пыхтит и что-то говорит о влиянии даже самых лёгких наркотиков на мозг, и вообще… «Лучше бы бегал по утрам». Шуичи не по себе от собственных ощущений. Он осознаёт, что здравый смысл медленно вытекает из каёмочки. Кокичи привлекает его внешне, но если брать больше, от его вида хочется скулить, утонуть в заводях, лечь звездой перед несущимся навстречу поезду, лишь бы выбросить из головы каждую подмеченную деталь. Он боится плавать, потому что знает, что может утонуть. Но влюбиться в Кокичи — значит утонуть со стопроцентной вероятностью. Он язвительный, вечно спорит. Вероятно, Ома из тех, кто надевает шапку при маме и снимает сразу же, как выходит на улицу. Он улыбается тебе в лицо, но стоит отвернуться, и ты уже чувствуешь, как спину разъедает желчью. — Я так устал, — Сайхара вытирает потные ладони о ткань джинс, уложив тяжёлую голову на парту. — Не парься, ещё два урока, — Момота улыбается во все тридцать два. Откуда в нём столько энергии? — Ещё два, — специально выделяет, продолжая претендовать на должность королевы драмы. Кокичи отчего-то улыбается, смотря на них. Искренне, не выучено, не вымученно. Правда недолго. — Я не против влюбиться в парня, но только не в тебя, — Шуичи недолго думает над ответом. — А что со мной не так? — он смеётся, хотя грудь разрывает от обиды. Хочется рвать на голове волосы, бить кулаками в пол, только чтобы он взял свои слова назад. — Не задавай глупых вопросов.

***

Человек — самое слабое и жестокое существо из всех. Только человек может врать тому, кому, смотря в глаза, хочется говорить нелепую правду. Только человек может беззвучно плакать, когда хочется разорвать себе рот от колкости, несправедливости и ощущения отрешённости. Только человек, в конце концов, может причинить вред тому, ради кого готов разорвать худую, изнеможённую грудь. Может ли Кокичи влюбиться в Шуичи? В немного странного, с перебинтованными от неаккуратности пальцами, с прессующим, хмурым взглядом, в лёгкого, полу-удушающего, в мужчину. А кто ему позволит? Кто погладит по голове, поцелует в висок? Кто скажет: «Я приму тебя любым, сынок»? Импульсивная, агрессивная мать? Может, редко появляющийся в доме отец? А что, если он влюбился в мужчину? Если Ома редко дышит, не может заснуть из-за тревожных мыслей, не смотрит матери в глаза, словно она уже всё знает? А что, если этот мужчина такой дразняще-искушающий, когда исподлобья смотрит, когда втыкает ногти в свои ладони, когда отвечает с показательной не заинтересованностью, хотя кипит от нежности и выдаёт себя взглядом? А что, если они поцелуются? Как и где это произойдет? Кто будет инициатором, а кто робко ответит? Будут ли они снова курить? Вдохнёт ли он носом жжёную траву и лавандовый порошок ещё раз? Кокичи страшно. И, как известно, человеческий страх сильнее любых других чувств. Именно он заставляет разворачиваться на половине пути, зажмуриваться, отгонять глупые мысли. И, как известно, страх нужно побеждать. Чёрт знает, кто это придумал. Гораздо комфортнее было бы просто замкнуться в себе и избегать того, чего боишься. — Алло? Да, мы можем поговорить? — Кокичи рад, что у него завалялось пару косяков. Хочется смеяться во весь голос, пока вокруг всё такое мыльно-медленное, странно-приятное. — Конечно, что ты хотел? — Шуичи зевает, словно он не моментально ответил на звонок, а едва вырвался из сна. — Я так устал, блять, я ничего вообще не понимаю, — он спотыкается, пытаясь доползти до кровати. — Тебе реально плохо или, как обычно, шутишь? Шуичи ловит тревогу, которая нарастает и резко падает, нарастает и резко падает, кружит. Уже чувствует, как голова не держится на месте, а парит в пространстве. — Идиот, ты такой тупой, Шуичи, у меня слов нет, — через телефон слышно, как он хлопает себе по лбу и что-то невнятно бормочет, как при температуре. — Зачем я только тебе позвонил? — Успокойся, я просто уточнил, — вздыхает, держась за ватную голову. — Что случилось? — Мне кажется, что я влюбился в парня и за это буду казнён, — грусть сменяется безудержным весельем, как будто прозвучал самый смешной анекдот, и он расплывается, тает, ускользает в эту пучину радости, смеётся, как не в себя. Как взять себя в руки? Как перестать испытывать тревогу, гнев и нежность к одному и тому же человеку? Рядом с Кокичи неспокойно, но он как блаженная летняя ночь с лёгким прохладным ветром. Рядом с Кокичи страшно, но он как завернуться под одеяло от монстров. С ним всё не так, всё ощущается, как под тяжёлыми наркотиками, всё неясно и неправильно, всё так странно и не поддаётся лечению. Но он — само очарование, совсем не гадкий тарантул, не заноза, не тот, кем его Шуичи привык считать. Он потерялся, запутался, не понимает, чего на самом деле хочет. — Казнён кем? Своим воображением? — Сайхара хочет звучать мягко и доброжелательно, но выходит совсем не так. — Я зря позвонил, — молчит, но не сбрасывает. Молчит так гневно, что судорогой сводит колени. — Прости, конечно не зря, — надо что-то придумать. — Я приду к тебе? Молчит, молчит, молчит. Он молчит. В голове гул, рой бредовых, параноидальных мыслей, сжирающих мозг. Молчит, молчит, молчит. Он молчит. Пожалуйста, скажи хоть слово. Неясное мычание. Может, хотя бы смешок? Молчит. Кровь то закипает, то застывает. И всё это в одно мгновение. — Кокичи? — Я не очень хочу тебя видеть, я вообще не понимаю, зачем позвонил, — расстроенный, это слышно. — Какой-то бред, блять, я никогда не влюблюсь в мужчину! Он сбрасывает, и было бы у Шуичи больше сил, он бы начал заваливать его звонками. Кокичи не влюбится в этого мужчину, потому что он мальчик, который боится прийти к нему даже после отказа. Лживого отказа. Больше сил, было бы больше сил.

***

Влюблённость — это противно. Это что-то вроде липкого, жирного пятна на столе. Это как влажный кашель. Как снег с дождём в ноябре. Потому что влюблённость — это не любовь. Любовь взаимна, не приносит столько боли, не заставляет метаться от одного чувства к другому. Влюблённость в Кокичи — это как допустимый, но нежеланный исход. Как уравнение на две страницы с неправильным ответом. На улицу выходить совсем не хочется, как и отвечать на тревожные звонки Кайто. Он чувствует себя плохим другом, но надеется на понимание. Он вообще, в последнее время, чувствует себя плохим всегда. — Не задавай глупых вопросов. — Я влюблюсь в мужчину, только если станет скучно. Если совсем всё плохо — то в тебя. Зачем он тогда спросил? Зачем позвал, идя на поводу у глупого интереса к Кокичи? Сайхара точно помнит, что они договорились посмотреть фильм, пообщаться, в перспективе начать долгую дружбу. Начали? Да они даже фильм не посмотрели. Обкурились, представили, что находятся в подростковой мелодраме с пластилиновыми, нереалистичными диалогами и ни к чему не пришли. Что он имел в виду под «если совсем всё плохо — то в тебя»? Что Шуичи плохой? Что он тот самый нежеланный, плохой исход? Как Сайхара вообще докатился до этой влюблённости? В какой момент понял, что от чужой улыбки ломаются коленные чашечки, что от мелодичного голоса, читающего параграф по истории, он оказывается в сладко-спокойной яме и мечтательно прикрывает глаза? И как он начал с «я влюблюсь в парня, но только не в тебя», закончив «я не влюблюсь в парня, только в тебя»? На улице, к сожалению, не май месяц, поэтому он застёгивает пуховик, надевает массивные ботинки и берёт с собой только телефон и ключи. Шуичи отгоняет шанс, что Ома не дома, или что его вообще дальше порога не пустят. Он хочет быть для Кокичи тем мужчиной, в которого он влюбится. Хочет быть тем, за кого он спрячется. Тем, рядом с которым будет заливисто смеяться. Напролом всем страхам, разрушая все принципы, он идёт. Может, не так быстро, как хотелось бы, мысленно считая каждый свой шаг и путаясь в сугробах. Но просто идти — уже ничего себе. Он подмечает яркие, пёстрые фонари, украшенные гирляндами. В их городе особенно красивой зимой, в преддверии праздника, когда магазины заставлены игрушками, в центре гордо стоит самая пышная, самая сказочная из всех ёлка, украшенная каждым не поленившимся жителем города. Это что-то вроде традиции: город небольшой, потому они и собираются все вместе, украшая дерево кто чем смог. И если он сделает правильное решение, то на ёлке появится ещё одна, значимая лишь для двоих игрушка. — Алло? Ты сможешь выйти на улицу? Я бы хотел поговорить, — вся решительность ускользает из-под пальцев. — Может лучше зайдёшь? Я не хочу отморозить задницу. — Так даже лучше. Шестьдесят третья квартира?. — Ага. Перед смертью, как говорится, не надышишься. Но если бы у Кокичи квартира не была на первом этаже, он смог хотя бы отдышаться. Его встречает фиолетовая растрёпанная макушка, перемещающаяся с ноги на ногу. Он вообще не мог сопоставить этот образ с парнем, который вчера половину урока конфликтовал со самым строгим учителем, а потом бросался бумажками в Миу, которая и въебать не побоится. — Пароль, — ухмыляется, не пуская даже на порог. — Я идиот, который побоялся прийти к тебе тогда и поддержать, — прячет золотисто-карие глаза под кепкой. — Я не совсем этого ожидал, но будем считать, что ты ответил правильно. У Кокичи пахнет ничем. В его квартире нет души, тепла и любви. Это обычная коробка, с красивой мебелью, с идеально выставленной в линеечку маминой косметикой на комоде. Единственный намёк на предстоящий праздник — это маленькая, размером с его ладонь, искусственная ёлка с одним красным шариком в комнате Кокичи. — Вы не будете ставить ёлку? — Шуичи возмущён, потому что подготовка и ожидание чуда всегда приятнее его наступления. — Моя мать ненавидит всё яркое, поэтому нет, — Ома до побеления пальцев сжимает подушку, потому что ненавидит говорить о своей матери. Они устраиваются на диване, а Кокичи, как самый гостеприимный человек в мире, предлагает чай или кофе, на что получает отказ. — Как она позволила тебе покраситься в фиолетовый? — мысленно спрашивает разрешения, прежде чем коснуться чужих мягких волос. Осторожно так, медленно. — Она и не позволяла, устроила истерику и не разговаривала со мной ещё где-то месяц, — касания ледяных рук приятные, особенно по макушке. Нужно быть только слепым или идиотом, чтобы не догадаться, что между ними нет никаких отношений. Только сожительство. В их доме нет тепла, потому что его нет между его хозяевами. Пазл начинает складываться. — Твоя мама яростная гомофобка, да? Этот вопрос застаёт Кокичи врасплох. Он растерян, моментально мрачнеет и пытается сдержать слёзы. Потому что Сайхара задел самое больное, самую свежую рану. Он точно помнит, как мать обещала выгнать его из дома и забыть, если узнает, что сын окажется геем. — Она убьёт меня, если узнает, что я влюбился в мужчину. — А ты не говори ей. Он проебался. Он должен был сказать: «убьёт, если бы влюбился в мужчину». Шуичи только улыбается, продолжая массировать затылок длинными, тонкими пальцами. Конечно, он понял. Он, может, дурак ещё тот, но не слепой. — И что нам делать? — Кокичи убирает его руку, устало, словно из последних сил. — Ну, если я правильно понимаю, то ты влюбился в мужчину, а он влюбился в тебя, — опять эта улыбка. Как у него только скулы выдерживают? Оме не послышалось? Ему признался в любви человек, ради которого он готов проглотить все свои принципы, поддаться гадкому соблазну в неизвестное будущее? Ему признается человек, готовый потеряться в ущелье, в неразгаданной человечеством пещере, в таинственных джунглях, в глубине океана. Шуичи выбирает самый изощренный способ мазохизма. — У нас всё равно вряд ли что-то получится, моя мать этого не позволит, я уверен, — ну вот зачем, зачем ты всё портишь? — Тебе в июне восемнадцать, если всё сложится, переедешь ко мне, — он обхватывает чужие тёплые руки, пытаясь внушить надежду, в которую верит и сам. — А твои родители? — Они будут только рады. Заставят тебя вместе с ними наряжать ёлку, потому что это вообще не дело. Кокичи много раз представлял их поцелуй. Они должны были быть вмазанными, истощёнными и обречёнными на невзаимность. Но как это часто бывает — фантазии не совпадают с действительностью. Они трезвые, заряженные появившейся надеждой и размытым, неясным, но понятным для обоих признанием. Сайхара почувствовал острую необходимость поцеловать первым. Он уже начал быть для него мужчиной, и теперь должен поддерживать статус мужчины, в которого Кокичи всё же влюбился. У Шуичи мягкие, липкие от бальзама губы. Он весь такой красивый, одурманивающий, тёплый. Не тот холодный, грубый через слово парень. Влюбиться в друг друга — самый благоприятный и ожидаемый исход. Преодолев все сомнения и страхи, они заслужили вот так просто в обнимку помолчать. Молчание приятнее тысячи слов. Невинные касания по впалому животу приятнее жгучих поцелуев.